Чуланы памяти

Посвящаю эту книгу моей дочери Юлии.

Ты прошла со мной через всё — страх, боль, бессонные ночи, надежду и новые начала.
Твоя любовь стала моими крыльями.
Твоя сила научила меня снова жить.

Спасибо тебе за терпение, веру и бесконечную заботу.
Эта история — и о тебе тоже.

С благодарностью и бесконечной любовью
твоя мама ;

;

Чуланы памяти

Введение

Есть мгновения, которые разрезают жизнь на «до» и «после» — так остро и беспощадно, словно нож хирурга или росчерк молнии в ночном небе.

В ноябре 2021 года время для меня замерло. То, что раньше казалось естественным, — вдох, движение, независимость — вдруг стало недосягаемой роскошью.
Травма позвоночника.

В какой-то момент мне захотелось поделиться своей историей.
Пишу её не для того, чтобы оправдаться. Я пишу, чтобы освободиться, собрать себя заново из осколков.

Я позволю вам заглянуть в свои чуланы памяти.

Часто представляю свою память как старый дом. В нём есть светлые комнаты — семейные праздники, смех дочери, запах пирогов, первая любовь.

А есть чуланы — там лежат страх, стыд, боль; то, что неудобно держать на виду; то, на что порой сама не готова смотреть.

Когда я начала писать, я просто открывала эти чуланы один за другим. Доставая оттуда воспоминания, я связывала их словами, будто нитью, в одно живое полотно с уникальным узором.

Здесь не будет цельной, литературно выстроенной книги с главами, плавными «переходами». Я не хочу выстраивать из своих историй красивый, идеальный сюжет.

Пусть это будет исповедь.

Исповедь не обязана быть «по учебнику».
Я хочу, чтобы читатель слышал мой настоящий голос — не отполированный до блеска.

Пусть читатель ощутит мою растерянность, мои сомнения, мою веру, мои падения и возвращения.

Пусть будет видно, что я не была героиней. Я была живым человеком, который ошибался, боялся, ненавидел себя, терял надежду — и снова учился дышать.

В этой книге будет только одно правило — честность.

Живая исповедь, которая превращается в путь восстановления.

Я приглашаю вас пройти этот путь вместе со мной — от самого первого крика в роддоме до того момента, когда я снова научилась дышать полной грудью, несмотря ни на что.

Потому что даже когда земля уходит из-под ног, у нас всё ещё остаются крылья. Просто иногда нужно время, чтобы вспомнить, как ими пользоваться.

;

Пролог

Девушка стоит в проёме окна.
Морозная ночь, снег блестит на асфальте. Красота!
Но… она здесь не для того, чтобы любоваться пейзажем.

Перед глазами пробежала вся её жизнь…

;

— Мамочка, идите попрощайтесь с ребёнком.

Неистовый крик разрывает тишину родильного отделения.

— Аааа! Неееетт!!!

И женщина бросается на медсестру, как разъярённая кошка.

В палату врываются санитарки, пытаясь скрутить роженицу. Только после укола успокоительного она обмякла, и её снова уложили в кровать.

— Она не могла умереть.

— Ой, божечки! Лебедева, вы подумали, что ваша дочь умерла? Что вы, что вы… Вы неправильно поняли. Её отправляют в Донецк в реанимацию. Она жива, но во время родов околоплодные воды попали в лёгкие. Состояние тяжёлое, но надежда есть. Вы собирайтесь, поедете автобусом. Адрес мы вам дадим. А девочку повезут на скорой.

Танюшка. Ей уже дали имя. Хотя всю беременность мама мечтала о мальчике Андрее. А старшая сестра, наоборот, дралась с папой: «Не хочу Андрюшку, хочу сестричку!»

Был момент, когда думали назвать младшенькую Андрианой, но здравый смысл восторжествовал.

Татьяна, Таня, Танюшка, Тыковка. Ага, не смейтесь — это уже в зрелом возрасте старшая сестра придумала такое прозвище для младшенькой. То есть для меня.

Итак, буквально с самого рождения нить моей жизни закручивалась то зигзагом, то в узелок, а несколько раз чуть не оборвалась. И это был первый.

Хотя нет. Наверное, первый раз был, когда мама хотела сделать аборт. До этого уже было несколько прерванных беременностей, и папа пришёл к врачу и сказал: «Сделаете Галине аборт — я с вами буду говорить по-другому».

Всё это я знаю со слов мамы, а вот причина нежелания иметь ещё детей мне неизвестна. И сейчас бередить прошлое, наверное, нет смысла.

В общем, негативная программа была запущена. Но у меня был сильный ангел-хранитель. Хотя, почему был? Я и сейчас ощущаю его присутствие.

Ох, и нелегко пришлось моей маме, когда я была в реанимации. Роженицы жили отдельно от своих детей. В большом зале стояло больше двадцати раскладушек. Каждые три часа нужно было бегать в соседнее здание больницы: покормить, помыть, перепеленать ребёнка. Возвращалась и, не успев положить голову на подушку, проваливалась в тревожный короткий сон. Спала не раздеваясь. Это и сном-то назвать нельзя. Так, полузабытьё. Вместо будильника — чьё-то рыдание. Смерть нагло прохаживалась между спальными местами, и неизвестно было, над чьим малышом остановит она свой выбор.

И в таком адском режиме моя мама провела несколько недель. Двадцатипятилетняя, ещё недавно цветущая женщина чувствовала себя как дряхлая измождённая старуха.

И здесь моя жизнь держалась на тоненьком волоске и могла прерваться в любую минуту. Состояние было тяжёлым.

Моё маленькое слабое тельце неоднократно подвергалось облучению. Тоненькие вены на голове истыканы иглами от частых инъекций.

И вот настал долгожданный день выписки. Старенький профессор обнял маму и дал напутствие: «Всё с твоей девочкой будет хорошо. Вот что хочешь делай, но плакать ей нельзя. Хотя бы до трёх лет продержитесь — будет до ста лет жить».

И меня с рук не спускали, холили и лелеяли. Но, как ни старались уберечь, без казусов не обошлось.

Мне ещё года не было, приехали к нам в гости бабушка с отчимом мамы. Однажды он был сильно пьян, а я захныкала. Мама не успела подойти ко мне, чтобы успокоить, как отчим схватил меня и побежал на балкон с желанием сбросить с пятого этажа.

Невозможно даже вообразить, какой ужас испытала моя мама. Не помня себя, она вцепилась в него и смогла выхватить меня. А я уже рыдала так громко, что успокоить было непросто. Понадобилось не много времени, чтобы гости собрали чемоданы и за ними навсегда закрылись двери нашей квартиры.

Конечно, я не могла этого помнить, но по маминым рассказам у меня в голове рисовались яркие картинки. Кадр за кадром. Я и сейчас чётко вижу этот триллер.

Возможно, поэтому я так боюсь высоты. Не зря говорят: «Все травмы — из детства».

Жизнь моей мамы была чередой испытаний. Её детство закончилось в тринадцать лет, когда пьяный отчим, с пылающими похотью глазами, загнал её в угол. «Всё равно будешь моей», — прорычал он, и в руке блеснул нож. Не знаю, где она нашла силы, но она вырвалась. Бежала босиком по заснеженной улице куда глаза глядят. Очнулась в незнакомом доме. Хозяева сразу поняли: случилось что-то страшное. У тринадцатилетней девочки виски были полностью седыми.

Позже участковый уговаривал её мать написать заявление, но у неё был другой план. Она отправила дочь к дальним родственникам — нянчить их детей и помогать по хозяйству. Там было не лучше. Мамин дядя был жестоким человеком. Не нравились котлеты — тарелка летела в неё. Если стол был сервирован неидеально, он мог ударить по лицу. Жена дяди предпочитала не вмешиваться. И только дети души не чаяли в своей няне.

В квартире был чулан, который закрывался изнутри, что было, мягко говоря, странно. Однажды это спасло маме жизнь. Дежавю. Снова пьяный мужчина, разгорячённый похотью, пытался завладеть моей мамой. Дети были дома. Они обхватили отца за ноги и кричали, плача: «Не трогай нашу Галю!» Мама впилась зубами в его руку до крови. Он вскрикнул от боли и ослабил хватку. Этого мгновения хватило, чтобы вырваться и забежать в чулан. Как он ни пытался выбить дверь, она была сделана на совесть. Страшно подумать, для чего этот чулан был предназначен.

Мама до сих пор с ужасом вспоминает этот случай. И каждый раз, когда она рассказывает, я вижу, как она невольно прикасается к губам, будто всё ещё ощущая привкус крови. И снова никто не пожалел, никто не защитил. Её мать просто сказала: «Ну ведь ничего же он тебе не сделал» — и запретила возвращаться домой. Мама нашла убежище у своего дедушки, который, по сути, и занимался её воспитанием. Только там она наконец почувствовала себя в тепле и безопасности.

Мама дала себе клятву, что ни при каких обстоятельствах у её детей не будет отчима. Она всегда боялась, что над нами кто-нибудь надругается, и часто озвучивала свои опасения.

Однажды она посоветовала мне поставить решётки на окна в моей квартире. Когда я отказалась, она пришла в ярость и крикнула: «Вот влезут в окно — тебя держать будут, а дочь твою насиловать!» Это страшное пророчество от мамы звучало как проклятие. Мы ужасно боялись такой реакции, хотя её страхи были понятны.

Позже, когда она стала взрослой, с ней произошла ещё одна история. Парень, влюблённый в неё, пригласил на ужин. Она относилась к нему как к другу, но согласилась пойти, ведь там была и его мама. Никаких предчувствий не было, но утром она очнулась в его кровати и поняла, что случилось непоправимое. Оказалось, парень так сильно хотел её, что придумал коварный план: в вино добавили снотворное. Они были уверены, что, потеряв невинность, она никуда не денется и выйдет за него замуж.

Мама не стала мстить и попыталась забыть эту историю. Воспоминания о самом насилии были плотно заперты в чуланах её памяти. Она говорила, что в противном случае, наверное, сошла бы с ума.

В детстве её часто били. Однажды она взяла без спроса у своей мамы деньги — уж очень ей хотелось что-то купить. Положила их в учебник. Долго мечтала о том, как их потратит, но в то же время жутко боялась наказания. Дедушка всегда учил её, что воровать и обманывать плохо, а своего деда она очень любила. И вот, после долгих сомнений, она всё же решила вернуть деньги, но… О, ужас! Несколько раз перелистала страницы учебника — денег нет. Со страхом в глазах она призналась маме, что совершила отвратительный поступок и очень сожалеет, но денег найти не может.

Моя бабушка Маша работала в колхозе, была заслуженной дояркой, депутатом сельсовета. Пропавшие деньги не сделали огромной бреши в семейном бюджете, но она взяла тяжёлые кирзовые сапоги и избила десятилетнюю дочь. А мамин отчим спокойно наблюдал за этой душераздирающей сценой. И только когда экзекуция закончилась, он рассмеялся: «Дура ты, Машка! Это я вытащил из Галькиного учебника деньги и пропил их. А ты за них готова была убить своего ребёнка».

;

И сколько ещё таких детских обид роилось в маминых воспоминаниях и легло тяжёлым грузом на её сердце. Она решила, что в её семье всё будет по-другому. Всё, что омрачало мамино детство, не должно было повториться в нашем. Детей нельзя бить. У детей должен быть отец. И даже когда папа втихую снял деньги со сберкнижки, пропил их, пьяный упал в сугроб и обморозил ноги, от развода маму отделяла только одна мысль: «Лучше такой отец, чем отчим». Ей казалось, что идеальная среда для счастливого детства — это отсутствие физического насилия в семье.

И мама старалась. В нашей семье жила любовь. Я помню семейные праздники и как мы увлечённо рисовали яркие плакаты к ним. Как мама приходила уставшая после работы, но находила силы шить вместе с нами наряды для наших кукол. Как в доме всегда вкусно пахло булочками и пирогами. А вы когда-нибудь пробовали пирог с рыбой? Да вас бы за уши не оттащили от этой вкуснятины!

А наши семейные прогулки по городу, походы в лес и на рыбалку! У меня даже фото сохранилось, где мне около трёх лет, и я стою с удочкой — рыбачу! Папа тем временем нырял и надевал на крючок маленьких рыбёшек. А я — довольная! Рыбачка Таня.

Помню, как мама с папой называли друг друга «роднуля». Почти шестьдесят лет вместе — и в радости, и в горе.
И я мечтала о такой семье.

Папина жизнь тоже была полна серьёзных испытаний. В юности, во время его практики на шахте, произошла авария. Взрывной волной его отбросило в вагонетку и засыпало углём. Один из шахтёров заметил торчащий из-под угля ботинок. Движение вагонеток остановили, и спасатели подняли папу на поверхность — он был еле живой, с разбитым лицом. В больнице ему буквально по кусочкам собрали нос. Долгое время были видны шрамы, и когда они с мамой прогуливались, прохожие часто обращались к маме со словами: «У вашего молодого человека грязь на носу».

