Первая глава

Силач шёл по лесу. Он шёл уже давно. И лес не раз уже сменился. То шёл по березняку, то еловый лес с его буреломами и сумраком даже в солнечный день, то бор сосновый, где, кажется, облака за сосны задевают, то совсем лес непонятный, где деревья и не осина, и не ольха. И вышел он в том непонятном лесу к озеру. Озеро и не большое, и не маленькое, лежит себе посреди этого леса, облака отражает. С ним ещё два товарища были — Ох и Чих, небольшие такие и до коленки ему не доставали. Так они озеру обрадовались, вперёд побежали, водичкой плескаться начали. Ох приговаривает: «Ох, водичка чистая, ох, сколько ж мы вёрст отломали, а в такую благодать пришли». А Чих босыми пятками по воде шлёпает да и кричит: «Чихал я на все проблемы сразу, коли они такой красотой заканчиваются!».
Силач же озеро глазами обвёл. Немного в одну сторону прошёл, немного в другую да и присел на камень, что на берегу лежал, кулаком скулу подпёр и вроде как задумался. Тут Ох и Чих плескаться перестали и куда-то за спину Силача уставились. Силач тоже оглянулся. А из леса выходила женщина — не то чтобы старая, не то чтобы молодая, а, как бы сказали, «в летах». Силач, как только к озеру пришли, сразу понял, что озеро непростое, и ожидал, что кто-то сейчас появится. Но в жизни слышал он только сказки, потому и ждал не то лешего, не то Бабы-яги — грязной старухи с метлой. А тут к нему женщина шла: хотя без платка, но седые короткие волосы расчёсаны да гладко уложены. Одежда на ней аккуратная, но простая, вроде как сарафан с рукавами, а впереди застёжки (не знал Силач, что такое пальто). Идёт, на трость опирается. Тут Ох и Чих в другую сторону головы повернули, и слышно было, как по воде запрыгали. Силач и туда повернулся. А из лесу на задних лапах кот идёт, да ещё и на губной гармошке играет и пританцовывает — получается, играет сам себе.
Остановились они возле Силача. Кот играть перестал, подбоченился и сказал: «Разрешите представиться — Кот Учёный. А это, — указал на женщину, — Янесса Виктуаровна, — потом немного голос понизил и добавил: — В народе зовут Бабой-ягой. Вы, как я понимаю, к нам после долгого путешествия и не совсем понимаете, где находитесь. Так позвольте рассказать», — оглянувшись на Янессу, сказал Кот.
«Озеро это Озером Истины называется». Ох и Чих как услышали, враз из воды выскочили и, подбежав, к Силачу прижались. Кот продолжал: «И просто так сюда никто не приходит. Или беда, или боль сюда человека ведут. Тот лес, из которого ты вышел, называется Буковый. Может, из него и ещё кто выйдет, и этот, кто выйдет, не совсем добрый будет, но он истине будет в помощь. А пока расскажи нам, расскажи, что тебя на такую дорогу подвигло».

Силач сел выпрямившись, вдаль на озеро поглядел — а может, и за озеро, а может, и ещё дальше.
— С детства ко мне Горе-Злосчастье привязалось, — выдохнул он.
Сильно выдохнул, по озеру даже волна пошла.
Притихли. Ох и Чих головы на кулачки положили, слушать приготовились.
— Родителей я рано потерял, всё «в людях» жил, — продолжил Силач. — Как подрастать начал, всё, что в деревне ни произойдёт, стали на меня валить. Забор ли у кого упадёт, хомут ли пропадёт — всё на меня. Даже раз в пожаре заподозрили. Я ведь им и помогать старался: кому дров наколю, кому воды натаскаю, или вот было — корова в овраг упала, так вытащил. За работу покормят, вроде и спасибо скажут, а смотрят всё равно косо. Боялись, видимо, меня за силу мою. Ну и ушёл я от такой жизни. Правда, та жизнь, которая потом началась, не лучше была.
Пристал я к плохим людям, к тем, что на большой дороге шалят. И в том разбойном деле какое-то время промышлял. Ох, и не по душе мне это было!
Рядом с ногой Силача зашевелился Ох.