Когда папу выписали из больницы, бабушка его не узнала: лицо было опухшим, а нос — неправильной формы и в шрамах. Только когда она услышала родной голос, поняла, что перед ней её сын. Эта история, конечно, наложила отпечаток на его самочувствие. Была и депрессия, и даже мысли о том, чтобы уйти из жизни. Но знакомство с мамой всё изменило. Это была любовь с первого взгляда. И в календаре их семьи добавились две новые знаменательные даты: 8 сентября — его второй день рождения, когда его спасли после аварии на шахте, и последнее воскресенье мая (День химика) — день знакомства с мамой.

Был ещё один случай, когда мои родители плыли на моторной лодке по реке Лене и попали в шторм. Лодку перевернуло. Папа отлично плавал, а мама — нет. Она сразу ушла под воду. Но отец не растерялся: в воде он снял сапоги и лишнюю одежду, нырнул за мамой, подхватил её и поднял на поверхность. Он помог ей ухватиться за перевёрнутую лодку. Мама умоляла его оставить её и плыть одному к детям: «Хоть ты у них будешь».

«Нет, мы вернёмся вместе», — как можно увереннее постарался сказать папа. Волны захлёстывали лицо, а тело сковывала ледяная вода. Когда силы уже иссякли и надежды на спасение не осталось, на горизонте появилась ещё одна моторная лодка. Моих родителей спасли. Их любовь сыграла в этом чудесном спасении не последнюю роль.

Возможно, именно с того несчастного случая на реке начался отсчёт времени до рокового дня, когда у мамы случился обширный инфаркт. Ей было всего 36 лет. Мне было 12, а сестре — 16. Наша счастливая и беззаботная жизнь резко изменилась. Больше месяца врачи боролись за жизнь мамы. Я помню, как после её госпитализации сидела на краю дивана и смотрела в окно, откуда было видно белое здание больницы. Впервые я, по-детски наивно, обратилась к Богу: «Спаси, Боженька, мою маму, пожалуйста. Как же я без неё?» И произошло чудо. Маму привезли в тяжёлом состоянии поздно вечером, когда у кардиолога уже закончилась смена. Но по счастливой случайности он почему-то вернулся в больницу. Доктор сразу начал реанимационные мероприятия, и это спасло маму.
После выписки мамы из больницы я жила в постоянной тревоге, что в любой момент она может умереть.  Нет, мы не слышали от неё бесконечных жалоб, она не лежала демонстративно с градусником, не требовала круглосуточного внимания. Всё было намного тоньше. Нам с сестрой просто всё время напоминали, что маму нельзя расстраивать. Нельзя спорить. Нельзя громко смеяться. Нельзя обижаться. Нельзя злиться. Потому что сердце.

Слово «сердце» в нашем доме звучало почти как заклинание.

В детстве мне казалось, что слова обладают весом. Одни — лёгкие, как пух. Другие — тяжёлые, как камни. И если человек произносит их достаточно часто, они однажды падают на чью-то жизнь.

Мы с сестрой особенно боялись маминых слов.

У меня довольно рано сложилось представление, что любовь — это не радость, а постоянная тревога за другого человека. Наверное, именно тогда внутри меня поселился страх потери.

Я любила маму до боли. До острого желания всё исправить. До готовности брать на себя вину даже за то, чего не совершала.

И при этом я восхищалась ею. Она умела выживать так, как умеют только женщины, прошедшие сквозь собственный ад. После пережитого в детстве, после болезни, после бесконечной усталости она продолжала работать, готовить, заботиться о нас. Иногда мне казалось, что её держит какая-то нечеловеческая сила.

Но у этой силы была обратная сторона.

Мама верила в плохие предчувствия, в сглаз, в силу слова, в рок. И постепенно мы тоже начали в это верить.

Помню, однажды папа ушёл на рыбалку. Небо затянуло тучами, начался сильный дождь. Мама нервничала всё больше.

— Вот понесло его… Заболеет теперь. Меня заразит.    

А я тогда уже читала книги о позитивном мышлении, пыталась искать во всём хорошее и очень хотела поддержать её.

— Ну почему сразу заболеет? Всё будет хорошо. Нужно позитивно мыслить.

Мама резко повернулась ко мне.

— Позитивно мыслят только шизофреники.

Меня будто ударили. Я начала возражать, говорить, что это неправда, что нельзя так говорить людям… И вдруг её словно прорвало.

Она закричала, что я доведу её до приступа, что я бессердечная, что я спорю с больным человеком. Потом начала выгонять меня из дома.

А я стояла и чувствовала, как внутри всё сжимается от ужаса и вины. Хотя ещё минуту назад просто хотела её успокоить.

В итоге я начала извиняться. Как всегда. Даже когда не понимала, за что именно.

Я не ушла. Села ждать папу. И когда он вернулся — мокрый, счастливый, с рыбой и в отличном настроении — внутри у меня не было радости. Только тревога. Потому что мама была на меня очень обижена. А значит… могло случиться что-то плохое.

Когда-то местный экстрасенс сказал ей:

— Вам нужно осторожнее со словами. Вы можете в гневе проклясть человека.

И мама в это поверила. А вслед за ней — и я.

Теперь, спустя годы, я понимаю, насколько разрушительным может быть страх перед чужими эмоциями. Особенно для ребёнка.

Ты начинаешь жить так, будто отвечаешь за чужую боль. Будто именно от твоего поведения зависит, случится беда или нет. Будто любовь — это постоянное самопожертвование.

И однажды наступает момент, когда внутри уже не остаётся места для собственных чувств. Ты молчишь. Терпишь. Глотаешь обиды. Пока однажды они не начинают душить тебя изнутри.

Так странно: человек может одновременно любить тебя — и ранить, заботиться — и пугать, спасать — и ломать. Эти вещи почему-то умеют жить рядом.

Нам с сестрой пришлось быстро повзрослеть. Все домашние заботы легли на наши по сути ещё детские плечи. Пока наши сверстники гуляли днями напролёт (это были летние каникулы), мы готовили, стирали и убирали. С того момента мы жили в постоянном страхе потерять маму. Мы боялись её расстроить, потому что это могло спровоцировать сердечный приступ.

Как раз в это время у меня появился интерес к массажу. Из-за маминой болезни мне пришлось освоить некоторые приёмы, и мама всегда меня хвалила. Она говорила, что мне обязательно нужно учиться, что благодаря моим рукам она живёт. Эти слова определили мой дальнейший выбор профессии. С годами я набиралась опыта и точно знала, что буду развиваться в этом направлении, чтобы однажды стать профессиональным массажистом. Я закончу несколько курсов, получу медицинское образование, открою свою студию, стану призёром чемпионата по массажу, членом Профессиональной ассоциации массажистов Украины и открою школу массажа.

«Не было бы счастья, да несчастье помогло». Так мамина болезнь стала отправной точкой в моей карьере массажиста, но подробнее об этом я расскажу позже.

А пока страх потерять маму переполнял мою детскую душу. Я лишний раз боялась смеяться, потому что когда-то мама говорила, что сильно смеются перед слезами. Потом одна девочка сказала, что она прыгала в одном тапке и после этого её мама умерла. С тех пор я старалась всегда надевать оба тапка одновременно, чтобы ненароком не накликать беду. А когда узнала, что если номер машины состоит из двух двузначных чисел, сумма которых равна ста, то любое желание сбудется… У меня было одно-единственное желание: чтобы мама была жива. Однажды я увидела такой номер и застыла, как заворожённая. Не могла поверить. Даже написала цифры на песке в столбик и сложила их. Ох, сколько ещё всяких детских «забобонов» и страхов было в моей голове. И с возрастом они не только не уменьшились, но однажды обернулись для меня большими неприятностями.

Со временем мамина болезнь превратилась в своего рода культ. Мама часто манипулировала болезнью, это было по сути психологическим насилием, и мы с сестрой от этого страдали. Однако излить душу, рассказать ей о наших переживаниях ни в детстве, ни во взрослом возрасте мы не могли. Маму нельзя расстраивать. Значит, я буду молчать или врать о том, что может спровоцировать ухудшение её самочувствия.
С одной стороны, я очень сожалела, что не могу вести жизнь среднестатистического подростка. Прогулки допоздна, дискотеки, встречи с мальчиками, спиртное на праздник — всё было под строжайшим запретом.
С другой стороны, это уберегло меня от серьёзных проблем. Мамина болезнь не давала мне пуститься во все тяжкие. Она была вроде предупреждающего знака: «Не влезай — убьёт!»

Я взрослела, мечтала о своей семье и думала, что я-то точно знаю, как создать счастливую семью.

Святки. Считалось, что в эти дни приоткрывается будущее, поэтому девушки гадали на суженого. Нужно было ровно в полночь выйти на улицу и попросить первого встреченного незнакомца назвать любое мужское имя. Так будут звать будущего мужа. В то время я училась в институте и жила в общежитии. Выходить ночью на улицу мне было страшно, поэтому я вышла в коридор. Незнакомца там встретить было почти невозможно, и я пошла по пути наименьшего сопротивления.

— Назови мужское имя! — попросила я знакомого парня.

— Сергей, — ответил он.

— Да не своё! Любое другое!

— Сергей, — снова повторил он.

«Ну вот, теперь придётся ждать целый год до следующих святок», — подумала я. Ведь все правила гадания были нарушены.

Но жизнь — штука удивительная и непредсказуемая. Именно этот Сергей через несколько лет стал моим мужем.

Иногда судьба предупреждает нас очень тихо. Так тихо, что мы принимаем это за случайность.

Нам казалось, что впереди огромная жизнь, в которой обязательно будет счастье. Настоящее. Простое. Домашнее. С запахом ужинов по вечерам. С детским смехом. С семейными фотографиями в альбомах.

Я очень хотела ребёнка. Но внутри жила тревога — вдруг не получится? Я переживала, что не смогу забеременеть: врачи говорили, что загиб матки может затруднить зачатие. Я записалась на приём, но доктор быстро развеял мои страхи. А чтобы наверняка, посоветовал после близости вставать в «берёзку». Что я дисциплинированно и делала.

Результат этих гимнастических упражнений ждал нас через девять месяцев.

Я очень хотела девочку — белокурую, голубоглазую. Муж мечтал о сыне. На УЗИ мы пошли вместе.

— Ну как там? — спросил Сергей.

— Две новости: одна хорошая, другая не очень, — ответила я.

Муж мгновенно побледнел. Перед нами была пара, у которой обнаружили замершую беременность.

— Хорошая новость — ребёнок здоров. Не очень хорошая — это девочка. А ты ведь хотел мальчика…

И тут муж вдруг крикнул, единственный раз за всю нашу совместную жизнь:

— Дурочка! Это и есть хорошая новость! Хорошая!

Имя для дочки Сергей доверил выбрать мне. А если когда-нибудь родится сын, имя должен был выбирать уже он.

Я перебрала массу имён — ни одно не казалось подходящим для моей девочки. И вот в роддоме, после двух дней сомнений, я вслух спросила:

— Ну как же тебя назвать?..

И вдруг — не поверите — я совершенно отчётливо услышала мужской голос прямо у себя над правым ухом:

— Юля.

Это имя ни разу не приходило мне в голову за всю беременность. Но в ту секунду оно показалось самым красивым на свете. Оно прозвучало так ясно, будто уже давно принадлежало ей.

Юля, Юляша, Юленька, Юльчонок.

Птенчик мой. Ты моя радость. Ты моё спасение.

Материнство изменило меня. Нет… правильнее сказать — раскрыло. Всё, что раньше жило внутри тревогой, теперь превратилось в любовь.
Я обожала держать дочь на руках, смотреть, как она спит, слушать её смех, заплетать косички, покупать маленькие платья.

Я очень старалась быть хорошей мамой. Но иногда ловила себя на том, что невольно повторяю интонации своей мамы, её тревогу, её страх за близких. И это пугало меня. Потому что больше всего на свете я не хотела передать дочери тот груз, который когда-то лёг на меня.

Но семейные истории умеют незаметно просачиваться через поколения. Даже когда клянешься, что всё будет иначе.

Дочь любила повторять: «Мама, папа, я — дружная семья!» Но, к сожалению, мой первый брак дал трещину, и для меня это стало большим потрясением.

Однажды ночью мне не спалось, я оплакивала крушение своих надежд на счастливую семью. Посмотрела на спящую дочку, и сердце защемило. Я вспомнила, как недавно Юлечка, рассматривая фотографии, одну прижала к себе, и на глазах у неё появились слёзы. Я подошла к ней и увидела фото, где счастливая Юля на руках у папы. Моя пятилетняя дочурка так же болезненно переживала наше расставание.

Я решила создать свою модель счастливой семьи. Убеждена, что основное в семье — доверительные отношения между детьми и родителями. Контроль нужен, но не тотальный, а умеренный. Ребёнку нужно давать свободу выбора. У него может быть своё мнение, и я буду с ним считаться.

По щелчку поменять укоренившуюся модель поведения не получилось. Было время, когда моя дочь, прежде чем начать серьёзный разговор, предупреждала меня: «Мама, сейчас я буду говорить, а ты не перебивай».

Анализируя мои отношения с мамой, я смогла установить добрые, почти идеальные отношения с дочкой. И это потом, когда я получу травму позвоночника, станет для меня спасательным кругом. Моя девочка, ты спасла меня своей любовью.

С детства мои родители были приучены к труду. У каждого были свои обязанности, и это было нормой. Мамина болезнь не давала нам с сестрой лениться, мы с ней рано повзрослели. И мне хотелось, чтобы у моей дочки было беззаботное детство. Я развелась с её папой, когда ей было 5 лет, это стало для неё психологической травмой, и я всячески старалась продлить её детство.

Однажды мы пришли к моим родителям, и Юля села и протянула ноги с просьбой помочь снять ботинки и тёплые брюки. Я, не задумываясь, помогла ей. А мама долго пилила меня, что я балую ребёнка и что ничего хорошего из неё не вырастет при таком отношении. Вот она в её годы уже овец пасла, огород полола и поливала, обед готовила, и ещё кучу обязанностей выполняла. И даже когда Юля успешно окончила школу, поступила на бесплатное отделение института, который окончила с отличием, открыла онлайн-школу диетологии и т. д. и т. п., мама неоднократно вспоминала ту «ужасную» ситуацию и всё так же была уверена, что баловать детей нельзя — толку из них не будет.

Я это пишу не для того, чтобы очернить мою маму, а чтобы подсветить ситуации, которые в скором времени сложатся в один пазл. Немного терпения, дорогие читатели.

Развод стал для меня тяжёлым испытанием. Я нервничала. У меня пропал аппетит, я сильно похудела. И однажды мой папа обнял меня и сказал: «Ни один мужчина не заслуживает того, чтобы убиваться за ним. Тебе есть ради кого жить. Юле нужна мама. Тебе есть на кого надеяться. У тебя есть мы. Мы готовы поддержать тебя». И в этот непростой для меня период они не оставили меня.

В какой-то книге я прочитала, что нет плохих или хороших событий. Есть те, которые дарят радость, и есть те, которые чему-то учат. Во всём нужно видеть хорошее. И что же хорошего я могла извлечь из сложившейся ситуации?

На тот момент я работала массажистом на дому у клиентов и мечтала о собственном кабинете. Моя свекровь как-то сказала, что если наступила чёрная полоса, не нужно отчаиваться — за ней обязательно будет белая. У нас с ней были непростые отношения, но в этот момент я мысленно её поблагодарила. Выход есть всегда. Иногда он требует лишь отваги пройти через темноту неприятностей, чтобы снова ощутить солнце на своём лице и почувствовать себя счастливой. И я приняла вызов судьбы. Хватит хандрить. Я достойна быть счастливой. А счастливая мама — залог детского счастья.

Я поступила в медицинский колледж. Родители поддержали меня финансово. Помогли купить квартиру, сделать ремонт, купить мебель.

Именно в тот период, когда я оказалась наиболее уязвимой, мама неожиданно изменила свою роль. Она словно вышла из позиции страдающего человека и стала действовать. Все её силы, внимание и энергия были направлены на моё спасение.
И удивительно — в этот период она действительно чувствовала себя лучше. Её болезнь как будто отступила. Возможно, потому, что у неё появилась новая цель, новая ответственность, новый смысл. Она стала не той, о ком нужно было заботиться, а той, кто заботится. И эта внутренняя перестройка дала ей силы.

Я бесконечно благодарна родителям за поддержку. Без них я бы не смогла выйти из той темноты, которая начинала меня поглощать.

Дочку по её желанию я записала в кружок рисования и студию песни и танцев. И у нас началась захватывающая, полная интересных событий жизнь. Я легко влилась в студенческий коллектив медколледжа, несмотря на свой возраст, 32 года. Юлечка училась во втором классе, она неоднократно занимала призовые места в конкурсах рисунков и принимала участие в городских концертах.

Вот что значит позитивный настрой! В этот раз я чувствовала себя победителем.

Белая полоса длилась достаточно долго. Закончив учёбу, я устроилась массажистом в спортзал. Затем я оформила предпринимательство и взяла в аренду кабинет. Я решила на этом не останавливаться: приобрела дополнительное оборудование и открыла студию массажа. Обучила двух девушек и наняла их к себе на работу. Я была очень успешным специалистом. Я любила свою работу, и клиенты это чувствовали.

После развода я долго не могла поверить, что когда-нибудь снова смогу полюбить. Нет, мужчины вокруг меня были. Кто-то ухаживал. Кто-то говорил красивые слова. Кто-то даже казался надёжным. Но внутри будто что-то закрылось.
Я научилась жить без опоры на кого-то. Работала, растила дочь, строила свою жизнь. И постепенно привыкла быть сильной. Наверное, именно тогда я впервые начала уставать. Не физически — душой. Потому что сильные женщины очень редко признаются, как им хочется иногда перестать быть сильными.

И как раз в этот период я встретила своего второго мужа.

Снова святки. 18 января. День рождения моей подруги Люды. Мы сидели за столом, смеялись, разговаривали. И вдруг мне снова захотелось погадать — скорее ради шутки, чем всерьёз.
Я попросила её мужа:
— Назови любое мужское имя.
Он долго думал. Слишком долго.
Я уже начала смеяться:
— Да говори любое!
И наконец он произнёс:
— Костя.

Я скривилась.
— Ну вот, надо же было так долго думать, чтобы назвать такое некрасивое имя.

Тогда оно и правда казалось мне некрасивым.

Костя появился в моей жизни неожиданно.
Позже я всё чаще думала: некоторые люди приходят так странно, будто уже были однажды прописаны в твоей судьбе.

С ним было легко. Спокойно. Он умел слушать. А для женщины, которую всю жизнь больше воспринимали как функцию — дочь, мать, работницу, помощницу — это оказалось невероятно важным.

Рядом с ним мне не нужно было никого спасать. Можно было просто быть. С ним пришла нежность. Такая, о которой не пишут в дешёвых романах.
Я была счастлива и думала, что счастье будет длиться вечно. Но на гребне счастья и удачи удержаться не так-то просто.

В декабре у мамы случился сердечный приступ, и больше месяца она провела в кардиологии. Я разрывалась между работой и больницей. Новый год мы встречали в маминой палате. Я была как выжатый лимон, и мама позволила мне 2 января не приходить. Тогда мне ещё было достаточно однодневного отдыха, чтобы восстановить силы.
Лечащий врач посоветовал обратиться в Киевский институт сердца, и маме назначили операцию на 10 января.
Я уехала с мамой в Киев, а Костя приехал в Шостку из Германии, где он жил. Две недели я была в Киеве, ухаживала за мамой. Спать иногда приходилось на полу возле маминой кровати.

После операции маме дали направление в реабилитационный центр в Ирпене. Мама хотела, чтобы я и туда поехала с ней. Я попросила отпустить меня хоть на денёк в Шостку и обещала потом быть с ней сколько понадобится.
Встреча с Костей стала для меня волшебным лекарством. Юля сразу подметила, что я будто помолодела за день, проведённый с любимым человеком.

Мы с Юлей зашли проведать моего папу, взять для мамы необходимые вещи. И папа предложил мне оставить мою работу и после выписки мамы из больницы ухаживать за ней, а жить мы будем на папину пенсию. Он бывший шахтёр, и пенсия была большая. Я опешила от такого предложения. Говорю: «Папа, маме лучше найти помощницу. Я не могу бросить работу, мы не сможем вчетвером жить на одну твою пенсию. И потом, как же моя личная жизнь?»  Папа был зол. Сказал, чтобы маме про помощницу не говорила.

Я вернулась в Киев, и через день мы переехали в реабилитационный центр. Врачи были удивлены, что я собираюсь там остаться. Меня пришлось оформлять как пациентку, выписали историю болезни, дали направление на обследование и назначили лечение. Нас поселили в двухместную палату со всеми удобствами.

Мама про Костю ещё не знала. А тут часто слышит, что мне кто-то звонит, и я называю его по имени. И она говорит: «Я поняла, что в твоей жизни появился мужчина. Передай ему — пусть потерпит, пока ты со мной».

У Кости было желание снять квартиру в Ирпене на время маминой реабилитации, чтобы я была с ним, а маму буду приходить проведывать. Но я понимала, что маме эта идея не понравится, и попросила его ждать меня в Шостке.

Я вернулась через две недели. А у Кости уже был превышен лимит времени пребывания в Украине. На границе его за это оштрафовали, и теперь минимум полгода нужно было ждать до следующей поездки.

Ну, вы же помните, что плохих ситуаций нет? Так и эта открыла передо мной новые горизонты. Ура! Костя пригласил меня с Юлей в гости в Германию. Это будет моё первое путешествие за границу. Я была в предвкушении ярких, незабываемых впечатлений.

По счастливой случайности у нас с Юлей были загранпаспорта. Когда дочь была студенткой, в магазине к ней подошла женщина и предложила стать моделью. Якобы у неё модельное агентство в Сумах, а Юля — высокая, красивая девушка, по всем параметрам им подходит. С дочкой у меня были доверительные отношения, и я была первой, кто узнал об этом предложении. Для предварительной фотосессии понадобилось купить одежду, чтобы создать несколько разных образов. А главное — туфли на каблуках.

После удачной фотосессии надо было пройти обучение, и в дальнейшем предусматривались поездки за границу на показы мод. Вот тут у меня появились сомнения. Ладно бы Юля была известной моделью — тогда был бы понятен интерес иностранных модельных домов к её персоне. Но я уже давно приняла решение во всём поддерживать дочь. Я постаралась не «включать бабушку», чтобы не рисовать страшные истории, в которых всех девушек таким образом вывозят за пределы Украины и сдают в сексуальное рабство. Я просто поставила условие, что в первую поездку я буду её сопровождать. И мы в срочном порядке начали оформлять загранпаспорта. Когда всё было готово, как ни странно, Юля передумала заключать договор с модельным агентством. Ей было жутко неудобно ходить в туфлях на каблуках. Зато эта история подняла её самооценку. Все сомнения по поводу её внешности были развеяны.

Тогда я ещё могла легко извлекать из любой, на первый взгляд, негативной ситуации что-то хорошее и полезное.

Мы купили билеты на автобус до Берлина. Чемоданы собраны, дата выезда назначена. Но вот вопрос: как об этом сказать маме? Я решила совместить это с поздравлением с 8 Марта; мне казалось, что в праздничной обстановке будет легче сообщить о поездке. Но я не успела: у мамы начался сердечный приступ, и пришлось вызывать скорую. Первая мысль: «Придётся сдавать билеты».

Последнее время мама часто вспоминала, как она ухаживала за мной в детстве, сколько ей пришлось пережить, когда она была со мной в реанимации. И я действительно чувствовала долг перед ней.

Когда приступ был купирован, мама сказала: «Бедная моя доченька, нет тебе ни покоя, ни отдыха со мной». И тут я решилась: «Почему нет? Я как раз хотела вам с папой сообщить, что еду в гости в Германию. Хочу себе сделать такой подарок ко дню рождения».

Я предложила им найти помощницу по объявлению в газете или пригласить на время моей поездки старшую дочь в качестве помощницы. Но они решили, что справятся сами.

И впоследствии, сколько бы я ни предлагала разделять уход за мамой между мной и помощницами (я не решалась назвать их сиделками, потому что в этом названии чувствовалась какая-то обречённость и безысходность), родители категорически отказывались. Но не потому, что могли сами справляться, а потому, что хотели, чтобы в роли сиделки всегда была я.
Дети могут быть друзьями, помощниками, но не должны превращаться в сиделок. Хорошо, что я не забыла об этом, когда получила травму.

Наша поездка была прекрасной. Что может быть лучше проведённых дней с любимым человеком? Я была счастлива.

Теперь мы жили на две страны. Но чаще всего после моего возвращения из Германии мама чувствовала себя плохо, и мне сразу же приходилось окунаться в заботу о ней.

Во время очередной моей поездки в Германию Косте позвонили помощницы его мамы и сказали, что она при смерти и что лучше было бы, чтобы он приехал в Шостку. Мы быстро собрались, и Костя больше суток провёл за рулём. Один лишь раз он закрыл глаза на несколько минут, пока на одном из перекрёстков горел красный свет. Было уже известно, что мама умерла, и Костя хотел хотя бы успеть на её похороны.

Я сообщила родителям, что возвращаюсь раньше запланированного домой и что у Кости горе. И мама тут же попросила, чтобы я пришла утром и помыла её, потому что ей всю неделю было плохо и она не могла помыться.