— Да, в ту пору Ох ко мне и прибился, — добавил Силач, — а потом он и Чиха позвал, но о том впереди. Пришлось нам как-то всей бандой от погони уходить — князь решил от разбойников лес почистить. Уйти-то мы ушли, не все, правда. А я подумал: может, мне в дружину князя податься? Пошёл в город, князь как раз людей набирал. Решили они меня испытать, поставили бороться с медведем. А я от усердия обе лапы медведю сломал. Ну, думаю, теперь возьмут! А медведь-то князюшкин любимец оказался. Не стал я дожидаться, что мне князь за это придумает, и опять в бега. Иду…
— Вижу, купцы ладью товарами грузят, тюки с берега по доскам волочат. А тут как раз Ох Чиха позвал, а Чих давай приплясывать да горланить: «Начхай ты на то, что было, сейчас жизнью живи!». Тут я к купцам и подошёл: «Что, — говорю, — добрые люди, не нужна ли помощь?». А они все в один голос: «Нужна, нужна, и не сомневайся — заплатим тебе». Ну, думаю, хоть здесь подфартило. Взялся за работу, и песню допеть не успели, а уж все тюки на ладью побросал.
Дали они мне серебра, а я думаю: не испытать ли мне и дальше судьбу? Говорю им: «Не возьмёте ли вы меня с собой, купцы? Я птица вольная, мне что вправо, что влево, что с вами». Они переглянулись да говорят: «Ну, забирайся, отчего ж не взять». Залез я в ладью, на тюки бухнулся да и уснул.
Просыпаюсь и чувствую — что-то со мною не так. Пошевелиться попробовал и понял: связанный я. Кричу им: «Так-то вы мне за работу платите?!». А они отвечают: «За работу тебе спасибо, быстро помог нам ворованное да награбленное погрузить. А теперь мы тебя в рабство продадим, хороший с тебя доход будет».
Закипело у меня в душе: вот она, значит, жизнь какая! Вот как, только жить можно! Злом за добро платят! В рабство! Вот как! В рабство! Эх! Рванулся я, все верёвки порвал — и через борт в реку. Ох и Чих за мной. Проплыли до берега — и в лес. В лесу понял я, как тяжко мне, и пошёл — болит душа, остановиться не даёт. Вот всё шёл и шёл, только здесь на камень и присел.
Ох и Чих, пока он говорил, кивали, и тут опять в сторону леса уставились.
Около леса стоял, и, видимо, уже давно стоял... Как бы его описать? Он был как главнокомандующий или король, но который не хотел бы смущать окружающих эполетами, орденами или бриллиантами на короне. Он оставил парадный мундир в лесу, повесив его на сучок, где-то там же оставил и корону. Он хотел быть попросту «без чинов». Одет он был аккуратно и скромно, у него были короткие седые волосы ёжиком, двигался он не торопясь, и в движении чувствовалось достоинство. Он подошёл к Силачу. Янесса Виктуаровна и Кот Учёный стали ближе друг ко другу и смотрели на него выжидающе.


Вновь пришедший наклонил голову, таким образом поприветствовав всех присутствующих. Он имел сухое лицо, седые, почти белые брови, нос с горбинкой, а на его тонких губах играла ироничная и снисходительная улыбка превосходства.
— Кащей, — представился он, обращаясь к Силачу. — Янесса Виктуаровна и Кот Учёный меня давно знают.
— Кащей? — переспросил Силач и пристальней посмотрел на пришедшего. — А, да. Слышал сказки. Это который бессмертный, который людям враг?
Кащей, не повысив голоса, отвечал ему:
— Ты, Силач, судя по твоему рассказу, грамоте не учён. Коли они тебя все в деревне боялись, так и в приходскую школу, видимо, не пускали — вдруг ты там в полный рост встанешь и крышу головой поднимешь? Или чихнёшь так, что и доска со стены свалится, и окна повылетают.
Чих весело подпрыгнул, но Ох грозно показал ему кулак.
— Так ведь, а, Силач?
Силач низко наклонил голову, ответил коротко:
— Да, так.
Кащей продолжал:
— Тебя, как я понимаю, Янесса Виктуаровна ещё не ввела в курс дела. Ты, видимо, только и знаешь, что ты возле Озера Истины, да и тех, кто к тебе пришёл, просто так на улице не встретишь — говорящий кот, например.
Силач поёжился широченными плечами и кивнул. Кащей обратился к Янессе и Коту:
— Вы сами изложите более подробно то, что Силачу здесь предстоит, или позволите это сделать мне?