Я точно знаю, что мама не выдумывала свои приступы. Фельдшеры скорой всегда восхищались её терпением. За 40 лет после первого инфаркта её вены стали настолько тонкими от постоянных инъекций, что иногда приходилось по несколько раз перекалывать капельницу. Мама стойко всё переносила, даже пыталась шутить и подбадривать медиков. Она всегда находила стимул жить: сначала надо помочь детям окончить школу, потом дождаться поступления в институт, выдать замуж, дождаться внуков. Мама нас очень любила. И она не виновата в своей болезни. Как только ей становилось легче, она сразу начинала всё делать сама: и убирала квартиры, и по-прежнему пекла вкусные пироги и булочки, и даже в лес за грибами и ягодами ходила.


Но нас она всегда держала в страхе, что в любой момент может умереть. Когда-то она попросила зятя привезти толстые верёвки для того, чтобы было на чём гроб опускать. Он занимался альпинизмом и имел доступ к очень крепким верёвкам. Именно такие понадобились маме. С тех пор прошло почти 40 лет.

Как-то задолго до очередного праздника мама сказала мне, что если она умрёт, то подарок от неё лежит на второй полке сверху в шкафу. Это было примерно тогда же.

Чем старше она становилась, тем сильнее был страх оставаться одной. После двух операций на сердце наступило короткое облегчение. Жизнь продлили, а качество жизни не улучшилось. Когда мы с Костей решили расписаться, она меня отговаривала и очень переживала, что я уеду к нему в Берлин. Мне пришлось пообещать, что я не уеду насовсем. Костя видел, насколько я утомлена, но не знал, как мне помочь. Позже он сожалел, что не стукнул по столу кулаком и не забрал меня в Германию. Хотя я не думаю, что это помогло бы. Меня бы мучили совесть и сомнения, и я не смогла бы спокойно жить, слушая в телефоне постоянные жалобы мамы на плохое самочувствие. В это время самым большим желанием было, чтобы родители могли обходиться без меня.

Эх, я же прочитала книгу Синельникова «Сила намерения». Мне казалось, я научилась правильно создавать намерения и легко достигать желаемого — об этом говорила моя продолжительная белая полоса. А тут я «стратила». Моя судьба была предрешена всего одной фразой: «Я хочу, чтобы мои родители легко обходились без меня». Она, как надоедливая муха, постоянно крутилась в моей голове.

Желание исполнилось. Только какой ценой!

Чёрная полоса уже брезжила на горизонте.
Моё желание расширить массажный бизнес потерпело крах. Я слишком много на себя взвалила. Я открыла школу массажа: на первом потоке было две группы по восемь учениц, ещё были индивидуальные занятия, мастер-классы. Параллельно я принимала клиентов и руководила студией массажа. У меня работали две массажистки. С одной стороны, мне очень нравилось дело, которым я занималась. С другой стороны, я слишком переоценила свои возможности.

Как раз в это время началась эпидемия коронавируса. Карантин — работать нельзя. Потом всё-таки начали работать, что называется, при закрытых дверях. Постоянное опасение неожиданных проверок и штрафов. Уровень стресса уже зашкаливал. Костя предложил отдохнуть в Хорватии. Но незадолго до нашего отъезда мама попала в больницу. У папы здоровье тоже начало сдавать. Ему было трудно ходить проведывать маму. Поэтому всё опять было на мне.

Перед поездкой надо было сдать тесты на коронавирус. Это ещё тот квест. Срок действия результатов теста небольшой, и нужно успеть доехать до границы и пройти контроль. Нам уже нужно выезжать, а маму оставляют ещё на день в больнице. Я нервничаю. И всё-таки мы успели пересечь границу. А дальше — перед выездом из Германии тесты, тревожное ожидание результатов. Нужно успеть доехать до Хорватии, пока результаты действительны. И такая дребедень целый день. Ощущение, что отпуск, не успев начаться, подошёл к концу. И всё по кругу — тесты перед выездом из Хорватии, тесты перед выездом из Германии, тесты по приезде в Украину. Это когда-нибудь кончится?!

Костя остался в Берлине, а я вернулась в Шостку. С корабля на бал. Снова работа, которая ещё недавно приносила удовольствие, а сейчас — только стресс и утомление. После долгих переездов на машине появились сильные боли в спине. Курс лечения лекарствами и массажем не помог. Решилась на мануальную терапию — безрезультатно.

Готовятся серьёзные изменения в налоговом праве, что усиливает мою тревожность. Приходится закрыть один из кабинетов студии. Не тяну по аренде и зарплате работникам. Неприятности сыплются градом. Жуткая бессонница, отвращение к еде. Я заметно похудела, все обращают на это внимание. Начала срываться на клиентов, чего раньше никогда себе не позволяла. Все видят, что со мной творится что-то странное. Дочь приезжает и предлагает поехать в дом отдыха. Уровень моей тревожности настолько высок, что это предложение вызывает у меня панику: как я всё брошу, что я там буду делать? — я же тяжело схожусь с людьми; там нужно общаться, а мне хочется, чтобы меня просто оставили в покое!

И никому в голову не приходит, что это ДЕПРЕССИЯ! И мне в том числе. Возможно, если бы я это поняла, то обратилась бы к психиатру, прошла бы курс лечения. Что? К психиатру? Я что, сумасшедшая?

Даже в самой глубокой тьме рядом со мной оставался человек, который продолжал верить. Юля. Моя дочь. Девочка, которую когда-то назвал неизвестный голос в роддоме.

Она пыталась объяснить мою раздражительность, плаксивость, тревожность, внезапные и резкие переходы от хорошего настроения к плохому, часто без видимой причины, упадок сил, потерю интереса к любимым занятиям, чувство грусти и пустоты надвигающимся климаксом или кризисом среднего возраста. «Немного нужно подождать, и при правильном подходе этот период можно успешно преодолеть».

Но всё оказалось куда серьёзнее.

Приближался приезд Кости. С нашей последней встречи прошло два месяца, а со мной за такой короткий период произошли жуткие метаморфозы. Теперь моя худоба выглядела болезненной. Не изящной. Не лёгкой. А такой, будто жизнь медленно покидает тело. И я это чувствовала.

В воскресенье утром я пошла в церковь. Раньше храм успокаивал меня почти мгновенно. Запах ладана. Пение хора. Молитвы, которые будто держат человека над бездной. Но в тот день всё было иначе. Я стояла среди людей и чувствовала только одно: мне нужно уйти. Срочно. Как будто какая-то невидимая сила выталкивала меня из пространства, где раньше было спокойно. Я выдержала минут двадцать и вышла.

Тогда я ещё не понимала, что это был один из самых страшных признаков — когда то, что раньше спасало, перестаёт удерживать.

Костя приехал ближе к обеду. Пока он ставил машину, на кухне прорвало трубу. Вода била фонтаном из-под умывальника. Сейчас это кажется бытовой мелочью, но тогда во мне поднялась настоящая паника. Я звонила ему, а руки, державшие телефон, дрожали. Торопила. Просила быстрее прийти.

Ничего катастрофического не происходило. Но у меня уже было ощущение беды. Не конкретной. Не объяснимой. А такой, будто что-то огромное уже движется в мою сторону.
Мир утратил вкус и краски. Работа, разговоры, даже близость с любимым человеком — всё как будто накрыла тонкая пелена отсутствия чувств.
И это пугало меня больше всего.
Не грусть, а невозможность почувствовать радость. Всё происходило будто не со мной. А я пыталась найти внутри хоть какой-то отклик. И не находила.

Тогда впервые возникла мысль, от которой стало по-настоящему страшно: «Почему я ничего не чувствую?» Но Косте я ничего не рассказывала. Потому что некоторые вещи, пока их не произнесёшь, ещё можно считать временными.

Я не могу назвать один день, когда всё изменилось. Потому что это не был день. Это было накопление.
Сначала я просто стала меньше радоваться.
Потом — меньше хотеть.
Потом — меньше чувствовать.

Я всё чаще ловила себя на мысли: «Я просто устала». Но слово «просто» постепенно переставало что-либо объяснять.
Внутри появлялась пустота, которую невозможно было заполнить ни событиями, ни людьми, ни усилием воли. И вместе с этим — странное чувство вины. Потому что внешне всё выглядело нормально. А тебе плохо. Но ты не можешь это «доказать» миру.

Мои мысли постепенно становились тяжёлыми. Иногда — навязчивыми. Иногда — пугающими. Я не сразу поняла, что это уже не просто усталость. Это было первое настоящее приближение бездны.

И скоро произойдёт событие, которое станет точкой невозврата.

Четверг. Ночью вертелась с боку на бок, не могла уснуть. Кот Машутик стоял у двери и просился на улицу. Я всё равно не спала, вылезла из постели тихонечко, чтобы не разбудить Костю. Вышла в подъезд. И появилось необъяснимое и непреодолимое желание подняться по лестнице выше. Я начала делать робкие шаги, почувствовала чей-то взгляд, обернулась. Мой кот собирался идти за мной. Я выпустила его на улицу. Прислушалась. В подъезде было тихо, хотя в последнее время каждую ночь во время бессонницы я слышала чей-то кашель. Меня пугала и одновременно манила эта тишина.

Я поднималась и на каждом этаже пыталась открыть окно. Так дошла до пятого этажа. Окно открылось только на третьем. Я встала на подоконник, посмотрела вниз. А я ведь боялась высоты. Морозная ночь. Снег блестит на асфальте. Почему-то эти мелочи врезались в память. И вдруг кто-то идёт через двор. Мне показалось, что наши взгляды встретились. Я спустилась с подоконника и быстро побежала домой. Легла в постель. Сердце, казалось, вот-вот выскочит из груди. «Что это я надумала? Нужно постараться уснуть. А может, это всё сон? Страшный сон, который растворится в первых лучах солнца».

Я не помню, во сколько мы проснулись. Костя взял планшет — он любил с утра читать или слушать новости. А я сказала, что пойду забрать кота с улицы. Только за мной закрылась дверь, я побежала на третий этаж.

Дальше — огромная чёрная дыра в моей памяти.

Следующий кадр: я лежу в реанимации, рядом на кровати сидят дочь и муж. Оказывается, Юля уже приходила, и тогда на моём лице была страшная гримаса, и я прорычала, что сделала это сама. Ей показалось, что это говорила не я, а какая-то злая, коварная сущность.

И дочь обратилась к отцу Петру из моей церкви. Объяснила, что её напугали мой вид и поведение. Батюшка пришёл меня исповедать и причастить. Заведующий отделением был верующим и, вопреки запретам главного врача больницы, пустил ко мне в палату отца Петра. Я рассказала, что я сделала, приняла причастие. Но это не было раскаянием. Я не хотела жить, и после его ухода часто кричала: «Сделайте мне эвтаназию!»

Медсёстры переговаривались между собой: «Хоть бы повыше этаж выбрала, а то придумала прыгать с третьего». Какой-то врач привёл в реанимацию студентов-медиков. Когда подошли ко мне, небрежно сказал: «А, это суицидальница». Заведующий отделением называл меня «парашютисткой».

Пришла психиатр, остановилась в нескольких метрах от меня — можно подумать, я была заразная — и спросила, что со мной произошло.
— Появились различные страхи, бессонница.
— Ага, а к психиатру обратиться не додумалась?

Тут зашёл заведующий, сделал ей замечание, что она в верхней одежде. И на этом сеанс «психотерапии» закончился. Я даже не знаю, выписала ли она мне лекарства. Таблеток мне не давали, может, уколы?

Но после её визита у меня начались галлюцинации: пауки возле моего лица тянули ко мне длинные чёрные лапы. Мысли о смерти не отпускали меня. Пока я бодрствовала, они роились в моей голове.

От катетеров воспалились вены, и мне поставили спиртовой компресс и закрепили его бинтом. Я отвязала бинт и попыталась затянуть его на шее. В этот момент зашла медсестра, обматюкала меня, вырвала из рук бинт и привязала мои руки к кровати. На шее осталась странгуляционная борозда, которую доктор сфотографировал — надеюсь, не для сториз в Instagram.

Теперь меня кормили с ложки, и я старалась, чтобы пища и вода попали не в пищевод, а в лёгкие. За что получила пощёчину. Пригрозили, что перестанут пускать дочь ко мне.

Как тяжело тогда было моим близким, я даже не представляла. Знаю только, что Юля искала средства на операцию и клинику, где смогут мне помочь.

Через восемь дней реанимации меня отвезли в Киевский институт нейрохирургии. Дочь поехала со мной. Это было похоже на дежавю — больная мать и дочь, ухаживающая за ней. Только я была в роли пострадавшей, а роль спасателя досталась моей дочери. И где ты брала силы, любимая моя?!

А я ещё недавно утверждала, что дети не должны быть сиделками для родителей.

В Киевском институте нейрохирургии всё звучало очень спокойно. Слишком спокойно для новостей, которые полностью разрушали жизнь.

Нейрохирург смотрел снимки и говорил ровным голосом:
— Ходить вы не будете.
Будто сообщал прогноз погоды.

Операцию сделают, чтобы убрать осколки позвоночника из мягких тканей, и поставят металлоконструкцию, которая соединит разрушенные позвонки.

Дали несколько дней подумать.
Я просила дочь отдать меня в хоспис. Думала, без операции я умру быстрее.

Мысли о смерти не отпускали. Из окна палаты был виден многоэтажный дом, я пыталась посчитать количество этажей и представляла, как прыгаю с самого верхнего.

Судьба будто издевалась надо мной.
Когда я попыталась объяснить врачу, что хочу отказаться от лечения, он ответил:
— Ваша травма не смертельна.
И я почувствовала почти разочарование.

Страшно писать такое сейчас. Но тогда смерть казалась избавлением, а жизнь — наказанием.

Ко мне пригласили психиатра. Этот, в отличие от той, что приходила в реанимацию, был в белом халате и уделил мне на несколько минут больше. Сказал, что знал людей с 4-й стадией рака, которые продавали квартиры, чтобы получить дорогостоящее лечение в надежде на жизнь. Потом посмотрел на окно и подытожил:
— Ну, тут вы хоть до окна не доберётесь, можно за вас не волноваться.
Выписал антидепрессанты и ушёл.

Иногда мне кажется, что люди просто не понимают, насколько страшна депрессия.
Если у человека поломана нога — ему несут костыли. Если сломан позвоночник — его скрепляют специальными металлическими конструкциями. Но когда болит душа так, что хочется умереть, большинство считают это слабостью, капризом или дурью.
А ведь депрессия умеет полностью выключать инстинкт самосохранения. Она буквально убеждает человека, что мир без него станет лучше.

Операция прошла успешно. Меня готовили к выписке, и дочь поинтересовалась, где лучше проходить реабилитацию. Доктор послал нас в интернет — хорошо хоть не подальше. Выписал документ, в котором рекомендовал присвоить мне группу инвалидности, так как надежды на улучшение моего самочувствия нет. В противном случае меня бы перенаправили в больницу моего города, где надо было провести, если не ошибаюсь, 60 дней.
А я боялась снова оказаться в той больнице. Репутация «парашютистки» прочно закрепилась за мной, и я переживала, что меня опять привяжут к кровати.

Но самое страшное происходило не в больницах. А внутри меня.
Я начала замечать жуткую закономерность: мои желания исполнялись, только в какой-то искажённой форме. Мои родители начали обходиться без меня, но не потому, что нашли помощницу или выздоровели, а потому что я «поломалась» и сама нуждалась в помощи. Я сетовала, что устала от работы. Всё та же «поломка» освободила от работы. Я часто не успевала приготовить еду и вовремя поесть из-за плотного рабочего графика. Теперь мои помощницы готовили, приносили завтрак, обед и ужин в постель и даже кормили с ложки. Перед травмой появилось отвращение к еде. Я заставляла себя съесть хоть немного пищи и, извиняюсь за подробности, сразу бежала в туалет — и так до 5–6 раз подряд. Потому и исхудала сильно. Так вот, ещё одним желанием было, чтобы это прекратилось. Оно и прекратилось — теперь я вообще не могла самостоятельно опорожнить кишечник.

И одно из желаний мужа тоже исполнилось. Он старше меня и переживал, чтобы не получилось так, что мне придётся ухаживать за ним. Он видел, как я взвалила на себя ответственность за родителей, и не хотел однажды стать для меня обузой. Моя травма решила и эту проблему. Я никогда не буду за ним ухаживать.
Всё-таки какая это тонкая наука — загадывать желание.

Если всегда жаловаться на усталость, скорее всего, заболеешь. Наше подсознание выбирает самое простое средство. Ему легче уложить тебя в постель, чем потратиться на пятизвёздочный отель на Бали.

После падения мой мозг будто начал выдавать ошибку — внутреннее «Error». Я разучилась плакать.

Возможно, когда человек побывает на краю бездны и дыхание смерти коснётся его, сердце на время покрывается льдом. Почти полгода я не пролила ни слезинки. Эмоции будто замерли. И только позже любовь Юли постепенно растопила этот лёд. Я снова смогла чувствовать, снова начала любить жизнь. Но до этого момента нужно было пройти долгий путь.

Мы вернулись из Киева в Шостку.
Дома ждал Костя.
Когда-то я мечтала о нашей встрече, считала дни, представляла, как брошусь к нему в объятия. Но теперь всё будто происходило за толстым стеклом. Я смотрела на любимого человека и почти ничего не чувствовала. Только усталость. И огромное желание вечером уснуть… и не проснуться утром.

Иногда мне кажется, что депрессия страшнее самой травмы.
Тело хотя бы болит честно.
А депрессия крадёт смысл жить.

Косте было тяжело. Он всё ещё видел во мне ту женщину, которую любил раньше, — активную, красивую, сильную. И никак не мог принять, что теперь всё иначе.

Горе поселилось в нашем доме. Горе поселилось в наших душах.

Ко мне приехала старшая сестра — та, которая в далёком детстве спорила с папой, заявляя, что хочет сестричку Танюшку, а не братика. С возрастом мы стали очень близки и могли часами болтать по телефону. Но тогда, к сожалению, всё было по-другому.

Родители не решились увидеться со мной после выписки из больницы. Мама сказала, что они не смогут пережить эту встречу. Её сердце может не выдержать. Пусть в их памяти я останусь здоровой.
Я понимала её страх. И одновременно чувствовала себя брошенной. Как будто вместе с ногами потеряла право быть дочерью.

Инвалидность меняет не только тело человека, но и отношения окружающих. Люди начинают бояться твоей боли. Бояться собственного бессилия рядом с тобой. И некоторые выбирают дистанцию. Потому что так легче жить.

Несколько месяцев мне разрешали только лежать. Каждые два-три часа надо было переворачивать меня с боку на бок во избежание пролежней. Я еле выдерживала час-полтора и плачущим голосом звала Юлю, просила повернуть меня. Поначалу это давалось ей легко. Ночью она по будильнику вставала, помогала повернуться и быстро засыпала. Но со временем силы иссякали. И Юля начала искать для меня сиделку. Дала в интернете объявление, в котором перечислила требования. Отозвались несколько человек. Но в ходе собеседования все кандидатуры оказались неподходящими.

Юля была замужем, и я понимала: она не может посвятить всю свою жизнь уходу за мной. У них с Лёшей были свои мечты — дети, дом, собственное будущее.
И я не хотела становиться для неё тяжёлой обязанностью. Я не хотела, чтобы её жизнь сузилась до роли сиделки. Она должна жить — как женщина, как жена, как будущая мама, а не как человек, связанный по рукам и ногам заботой обо мне.

И тут нам позвонила женщина, которая в итоге и стала моей сиделкой, — ей нужна была подработка, и все наши требования её устраивали. Одним из требований было не тревожить меня расспросами о травме и лишними разговорами, которые меня в то время сильно раздражали. Я даже с родителями и друзьями долго не хотела общаться. Я боялась громких звуков. Пришлось отключить дверной звонок. Я не интересовалась новостями, не пользовалась интернетом. И по-прежнему думала о смерти, так как антидепрессанты не помогали.

Юля мужественно держалась, но силы были на исходе. Приближалось её двадцатипятилетие, и Лёша подарил ей путёвку в Египет. За меня она была спокойна. Наташа оказалась очень ответственной и прекрасно справлялась со всеми обязанностями сиделки.

23 февраля 2022 года Юля вернулась в Украину и решила заехать ко мне на несколько дней. Утром 24 февраля нас разбудил звонок Лёши.

Началась война.

Я восприняла это известие на удивление спокойно. И не потому, что была храброй. Просто моё сердце тогда словно замерло — оно по-прежнему «выдавало ошибку», как будто чувствовало меньше, чем должно было. Возможно, своё дело делали и антидепрессанты — они приглушали эмоции, делали всё вокруг чуть тише.

А Юля не находила себе места. Её переполняли тревога, страх, растерянность.
Она отправилась в магазин, там уже было много людей. Все пытались сделать запасы еды хотя бы на первое время. Вышла из магазина с полными сумками и только на улице поняла, что они такие тяжёлые, что домой она их не донесёт. Водитель маршрутки помог занести сумки в салон и подвёз её к самому подъезду.

Дорога на Сумы, где жила Юля  с мужем, была перекрыта, и она вынуждена была остаться со мной.

После моей травмы отец Пётр, который приходил ко мне в реанимацию, постоянно звонил Юле, интересовался, как дела, и поддерживал морально. В церкви прихожане собрали для меня деньги. Постоянно передавали наборы с продуктами и средствами гигиены. Отец Пётр был уже пожилым и попросил молодого энергичного отца Димитрия прийти ко мне домой — исповедать, причастить, соборовать и освятить квартиру. После этого отец Димитрий стал навещать меня регулярно.

Мои бывшие клиенты писали мне много слов поддержки, помогли собрать деньги на операцию, а позже и на реабилитацию.

Мои подруги навещали меня.

Но всё это меня не радовало, наоборот — жутко пугало. Я не отвечала на сообщения и телефонные звонки, перестала писать посты в соцсетях. Я пряталась за своей травмой и депрессией, как улитка прячется в ракушке. И меня трудно было выманить оттуда.

Моя дочь всячески пыталась вдохнуть в меня жизнь, окутала меня своей любовью и заботой, проявила себя как очень сильный духом человек, ухаживая за мной. Но я, к сожалению, оставалась унылой какашкой. Мне ничего не хотелось делать. И дочь начала применять «тяжёлую артиллерию».

— Если ты не хочешь ничего делать, то и я лягу и больше не буду готовить и помогать тебе!

И я сдалась. Я видела, как старается дочь и как её огорчает моё бездействие. И послушно начала включаться в жизнь.

Первый выезд на коляске из комнаты в кухню был для меня огромным стрессом. Проезжая мимо большого зеркала, я впервые с момента травмы увидела себя. Зрелище — не для слабонервных. Не успели мы заехать в кухню, как я почувствовала слабость, лицо покрылось испариной, я побледнела. Я полгода лежала и сидела только в кровати, и когда положение тела изменилось — резко упало давление. Я запаниковала и стала проситься в привычное для меня место.

Теперь моя зона комфорта ограничивалась кроватью. Мир сузился до комнаты и тишины, в которой я училась заново дышать. И именно тогда Юля начала строить для меня будущее — словно дом, который можно возвести словами.

Она говорила о том, как однажды они с Лёшей купят большой дом — с просторным двором, где мне будет удобно передвигаться на коляске. Где не будет тесно ни мне, ни внучатам. Она представляла, как я сижу на веранде и читаю им сказки. Как мы вместе лепим вареники и пельмени — так же, как когда-то раньше, когда кухня была наполнена смехом и запахами теста. Это у меня всегда хорошо получалось, и Юля любила об этом напоминать, словно возвращала мне часть меня самой.

Иногда она даже увлечённо рассуждала, что можно делать вареники и пельмени на продажу —это может стать нашим общим делом, нашим маленьким семейным проектом.

Но самое важное было не в доме и не в варениках. Она просила меня пообещать, что когда появятся внуки, им не придётся бояться за меня. Ей было важно услышать, что я останусь с ними — в жизни, в их детстве, в их будущем. И в этих словах было не давление, а любовь, страх потерять меня и надежда удержать.

В те дни я понимала: даже если у меня самой не хватает сил верить в завтра, у меня есть человек, который верит за двоих.

Дочь пыталась по-разному вывести меня из состояния анабиоза. Давала читать книги и просила пересказывать ей сюжет. Кстати, это было ещё и отличной дыхательной гимнастикой. Когда я наотрез отказалась писать посты в Instagram, она написала сама и дала мне почитать. Мне не понравилось. Тем самым она мотивировала меня писать, и вскоре этот процесс так меня увлёк, что ночами я обдумывала новый пост, который опубликую утром.

Юля купила мне набор выкроек мягких игрушек, и я сшила три игрушки: кита, ламу и маму-ленивца с маленьким ленивчиком, которые позже станут героями моей первой сказки.

Когда дочь была маленькой, я однажды спросила у неё:
— Хочешь сказку?
Она радостно, в предвкушении интересной истории, ответила:
— Да!!!

И тут я сказала глупость, за которую мне до сих пор стыдно:
— Сказку, как дед насрал в коляску и поставил в уголок, чтоб никто не уволок.

Только спустя много лет Юля призналась, что это было очень обидно. Она искренне поверила, что я расскажу сказку. Я и не думала, что моя глупость будет иметь такой результат. Чтобы загладить вину, я пообещала написать сказку специально для неё. Пообещала и успешно забыла.

И вот пришёл час расплаты. Как я ни упиралась, отступать было некуда.
Посмотрела я внимательно на мягкие игрушки, которые сшила, и из-под моего пера, то есть ручки, вышла «Сказочка про Лаврика». Это маленький ленивец, которого из гнезда выкрала страшная птица Гарпия и понесла своим птенцам на забаву. Но, несмотря на трудности, он находит способ вернуться к своей любимой маме, а помогают ему в этом Лама и Кит.

Я сделала аудиоверсию этой сказки. Получилось замечательно.