Янесса Виктуаровна и Кот переглянулись.
— Видимо, право первого объяснения принадлежит нам, — ответила Янесса.
— Что ж, пожалуйста, — сказал Кащей и отошёл к озеру.
Янесса Виктуаровна сделала несколько шагов к Силачу, который сидел теперь, низко опустив голову. Её трость негромко постукивала по прибрежной гальке.
— Мы видим твою боль, Силач, — начала она. — Сюда и не приходят без серьёзных причин, таких серьёзных, что человек и жизни своей уже не хочет.
Силач ещё больше согнулся, исполинская спина его была напряжена.
— И ты сейчас у этого порога, у этого края стоишь, — продолжала она. — И то, что сейчас произойти должно, будет твоим выбором. Озеро Истины здесь, а истина — это и не мятный пряник, и не мягкая перинка. Нелегко тебе, да, нелегко, но решение нужно будет принимать только тебе.
Она немного прошлась вдоль берега и обратилась к Кащею:
— Есть ли у вас дополнения к тому, что было сказано?
— Почти что нет, — не оборачиваясь, ответил Кащей. Он разглядывал озеро. Солнце уже клонилось к закату, и вид озера изменился. — У меня есть не дополнение, а уточнение. Ведь вы справедливо сказали про боль, которая этого богатыря к нам привела. Так вот, Силач, у меня будет к тебе предложение, и будет оно касаться именно твоей боли.
Последние слова Кащей и договорить не успел. Силач вскочил, схватил два камня, что на берегу лежали, и в пыль их перетёр. После того руки вскинул и крикнул:
— Пожалейте меня, бедного! — и сел прямо на землю, и голову руками обхватил.
Ох и Чих к нему подбежали, на руках повисли. Ох повторял:
— Сейчас пройдёт, Силач. Сейчас пройдёт, родной, — и по ручище его гладил. А потом к остальным обратился. — Что вы тут разговоры да намёки строите! — сказал он с гневом. — Если вы врачи, так дайте лекарство. А если не можете, так так и скажите!
Стало тихо. В этой тишине было слышно, как на озере волны на берег накатывают — эти волны на озере крик Силача поднял. Тут и услышали все спокойный и ровный голос Кащея:
— Лекарства нет. Хороший у тебя друг, Силач, но лекарства нет.
Кащей сделал несколько шагов от озера к Силачу.
— Боль — это, если хочешь, свойство души. Пока душа есть, боль будет. Но, лучше сказать по-другому: боль будет, пока душа такая, как у тебя.
Кащей неторопливо обошёл Силача. Все ждали, что он скажет. Ох и Чих просто замерли. Янесса Виктуаровна слегка покачивалась, опираясь на трость. Кот Учёный сжимал в лапе губную гармошку и совершенно не замечал этого.
— Ох, — вдруг сказал Кащей, — я не могу понять, слышит ли меня твой друг или нет. Поэтому передай ты ему, что у меня есть к нему предложение. Настоящее предложение, сильное предложение, которое может решить проблему, как говорится, «без дураков».
Ох немного испуганно посмотрел на Кащея, полез к уху Силача и какое-то время что-то шептал ему. Силач отнял руки от лица. Кащей стал прохаживаться перед ним.
— Как я уже сказал, лекарства нет, — начал он. — Чтобы объяснить, что я предлагаю, сделаю небольшое отступление. Сейчас ведь не тот век, в котором ты жил, Силач. К Озеру Истины притягивает порой из веков далёких. Люди за это время научились кое-чему. Ты ведь наверняка по причине здоровья богатырского проблем с зубами не знаешь, а у людей эти проблемы есть. И научились они лечить зубы без боли. Вижу, заинтересовался ты. Да, научились. И хорошо это всё продумали. Душа, конечно, не зубы коренные, но и я не зубной врач. Ага, зашевелился, вижу — понимаешь, куда я клоню. Да, Силач, да. Вылечить, как я уже сказал, не могу, да и никто не может. Но чтобы не болело — сделать могу. Смотри.
Кащей подошёл к краю озера и простёр над ним руки. Вода, та, что была ближе к нему, превратилась в лёд.