И я подумала, что, может быть, не умерла после падения, потому что у меня остались незавершенные дела. А теперь гештальт закрыт. И, может, сейчас я смогу отойти в мир иной. Но нет — наверное, Бог припас для меня ещё какие-то задания.

Со временем я так увлеклась сочинением сказок, созданием аудиокниг, написанием постов в Instagram, что и не заметила, как мысли о смерти растворились. Я была погружена в творческий процесс. Скажу по секрету: это мощное оружие против тоски, скуки и даже депрессии.

8 месяцев после травмы я не выходила на улицу. Боялась и стыдилась инвалидной коляски. И сколько Юля меня ни уговаривала выехать на улицу, я всегда придумывала отговорки: то холодно, то дождливо, то надеть нечего, то нет пандуса, то не хочу, то не буду.

Терпение дочери лопнуло, и она решительно перешла от слов к действию. Погода была замечательной, пандус сделали Юлины друзья (за что им огромное спасибо), к тому же дочь купила мне новенький спортивный костюмчик, в котором хотелось пощеголять.

И всё же мне было немного тревожно, поэтому для променада мы выбрали раннее утро. Но оказалось, что 6:30 — рано только для нас. По дороге нам встретилось много людей, и мне было неловко ловить на себе их любопытные взгляды.

После долгих поисков подходящего реабилитационного центра нам посоветовали обратиться в «Модричи». Мы были решительно настроены ехать, а денег на реабилитацию не было. Но мир не без добрых людей. За короткий срок мы собрали нужную сумму. Один из благотворительных фондов оплатил 10 дней реабилитации. И начался новый этап в моей жизни, приближающий меня к принятию травмы. Путь в тысячу лье начинается с первого шага. И я его сделала!

В конце 2021 года, ещё до моей травмы, дочь нашла на дороге умирающего щенка, которого сбила машина. У малыша были сломаны задние лапы в четырёх местах, а передняя — почти не двигалась. Врачи говорили, что, скорее всего, он не сможет ходить даже после операций. Переднюю лапу рекомендовали ампутировать: шанс на восстановление был около 0,1%, а без ампутации он мог постоянно травмировать её до крови. Большинство склонялись к эвтаназии.

Но вы же знаете мою настойчивую дочь.

Было принято решение спасать щенка любой ценой. Юля, благодаря неравнодушным людям, собрала деньги на две операции. Щенка, которого назвали Брауни, на первое время она забрала домой. Бессонные ночи, уколы по графику, смена пелёнок…

А через двадцать дней после этого я сама получила тяжёлую травму позвоночника. Для Юли это стало дежавю: снова бессонные ночи, уход, лекарства, борьба — только уже со мной.

Она потом часто говорила: «Меня будто подготовили. История с Брауни помогла мне не сломаться».

Через соцсети щенку нашли семью. Его полюбили, занялись реабилитацией. И перед моей операцией Юля показала видео, где Брауни делает первые шаги. Она восприняла это как знак: со мной тоже всё будет хорошо. А через полгода, несмотря на неблагоприятные прогнозы, щенок уже бегал на всех четырёх лапах.

Эта история меня по-настоящему вдохновила. Иногда невозможное действительно становится возможным. И я подумала: «Может, и у меня получится?»

«Модричи» встретили нас запахом сосен и ощущением какого-то непривычного движения жизни. Там никто не говорил со мной как с умирающей. Никто не смотрел жалостливо. Наоборот — все куда-то спешили, занимались, тренировались, смеялись. И среди этих людей были те, кому было гораздо тяжелее, чем мне.

Я увидела мужчину, который заново учился держать ложку. Парня после инсульта, который тренировался произносить слова. Полностью парализованного Сергея, отвечавшего на вопросы двумя морганиями.

И вдруг моя собственная трагедия перестала быть центром мира.

На реабилитации мой день был расписан поминутно: массаж, занятия с инструкторами, арт-терапия, бассейн и т. д. Скучать не приходилось.
На одном из занятий я впервые стояла, правда, с помощью специального вертикализатора, и даже боксировала. Да, в настоящих боксёрских перчатках! Я вошла в такой кураж, что представила себя на ринге.
Восемь месяцев постельного режима сделали своё дело. И теперь мне, как маленькому ребёнку, приходилось всему учиться: переворачиваться, сидеть, стоять, ходить.
Но я не собиралась сдаваться!

В студенческие годы мы с подругами любили рисовать — вся стена в комнате общежития была украшена нашими рисунками. Эти шедевры до сих пор храню.
И когда мне на реабилитации предложили посетить занятие по арт-терапии и выразить свои эмоции акварельными красками, я сделала это с огромным удовольствием. Краски выбрала самые яркие, потому что настроение было отличное. Такого со мной давно не случалось. Вся атмосфера в «Модричах» способствовала этому.

Последний раз я плавала в бассейне лет 15 назад. Там нужно было надевать резиновую шапочку, а в ней, как мне казалось, я выглядела очень нелепо. В общем, для меня это была весомая причина отказаться от посещения бассейна.

И вот в реабилитационном центре назначили три раза в неделю занятия по плаванию (заметьте — без шапочки!). Ну конечно, я сразу согласилась. К тому же тренер — красавчик атлетического телосложения.
На улице жара 30 °С, а в бассейне — освежающая водичка. В общем, то, что доктор прописал! На нос надели прищепку, очки на глаза и отправили в «дальнее плавание». В воде я совсем не чувствовала боли, которая с момента травмы постоянно мучала меня. Наплавалась, наплескалась, получила огромное удовольствие от водных процедур. Ну самая настоящая русалочка.

А какие интересные занятия по эрготерапии проходили на специальной кухне реабилитационного центра «Модричи»! Мне предложили выбрать любое блюдо для приготовления. Долго думать не пришлось, ведь моя дочка очень любит вареники с картошкой и уже несколько месяцев уговаривала меня их сделать. Но после травмы я никак не могла найти в себе силы побаловать её любимым блюдом.

Я почистила картошку, порезала, поставила вариться. Почистила, порезала и пожарила лук. Часть лука перемешала с картошкой, вторую часть оставила для готовых вареников. Замесила тесто. И налепила 60 вареников. На всё ушло два часа, и я почти всё делала САМА, лишь немного мне помогала мой эрготерапевт Оля.
Получилось очень вкусно! Дочь — мой главный эксперт — не даст соврать.

До недавнего времени я считала своё нынешнее состояние ужасным. Ноги висели как тряпочки и не слушались меня, спину ровно держать я не могла, работали только руки, но они были очень слабые. Мне почти не давали надежды на то, что я буду ходить, потому что спинной мозг был повреждён.
Но мой реабилитолог Андрей сказал, что есть люди, которым намного хуже, чем мне, и они молятся о том, чтобы чувствовать себя хотя бы так же.

Однажды Юля спросила меня, чего бы мне хотелось. Вопрос был простой, почти бытовой, но в нём было что-то важное. Я не стала придумывать ничего особенного. Мне вдруг очень захотелось пива с корюшкой. Самого обычного, почти летнего удовольствия.

Это напомнило мне прежнюю жизнь — ту, где были спонтанные вечера, маленькие радости, ощущение лёгкости. Мне захотелось на полчаса выключить шум в голове, отодвинуть тревоги и просто позволить себе быть в моменте.

Я подумала, что хочу отметить свои маленькие достижения за неделю. А главное из них — желание жить, стараться быть счастливой, несмотря ни на что. Иногда это уже огромная работа.

Юля сделала фото и видео. Они могли бы просто остаться в домашнем архиве как тёплая семейная память. Но в тот момент мне захотелось поделиться этим беззаботным эпизодом. Я переживала, боялась, что в сети появится осуждение, что кто-то увидит не радость, а повод для критики.
И была искренне удивлена реакцией людей. Вместо хейта — поддержка.
Мне писали, что именно из таких моментов и состоит жизнь, что настоящие фото важнее постановочных, что в этом — честность. И это было очень трогательно.

А потом произошло ещё одно неожиданное переплетение событий. Один из знакомых Юли, переживший травму позвоночника и долгое время не имевший возможности двигать руками, случайно увидел в интернете видео женщины с похожей историей. Его поразило, что она может держать бутылку руками. Он сказал, что хотел бы научиться хотя бы этому — просто вернуть себе такое движение. Когда Юля объяснила, что на видео — её мама, он был искренне удивлён.
Оказалось, что я стала для кого-то источником вдохновения, даже не подозревая об этом.

Я никогда не думала, что мои обычные житейские моменты могут кого-то поддержать. Для меня это был маленький праздник жизни. Но, возможно, именно из таких простых эпизодов и складывается сила — тихая, без громких слов.

И да — это не реклама алкоголя. Это просто один вечер. Один честный кусочек жизни.

Три недели реабилитации прошли очень быстро. За 21 день у меня было больше счастливых моментов, чем за последние восемь месяцев.

Вернувшись домой, пока не иссяк позитивный заряд, я начинала день с утренней зарядки. Я фиксировала свои достижения и отправляла ежедневные видеоотчёты дочке. Настроение было шикарным. На тот момент у меня было две помощницы — Наташа и Людмила, и я радостно делилась с ними впечатлениями о прошедшей реабилитации. Им было непривычно видеть меня весёлой и общительной. Наташа позвонила Юле и сообщила: «А мама, оказывается, может говорить!»
Вот такие чудесные метаморфозы произошли со мной.

23 августа 2022 года дочь приехала навестить меня и предложила прогуляться по городу. Был тёплый летний день. Мы долго решали, какой наряд надеть. Не все вещи из прошлой жизни были удобны для езды в инвалидной коляске, но мы всё же нашли что-то подходящее. Сейчас моё отражение в зеркале мне очень нравилось. И я уверенно выехала.

Это была первая полноценная прогулка по городу, по которому ещё недавно ходили мои неугомонные ножки. Мой муж шутил, что мне нужно было работать почтальоном — вот где пригодилась бы моя любовь к долгим пешим прогулкам.

Мы зашли в магазин, и я самостоятельно сделала покупки. Потом съели по мороженому на площади в центре города, и мне не нужно было прятаться от взглядов прохожих.

И тут я решила позвонить родителям, поделиться своей радостью. Но как только я спросила, могу ли зайти к ним в гости, получила резкий отказ.

Позже мама позвонила и объяснила, что, по её мнению, встреча могла закончиться слишком эмоционально, и её сердце могло не выдержать такой нагрузки. А им с папой лучше оставаться здоровыми, чтобы у них была возможность помогать мне финансово, поэтому не нужно испытывать судьбу.

— Да, конечно. Я всё понимаю, — постаралась как можно спокойнее ответить я.
Мне не хотелось омрачать такой чудесный день.

И мы пошли с дочкой в уютную кафешку пить кофе с пирожными. А ведь она не так давно рисовала это в своих фантазиях и даже пыталась озвучить мне, но тогда я не могла поверить в такую возможность и резко её оборвала.

В этот день мы зашли на мою прежнюю работу. Юля с момента моей травмы взяла под опеку студию массажа. Сделала там ремонт, купила новую мебель, наняла новых сотрудников. В отличие от меня, она оказалась замечательным руководителем. Возможно, сказался её недавний опыт работы администратором в салоне красоты. Она не совершала моих ошибок: не погружалась в работу с головой, а грамотно распределяла время между работой и отдыхом.

Я сделала ей массаж лица — это был первый раз после долгого перерыва. Мои руки всё помнили, но пока не получалось одновременно работать двумя руками: я ещё плохо удерживала равновесие. Но какой же это был кайф… и какая гордость за свою дочь.

Как ни старались мои реабилитологи научить меня самостоятельно пересаживаться с кровати в коляску и обратно, у меня ничего не выходило. Для моих помощниц это было большим испытанием — пересаживать меня каждый день. Поэтому я стала реже их об этом просить.

Вторая реабилитация была надеждой на улучшение моего физического состояния. Хотелось закрепить уже полученные навыки и приобрести новые. Нам удалось собрать необходимую сумму на три недели пребывания в том же реабилитационном центре. Но ожидания не оправдались.

Во время этой реабилитации я заболела ковидом и попала с дочерью в больницу на девять дней.

После этого от боевого настроя не осталось ни капли. Занятия с физиотерапевтом Евгением были интересными — он очень креативно подходил к подбору упражнений. Но после болезни я очень быстро уставала. И вдобавок, впервые упала с коляски, что породило сильный страх и перечеркнуло часть прежних достижений.

Пересаживаться я решалась только с помощью пластиковой доски, которую временно предоставили в центре. А когда вернулась домой, такой же удобной доски в интернете не нашла. Купила деревянную, но пересаживаться без посторонней помощи всё равно не получалось. Поэтому большую часть времени я проводила в постели, чтобы лишний раз не беспокоить близких.

Вроде бы это были маленькие неприятности, но я снова утратила настроение и надежду на восстановление.

Вот такие эмоциональные качели. За последующий год моё состояние менялось много раз: то я полна сил и с удовольствием общаюсь с друзьями, то всё кажется неинтересным, и я прячусь в своём одиночестве.