— Видишь? Только что она колыхалась, менялась каждую секунду, и вдруг она в полном покое — даже ходить по ней можно, даже прыгать, её это не потревожит. Так и с душой твоей будет: покой у неё будет, несокрушимый покой.


— Прекрасная речь и очень наглядный пример, — раздался вдруг голос Янессы Виктуаровны. — Хотелось бы только отметить, что вы, Кащей, сказали не всё. И потому вопрос: какие будут отношения у вас и у Силача, да и не только у Силача, а у любого, с кем вы проделаете эту манипуляцию с его душой?
— А я ничего и не собираюсь скрывать, — ответил Кащей. — Отношения будут подчинённые. Согласитесь, что за всё надо платить, и я вовсе не хотел делать из этого тайну. Перед Силачом будет со всеми подробностями выложена эта возможность, совершенно ничего не утаивая от него.
И тут Силач забормотал. Он поднимался на ноги и продолжал бормотать. Никто не понимал ни слова. Ближе всех стояли Ох и Чих, но по их недоуменным лицам было видно, что и они не понимают. Наконец одно слово было произнесено внятно.
— Боль, боль, боль... — повторял Силач. — Отчего так, что я железо рву и камни в пыль крошу, а душа у меня как птенец неоперившийся — от каждого сквозняка болит?! Нет! Нет! Хватит! Броню ей! Броню! Пусть и ледяную! — и, выпрямившись полностью, совсем уже тихо спросил: — Куда идти?
Кащей ни жестом, ни взглядом не изобразил торжества. Он просто пошёл к Буковому лесу, как бы показывая дорогу. Силач пошёл за ним. Кот несколько раз порывался что-то сказать, но Янесса взглядом одёргивала его. Ох и Чих семенили за Силачом.
Над озером уже спускался вечер. И вдруг Силач остановился, оглянулся на озеро и довольно долго смотрел на него.
— Истина — не мятный пряник, — почему-то сказал он.
Потом снова повернулся к лесу и уже хотел сделать шаг, но снова повернулся к озеру.
— Скажите, — вдруг обратился он к Кащею, — значит, я буду у вас в подчинении?
— Да, — сказал Кащей.
— И мне, наверно, всё равно будет, что истина, а что не истина?
— Да, и это так, — Кащей говорил спокойно и ровно, он действительно не собирался ничего скрывать.
Силач присел на корточки — видно было, что он думает. Кащей не торопил его. Ох и Чих уселись прямо на траве. Вдруг Силач заговорил:
— Конечно, конечно, мне, грамоты не знающему, книг в руках не державшему, не с вами спорить, где мне... Но только душа моя, пока она душа, через боль и обиду всё-таки говорит мне, что замороженной быть не хочет. Да и кем бы я был, если бы всё это надо мною проделалось? Получается — рабом? А это уж нет.
И Силач встав сделал шаг назад. Ох и Чих повскакивали с травы и прижались к ногам Силача. Кот уронил губную гармошку, Янесса Виктуаровна громко прокашлялась, будто собиралась петь.
— Что ж, — сказал Кащей, — прежде всего, это твоё право и твой выбор, Силач. И любой твой выбор достоин уважения. — Кащей прошлся туда-сюда у края леса. — Но позволь мне внести несколько изменённое предложение, — сказал он, подумав. — Не хочешь быть рабом? Хорошо, да и понятно — любому это претит, на что твоя живая душа и указала. Тогда, может, станешь компаньоном, партнёром? А? Боль-то ведь никуда не делась, а броню я тебе теперь предлагаю за совместную работу. Отвечай не вдруг. Подумай. Дверь эту я для тебя всегда буду открытой держать.
После этих слов он развернулся, сделал полный достоинства полупоклон, прощаясь со всеми, и не торопясь удалился в лес.
Силач повернулся к озеру. Сумерки уже начали сгущаться, но озеро будто само светилось. Он не торопясь пошёл к воде. Ох и Чих побежали вприпрыжку и уселись на кусок гранита, который отлетел в сторону, когда Силач крушил камни.
Силач остановился возле озера. К нему подошла Янесса Виктуаровна, тронула его за руку, и они молча пошли вокруг озера. Кот Учёный, который лежал на травке, хотел было привстать — не то сказать что-то, не то пойти вместе с ними, но передумал. Видимо, сейчас ничего не могло быть лучше молчаливой прогулки.