Я не хотела выходить на улицу, потому что стеснялась своей инвалидности. Не хотела общаться, потому что меня пугал вопрос: «Как дела?».

Зачем вообще что-то делать, если моё состояние не улучшается?
И есть ли вообще смысл в моей жизни?

Такие мысли приходили всё чаще. Я забросила свой Instagram и большую часть времени лежала, глядя в потолок, иногда смотрела фильмы или читала книги.
Убегала от себя как могла.

Однажды у меня поднялась температура выше 40 градусов. Анализы показали бактериальную инфекцию. Во время болезни меня никто не беспокоил напоминаниями о зарядке, и я расслабилась. Много месяцев я была «ленивым тюленем»: лежала в постели, слабела, стеснялась своего бездействия, ругала себя за это… и так по кругу.

Юля не теряла надежды на моё восстановление и решила поехать со мной в реабилитационный центр «Агапэ». Туда нужно было отправить онлайн-заявку и ждать приглашения. В первую очередь приглашали людей со свежей травмой и только потом тех, кто уже где-нибудь проходил реабилитацию. К тому времени я прошла курс лечения антидепрессантами и по совету психиатра постепенно снижала дозировку. Возможно, с этим было связано ухудшение моего эмоционального самочувствия. Временами тревожность зашкаливала.

И тут все сомнения и колебания, прочно засевшие в моей голове, дали о себе знать. А если что-то случится по дороге? — в стране же война! Сейчас деньги потратим, а потом как жить? А ещё моё многомесячное бездействие…
Я, как провинившийся ребёнок, боялась наказания. Меня очень пугало ожидаемое путешествие.

В начале лета мы всё же получили приглашение в «Агапэ». Уже всё было готово, и тут, за сутки до отъезда, я делаю неудачную попытку пересесть с коляски и ломаю ногу.

Парализованный человек… куда ещё хуже?!
Лишний раз я получила подтверждение: если жалуешься на свою жизнь — она показывает, как ты ошибаешься и что может быть ещё хуже.

В результате — два месяца в гипсе. И опять никакого светлого будущего. А ещё таким образом моё подсознание освободило меня от путешествия, которое так сильно меня пугало.
Так работают законы Вселенной! И незнание закона не освобождает от ответственности.

В итоге я попала на реабилитацию намного позже.

Естественно, с гипсом на ноге я не могла пересаживаться в коляску, поэтому у меня был тотальный постельный режим. Ко мне приходили в гости подруги. В этот период я была достаточно общительная. И ничто не предвещало беды.

И вот однажды, лёжа с загипсованной ногой, я ощутила острую тоску. Понимаю, что я обуза для дочери. Ей бы с мужем нежиться, детей рожать. Кстати, однажды Юля меня упрекнула: «Ты же знала, что мы с Лёшей хотели детей. Как ты могла это сделать?» В остальном она меня оправдывала, объясняла, что депрессия — это болезнь и без профессиональной помощи я бы с ней не справилась.

Родители на тот момент уже полтора года не желали видеться со мной. Я пыталась объяснить маме, что её организм на какие-то негативные обстоятельства отреагировал инфарктом в 36 лет, а мой — депрессией в пятьдесят. Что я в тот момент не могла всё контролировать. Она сказала, что сейчас «напридумывали депрессий» и этим оправдываются. Мама считала меня слабачкой: «Вот со мной бы такого никогда не случилось».

С Костей мы постоянно общались по телефону. Он поддерживал меня материально. Но принять мою травму ему было трудно, он её до сих пор не принял. То есть не смирился с ней. В том, что произошло, он винил мою маму — она манипулировала своей болезнью, пугала смертью и пыталась тем самым «привязать» меня.  Будь всё так серьёзно, она бы не пережила трагедию, случившуюся со мной.

Я пыталась объяснить, что виноватых нет. Это я не смогла выйти из позиции жертвы.

Мама же считала, что Костя либо обидел меня, либо непосредственно причастен к моему падению. Полиция тоже так решила. Костю допрашивали. И если бы я не выжила, скорее всего он провёл бы остаток жизни в тюрьме. И это, конечно, его пугало.

Так вот, в этот день я подумала, что если уйду сейчас из жизни, то облегчу жизнь своей семье. Так страдать, как в первый раз, они уже не будут и, может быть, даже вздохнут с облегчением.
И если в первый раз я действовала спонтанно, то тут всё рассчитала, насколько это было возможно.

В то время я принимала баклофен — миорелаксант, который помогает избавиться от спазмов в теле. В интернете узнала, что при передозировке возможны кома и смерть. Как раз на днях купили в аптеке новую упаковку — 50 штук. На тумбочке стояла баночка с витаминами. Они тоже были белые, как и таблетки баклофена, но немного больше по размеру.

Моя помощница Наташа совмещала основную работу с уходом за мной. Она покормила меня обедом и ушла. Прийти должна была около пяти вечера. Я с трудом дотянулась до тумбочки, взяла баночку баклофена, высыпала на ладонь все таблетки и по несколько штук отправляла в рот, запивая водой. Потом в эту баночку насыпала витамины, закрыла и вернула обе баночки на тумбочку.

Расчёт был такой: даже если к тому моменту, когда меня обнаружат, я не умру, а буду без сознания, то не сразу поймут, что я отравилась, и мне хватит времени уйти из жизни.

Вечером мне всегда звонили мама и Костя. Когда я не взяла трубку, они забили тревогу. Наташа пришла с работы и увидела меня храпящей. Позвонила Юле — они посмеялись, что, мол, зря развели панику, мама просто беззаботно спит. Но пришло время ужинать, а я не реагировала на приглашение — уже можно было предположить, что я не сплю.

Наташа вызвала скорую. Медики сразу поняли, что я отравилась. Но Наташа доказывала, что я не могла, с гипсом на ноге, встать с кровати, а на тумбочке все лекарства на месте.

Меня госпитализировали снова в реанимацию. «О, парашютистка!» — приветствовал меня заведующий реанимацией. Наташа накинулась на него: «Не до шуток, спасайте её!»

Во время промывания желудка из меня выходила белая жидкость. Медики уже были уверены, что это передозировка лекарством. Но каким? Они позвонили дочери. Она сообщила код моего телефона, и открылась история просмотров. Стало ясно, что на самом деле со мной произошло.

Дочь сразу же приехала в Шостку.

Когда меня выписали, она строго сказала:
— Хочешь жить — я помогу. Если нет — я умываю руки!

Я понимала: если буду медлить с ответом, рискую потерять дочь.
— Хочу… — промямлила я.

Но даже такого неуверенного ответа было достаточно, чтобы у Юли снова включился режим спасателя.

Как только сняли гипс, мы отправились в реабилитационный центр «Агапэ».
Это был ещё один важный этап в нашей жизни.

Название центра, где я словно заново родилась, звучало почти символично.

В древнегреческой культуре это слово означало жертвенную, мягкую, принимающую любовь к ближнему.
Агапэ — любовь, которая не требует ничего взамен.

И действительно, там всё было пропитано этим чувством.

Этот центр создали Сергей и Наталья Больчук из Луцка. Созданию центра предшествовала тяжёлая авария, в которой Наталья получила травму позвоночника и осталась парализованной. Они столкнулись с массой трудностей и в полной мере ощутили, насколько непроста жизнь людей с инвалидностью. Этот опыт стал началом их пути помощи другим — и в 2016 году появился комплекс «Агапэ».

Я провела там три прекрасные недели. Дочь помогла мне доехать до места назначения и вернулась домой — это было основным требованием. Больше всего я хотела научиться пересаживаться на коляску без посторонней помощи. Мои реабилитологи подарили мне специальную доску для пересадок, и тут я почувствовала себя героем и даже научилась пересаживаться в автомобиль.

И мы с дочкой, когда она вернулась за мной, решили воспользоваться этой возможностью. Вызвали такси и поехали на экскурсию в Луцк. Сделали шопинг в супермаркете, зашли на обед в кафе, посетили выставку картин луцкой художницы Анастасии Куц, побродили по улицам Луцка, попробовали вкусное «Львовское эскимо». И впервые за долгое время это был не день восстановления, а просто день жизни.

Также я научилась самостоятельно катетеризироваться. В моём состоянии это жизненно важная процедура. Вы не представляете, как я радовалась, что не нужно постоянно кого-то звать на помощь. А вместе со мной радовались сотрудники «Агапэ».

Я очень благодарна всем за поддержку, заботу и то, что рядом со мной снова появилась жизнь.

Возвращалась домой с ощущением, что смогу преодолеть свои страхи и неуверенность. И уже в первый день стала настраиваться на самостоятельность. Для меня купили люстру, которую можно включать с помощью пульта. Переставили мебель, чтобы было удобнее передвигаться по квартире на коляске.

На следующий день я впервые с момента травмы самостоятельно сделала утренние процедуры, пересела на кресло, заварила чай, накрыла на стол и пригласила дочь на завтрак, даже посуду помыла.

И в этих простых действиях я вдруг почувствовала себя живой.

В последнее время в нашей семье сместились акценты. Дочь долго заботилась обо мне. А теперь всё стало на свои места. Я — настоящая любящая мама. Готовлю её любимые блюда, по которым она так скучала, поддерживаю и радую её своими достижениями.

Верю, моё хорошее настроение, которое появилось в «Агапэ», останется со мной навсегда.

Я благодарю Бога за то, что у меня снова появилась жажда жизни. Я приняла свою травму. Постоянные навязчивые мысли о смерти растворились в «Агапэ».

Если бы меня спросили, что стало моим настоящим крылом, я бы ответила:
— «Агапэ».
Любовь, которая поднимает.
Любовь, которая не сдаётся.
Любовь, которая держит, когда ты больше не можешь держаться сама.



Я стала настолько самостоятельной, что моя помощница Наташа приходила уже не каждый день. Она помогала мне с душем, магазином, прогулками, выносом мусора и сопровождала в церковь по воскресеньям.

И первым делом я там заказала благодарственный молебен. За свою жизнь я много раз чувствовала присутствие Бога. Даже когда в результате падения получила травму позвоночника, на моём теле не было ни одного синяка. Мои голова и шея совсем не пострадали, хотя чаще всего при падении на спину человек травмирует затылок. Я верю, что Господь словно поддержал мою голову и смягчил падение.

Но сразу после травмы я была обижена на Бога и даже корила Его за спасение, потому что меня очень пугала моя инвалидность и беспомощность. И только со временем я поняла, что в этом был Его промысел. Только Он знает, что более всего полезно для нашего духовного исцеления.

Через два месяца после принятия травмы случилось чудо — я получила приглашение в Бельгию от своей давней доброй знакомой Елены, которая работала там психологом в организации «Армия спасения». Эта организация помогает людям из Украины, и они решили помочь мне.

Сначала я колебалась, стоит ли ехать, так как даже представить не могла, как преодолеть такой долгий путь, будучи на коляске, и жить вдали от семьи. Но потом поняла, что это очень хорошее предложение.

Передо мной открывались новые горизонты. После долгих лет борьбы я вдруг увидела возможность не только выживать, но и жить по-новому.

Приглашение в Бельгию стало для меня неожиданностью — и в то же время ответом на внутренний запрос о переменах. Я понимала: моя дочь слишком долго несла на себе груз ответственности за меня. Настало время позволить ей строить собственную жизнь — без постоянной тревоги за маму. Мне хотелось освободить её. Дать ей право на работу, развитие, семью, путешествия — на её собственное будущее.

И ещё — впереди была долгожданная встреча с мужем. Почти два года разлуки сделали эту встречу особенно ценной.

Я колебалась. Дорога казалась сложной, мир — нестабильным, а новая страна — неизвестной. Но постепенно я поняла: это не побег, а шаг вперёд. Не отказ от жизни, а её продолжение.
И я согласилась.

14 декабря 2023 года началось путешествие, которое подарило мне крылья.

Самолёт касается посадочной полосы Шарлеруа. Моя первая поездка за границу после травмы позвоночника успешно завершена.
Я в Бельгии!

Ещё недавно я боялась проехать на инвалидной коляске по улицам моего родного города, потому что очень стеснялась своего состояния. А сейчас меня встречает команда из «Армии спасения» как королевскую особу. И машина, которой управляет пастор Джо, мчится к вилле Майебер, которая находится в маленьком городке Спа.

И я тогда даже не догадывалась, что именно меня ждёт…

На вилле, которая принадлежит «Армии спасения», меня с дочерью приветливо встретили, накормили и поселили в просторную комнату с прекрасным видом на изумрудный лес. Около двадцати семей из Украины получили здесь временное убежище во время войны.
C тех пор, как я получила травму позвоночника, прошло больше двух лет. Мне было очень трудно принять свою инвалидность. Я всегда была активной, имела свою студию массажа, где работала массажистом и преподавателем массажа. А после травмы мои возможности стали довольно ограниченными.

Я уже не надеялась, что когда-нибудь смогу заниматься любимым делом. Но в Бельгии Елена, которая пригласила меня, рассказала своей подруге о моём мастерстве в прошлом. И та попросила меня сделать массаж. Больше двух лет я этого не делала, но обрадовалась возможности попробовать. А вдруг всё получится?

Сначала я не знала, как на коляске подъехать к клиентке, первые движения были неуверенными. А уже через несколько минут руки сами пошли по телу. И какое же это было удовольствие! Я была благодарна девушке, которая доверилась мне. И это стало началом нового этапа моей карьеры.

Я понимала, что многие приёмы из классического массажа не смогу выполнять в полном объёме. Но массажисты обычно и не используют классический массаж в чистом виде.

Я сняла видео своего сеанса и отправила его Евгению Булату, президенту Профессиональной ассоциации массажистов Украины. На мою просьбу попытаться сдать экзамен получила положительный ответ.

После тщательной подготовки я успешно сдала экзамены. Мне была присвоена профессиональная квалификация «массажист» с внесением в государственный реестр квалификаций.

Это была очередная победа! Я на коляске, но это не мешает мне помогать людям избавляться от боли, улучшать настроение и снимать усталость.

Я продолжала вести страницу в Instagram. Когда я впервые решилась публиковать тексты о травме, у меня дрожали руки. Мне казалось, что я слишком откровенна. Кому может быть интересна жизнь человека в инвалидной коляске?

Я боялась жалости. Боялась равнодушия. Боялась быть «не такой».  Но отклик людей показал: честность лечит. Они писали, что находят в моих словах надежду. Кто-то впервые решился обратиться к врачу. Кто-то перестал чувствовать себя одиноким.

И тогда я поняла, что социальные сети — это своего рода мост. Мост откровенности, понимания, поддержки и взаимного вдохновения между мной и читателем.
Да и дочь не позволяла мне замолчать. Она приводила примеры страниц других людей с инвалидностью, показывала их истории, убеждала меня быть честной.
«Твои маленькие достижения могут кому-то помочь», — говорила она.

Я помню, как нам когда-то отчаянно не хватало информации о реабилитации. Мы долго искали путь — методом проб, ошибок, надежд и разочарований. Пока однажды не нашли страницу Ульяны Пчёлкиной. И именно там получили важную рекомендацию: обратиться в центр «Модричи».
Так мы нашли сайт «Группы активной реабилитации», где я впервые узнала об особенностях повреждения спинного мозга, с какими трудностями можно столкнуться на пути к восстановлению и как с ними справляться.

А когда впервые робко написала в «Уютный чат бессмертных», где общались люди с травмой позвоночника, я и не думала, что получу столько поддержки и дельных советов.

Сначала осторожно, потом всё смелее я делилась своими маленькими шагами: первой самостоятельной пересадкой, первым выездом на улицу, первым приготовленным блюдом, первой победой над страхом.

И очень быстро начали приходить сообщения от незнакомых людей. Они писали, что мои истории поддерживают их, что мои слова дают надежду, что они перестали чувствовать себя одинокими. Кто-то решился начать реабилитацию. Кто-то впервые заговорил о своей боли. Кто-то просто написал: «Спасибо. Вы мне помогли».

И тогда я поняла, что моя дочь была права. Это смелость — сказать: «Со мной это произошло. И я продолжаю жить».

Честность не делает нас меньше. Она делает нас настоящими.

Со временем написание текстов стало не просто делом. Это стало внутренним процессом восстановления. Сначала — посты. Потом — сказки. А теперь — книга.
Я пишу о своём пути от депрессии к жизни, чтобы показать: даже после глубокой тьмы возможно движение к свету.

Моя жизнь изменилась. Она стала другой. Но она не стала менее насыщенной.

В ней по-прежнему есть яркие впечатления. Любовь. Работа. Новые страны. Новые навыки. Новые смыслы.


Помимо возвращения в свою профессию массажиста, я получила ещё одну новую специальность. Я прошла онлайн-обучение по Хибуки-терапии. Плюшевый пёсик Хибуки — это терапевтическая игрушка. И теперь я с удовольствием работаю с детьми и помогаю им преодолеть страхи, которые война посеяла в их сердцах.

Никогда не питала большой любви к детям, кроме своей дочки. А тогда, работая с детьми разного возраста, я кайфовала от общения с ними.

Каждый мой день был наполнен яркими и незабываемыми моментами. Я проводила с детьми интересные квесты, где мы изучали традиции разных стран, по вечерам читала им свои сказки. Придумывала различные игры и викторины, проводила кулинарные мастер-классы и уроки оригами.
Скучать и унывать было некогда.

Моя жизнь становилась всё интереснее и увлекательнее. И я уже не была «унылой какашкой».

Здесь, в Бельгии, у меня появились новые друзья — две многодетные мамочки, Лена и Оля. Мы часто вместе гуляли, ходили в кафе, устраивали весёлые чаепития.
И, конечно же, я познакомилась с их детьми.

С особым трепетом я относилась к тогда трёхлетнему Саше. Несмотря на свой возраст, он был очень общительным и смышлёным ребёнком. Мы стали друзьями.
Как-то раз он зашёл ко мне в гости и захотел нарисовать план дома, в котором будет жить его семья. Как ни странно, одна из комнат там принадлежала мне. Саша нарисовал меня без коляски — потому что, по его мнению, на ней неудобно спускаться по ступенькам, и к тому же он считал, что к тому времени меня обязательно вылечат и я буду ходить. А что? Я не против.

Сейчас Саше шесть лет, и он живёт в доме, очень похожем на тот, который он рисовал.
Правда, я живу в отдельной квартире недалеко от его дома. А с Сашей мы до сих пор дружим, и он с удовольствием приходит ко мне в гости. И даже несколько раз оставался у меня на ночёвку.

Однажды вечером кто-то постучал в мою дверь, а я уже задремала и не хотела открывать. Оказалось, это Саша принёс мне печенье. А утром он расстроенно сказал: «Ты меня очень напугала. Я думал, тебя монстры забрали». Это было так трогательно. Мы пили чай и мечтали, как однажды будем вместе ходить по магазинам.

Я радуюсь жизни и ценю каждое её мгновение.
Я не чувствую ног, но я чувствую крылья за спиной.
Любовь и поддержка семьи, друзей и моя вера — это и есть мои крылья, которые поднимают меня и не дают больше упасть.

Эпилог

Девушка стоит в проёме окна.
Морозная ночь, снег блестит на асфальте. Красота.
Но она здесь не для того, чтобы любоваться пейзажем.

Она хочет освободиться. Освободиться от ежедневной боли в теле, от усталости, от бессонных ночей.

Вдруг через двор кто-то идёт — и девушка быстро сбегает по ступенькам.
Уткнувшись лицом в подушку, тяжело дышит. Сердце колотится, отдаваясь в ушах: бом-бом-бом…
И уже кажется, что это колокольный звон, сквозь который прорываются слова молитвы:

«Но, Господи,  или хочу, или не хочу — спаси меня.
Святый Боже, Святый крепкий, Святый бессмертный, помилуй мя… Святый Боже, Святый крепкий, Святый бессмертный, помилуй мя… Святый Боже…..»

Такая сладость на душе и уверенность, что Ангел-хранитель прошёл под окном и не позволил случиться самому страшному.

Картинки меняются одна за другой. Сон или явь — всё смешалось.

И вот перед глазами герой недавно прочитанной книги — Мартен Иден. Он мечтал стать известным писателем. Слава и признание пришли к нему, но, добившись цели своей жизни, он полностью теряет интерес к литературе и к самой жизни.
Решив удалиться от мирской суеты, он на пароходе отправляется на остров в Тихом океане. Странное, необъяснимое желание охватывает его — погрузиться на глубину и открыть лёгкие океанской воде. Вот в чём, как ему кажется, истинное милосердие: когда мучительно устал от жизни, смерть готова успокоить, подарить вечный сон.

Он набирает полные лёгкие воздуха и, напрягая всю свою волю, идёт вниз — глубже, глубже… Казалось, его неспешно несёт по морю сновидений.

И вот это уже не он. Это она.
Девушка падает во тьму, и её сознание обрывается…

— Фух… ну и кошмар.

Она просыпается вся в поту, ворочается с боку на бок. До утра ещё далеко. Выпивает снотворное, надеясь поспать остаток ночи.

— А-а-а! Мне больно… сделайте мне эвтаназию!

Она пытается понять, что происходит. В памяти всплывают смутные обрывки: она бежит вверх по ступенькам, видит открытое окно…
Дальше — провал.

Картинки, как в калейдоскопе, сменяют друг друга: заплаканное лицо дочери; священник, грозящий кулаком; голос врача: «Травма серьёзная. Долго не протянет»; операционная; инвалидная коляска…

И снова боль во всём теле, бессонные ночи… всё повторяется.

— А-а-а! — её затягивает в воронку смерча. — Я только хотела освободиться!

И она просыпается.

— Что же это такое… такие реалистичные сны. Жуть.

Она накидывает халат, надевает тапки и, чувствуя себя разбитой, плетётся на кухню.

— Птенчик мой, что ты тут делаешь?!
— Ой, мамуль… ты так крепко спала, я не решилась тебя будить. Я не находила себе места после вчерашнего разговора. Ты была взволнована, вся на нервах, проговорилась, что несколько ночей не спишь. Меня как магнитом потянуло к тебе. Я не выдержала, села на автобус и примчалась. Давай выпьем чаю, и ты мне всё расскажешь.

Они проболтали несколько часов подряд. Ещё недавно такая сильная, волевая женщина теперь навзрыд плакала, а дочь утешала её — так же, как когда-то та утешала её в детстве.

— Мам, ты не переживай. Помнишь, как бабушка говорила про неприятности? «Всё перемелется — мука будет». Всё будет хорошо, я тебе обещаю. Ты только живи.

Утро было светлым и тихим. Завтра воскресенье… Нет. Уже воскресенье.

Она стояла в храме, слушая церковное пение. И казалось, будто каждая молитва осторожно разглаживает внутри неё тёмные складки боли и страха. Вчерашний кошмар постепенно растворялся. И впервые за долгое время появилось странное, почти забытое чувство: всё будет хорошо.

После службы она спешила домой. Сегодня должен приехать Костя. Сердце билось легко и радостно — совсем не так, как ночью.

Долгожданный звонок в дверь.
Он вошёл, обнял её — и она снова утонула в его нежности.

И вдруг оказалось, что тревога может отступать. Что тело способно помнить не только боль. Что жизнь всё ещё умеет согревать.

«До чего же хорошо…» — подумала она.

Он посмотрел ей в глаза и улыбнулся:

— Ты поедешь со мной в Германию?

Она тихо засмеялась, прижавшись к нему щекой.

— Конечно, любимый.

И в этот момент ей показалось, что жизнь не закончилась. Возможно, она только начинается.

Финал. Послание из чуланов памяти

Если вы дочитали эту книгу до конца — значит, вы прошли этот путь вместе со мной. Не как зритель, а как свидетель.

Я писала эту историю не для того, чтобы доказать силу. И не для того, чтобы вызвать жалость. Я писала её, чтобы сказать: жизнь не заканчивается там, где кажется, что всё кончено.

И даже если тело меняется, даже если возможности становятся другими, внутри остаётся человек. Со своими страхами. Со своей верой. Со своим выбором.

Я долго думала, что моя история — это история потерь. Потери здоровья, привычной жизни, контроля.

Но теперь я вижу иначе.

Это история приобретений.

Я приобрела терпение.
Я приобрела глубину.
Я приобрела способность слышать себя.
Я приобрела новое понимание любви.

И самое главное — я научилась не убегать от боли, а смотреть ей в глаза.

Мои чуланы памяти больше не заперты.

Я открываю их осторожно. Достаю воспоминания. Пересматриваю их. И оставляю только то, что помогает расти.

В этой книге есть тёмные страницы.
Есть страницы отчаяния.
Есть страницы, которые трудно перечитывать.

Но есть и свет.

И этот свет не придуманный.
Он прожитый.

Я не знаю, почему в моей жизни всё сложилось именно так.

Но я знаю одно: даже самые тяжёлые события могут стать началом новой дороги. Потому что мы сами выбираем, как нам относиться к тому, что с нами  произошло.

Я могла остаться в боли, но я выбрала движение.

Я могла замолчать, но я выбрала писать.

Я могла закрыться, но я выбрала делиться.

И каждый такой выбор — это маленькое воскресение.

Если вы читаете эту книгу и проходите через трудный период, пожалуйста, помните:
Жизнь стоит того, чтобы её продолжать.
Даже если она изменилась.
Даже если вы сейчас не верите в будущее.
Даже если кажется, что силы закончились.

Я не чувствую ног.
Но я чувствую смысл.
Я не хожу так, как раньше.
Но я иду. 

Спасибо тем, кто был рядом. Спасибо тем, кто поддержал. Спасибо тем, кто молился. Спасибо тем, кто читал.

И если однажды кому-то в темноте станет страшно — пусть он вспомнит: из любого чулана можно выйти к свету.