Вне Системы. Код кочевника - Тбилиси. Грузия

    Знаете, в чем главная проблема кавказского гостеприимства, если ты системный архитектор с легким расстройством аутистического спектра и привычкой пить кофе в полной тишине? Оно не оставляет тебе шансов на капитуляцию. Вообще.
    Самолет авиакомпании, чье название я забыл сразу после покупки билета Викой, приземлился в аэропорту Шота Руставели в половине десятого вечера. За бортом было плюс тридцать один. Воздух Тбилиси встретил меня у трапа плотной, горячей волной, в которой отчетливо читались ноты выхлопных газов старых мерседесов, жареного мяса и чего-то неуловимо древнего, вроде пыли на кирпичах IV века. Я шел по рукаву. Рюкзак привычно давил на левое плечо. В правом кармане джинсов лежала синяя ручка Corvina — мой единственный сувенир из ушедшей московской цивилизации.
    Паспортный контроль прошел в режиме экзистенциального молчания. Пограничник с лицом грузинского князя, утомленного бесконечной чередой одинаковых бледных лбов, посмотрел на мое фото. Потом на меня. Снова на фото. В его взгляде не было подозрительности. Только глубокая, почти отеческая скорбь. Он шлепнул штамп с таким звуком, будто заколачивал гвоздь в крышку гроба моей московской рутины.
    — Добро пожаловать, — сказал он. Низко. С легким придыханием. Как будто мы только что похоронили общего родственника, но жизнь, тем не менее, продолжается.
   
    Я вышел в зал прибытия.
    Дима обнаружился у стойки обмена валюты. Наш ведущий аналитик, человек, который в Москве не выходил из квартиры без умных часов, считающих шаги, и заказывал исключительно безглютеновую овсянку, изменился. За два года в Тбилиси он приобрел легкий южный прищур, неопрятную бороду и льняную рубаху, которая явно не знала утюга с момента своего создания в недрах индийского трикотажа. На ногах у него были кожаные шлепанцы. Без носков. Для человека, который в офисе на Бауманской устраивал скандал из-за неправильной температуры воды в кулере, это был тектонический сдвиг.
    — Антон! — Дима раскинул руки так, словно мы с ним вместе выросли в одной деревне под Кутаиси, хотя на самом деле мы три года просто сидели в соседних комнатах и раз в неделю спорили о структурах баз данных. — Прилетел-таки. Дожали тебя наши бирюзовые?
    — Дожали, — сказал я, уклоняясь от объятий. Не люблю тактильность. Особено в тридцать два градуса. — Вика заблокировала пропуск. Метафорически.
    Дима хохотнул. Громко. Как человек, который давно забыл, что такое корпоративная этика и KPI.
    — Вика — гений, — заявил он, увлекая меня к выходу. — Она спасла твою душу, бро. Ты же серый весь. Реально, как дебаг-лог после падения сервера. Поехали. Я тачку поймал. Тут Гиви нас довезет, у него брат в министерстве, или вроде того.
    Машина Гиви оказалась старым японским хэтчбеком, у которого руль почему-то находился справа, а приборная панель была аккуратно заклеена скотчем в районе индикатора «Check Engine». Сам Гиви — мужчина неопределенного возраста с огромными усами и кепкой, которая, казалось, вросла в его череп еще в эпоху позднего застоя, — встретил нас как родных. Он не спросил адрес. Он просто нажал на газ, и машина с глухим ревом прыгнула в темноту тбилисской ночи.
    — Димка, это твой друг из Москвы? — спросил Гиви, не оборачиваясь и одновременно пытаясь закурить сигарету без фильтра, удерживая руль одним коленкой. — Хороший парень. Сразу видно — умный. Компьютерщик?
    — Компьютерщик, Гиви, — подтвердил Дима с заднего сиденья. — Главный по коду.
    — Э-э-э, код — это хорошо, — Гиви выпустил облако едкого дыма прямо в приоткрытое окно, откуда его тут же задуло мне в лицо. — У меня племянник в Батуми тоже код делает. Хорошие деньги получает, маме дом купил. А ты, Антон, хинкали любишь?
    Я открыл рот, чтобы сказать, что я вообще прохладно отношусь к тяжелой пище на ночь, но Дима перебил меня с заднего сиденья.
    — Любит, Гиви, любит. Он просто стесняется. Он из Москвы, там все такие... заблокированные.
    — Ничего, — Гиви оптимистично крутанул руль, и мы на скорости около ста километров в час влетели в крутой поворот где-то в районе набережной Куры. — Тбилиси всех разблокирует. Тут воздух такой. И вино. Вино пьешь?
    Я промолчал. Машина неслась мимо подсвеченных желтыми огнями скал, мимо старых домиков с резными балконами, которые буквально нависали над дорогой, удерживаемые на месте исключительно честным словом и грузинским фатализмом. За окном мелькали вывески: «Вино», «Хачапури», «Ломбард», снова «Вино». Город казался огромной, шумной декорацией к фильму, который снимают без сценария, на чистой импровизации.
   
    Мы приехали на Марджанишвили.
    Район встретил нас шумом вечерней толпы, запахом кальянов и громкой турецкой музыкой из многочисленных кафе. Квартира, которую снимал Дима, находилась в так называемом «итальянском дворике». Это такое архитектурное сооружение, где все жильцы знают друг о друге абсолютно все, включая цвет нижнего белья и меню на ближайший четверг, потому что входы во все квартиры идут через один общий деревянный балкон, опоясывающий весь двор.
    Мы поднялись по шаткой винтовой лестнице. Дерево под ногами жалобно скрипело. Каждая ступенька словно вздыхала: «Ну куда вы претесь, сидели бы в своем Чертанове».
    Внутри квартира Димы напоминала музей незавершенного ремонта эпохи раннего постмодернизма. Высокие потолки, лепнина, которая местами осыпалась прямо на старый паркет, и огромный дубовый стол посередине комнаты, на котором сиротливо светился экран Диминого макбука. Код на экране действительно замер. Последний коммит был сделан три дня назад. Рядом с ноутбуком стояла тарелка с подсохшим сыром сулугуни и пустая бутылка из-под «Саперави».
    — Ну, располагайся, — Дима бросил мой рюкзак на продавленный диван, который выглядел так, будто на нем спал еще генерал Ермолов во время Кавказской войны. — Место силы, понял? Тут аутентика.
    Я подошел к столу. Посмотрел на экран.
    — Дим, — сказал я тихо. — У тебя в третьей строке импорта синтаксическая ошибка. Так же модуль логистики не подтянется.
    Дима посмотрел на меня с глубоким, искренним сожалением. Как смотрят на человека, который в разгар карнавала в Рио-де-Жанейро пытается проверить, правильно ли заполнен бланк налоговой декларации.
    — Антон, — он положил руку мне на плечо. Рука была теплой и слегка липкой от винограда. — Забудь про импорт. Серьезно. Логистика подождет. Тут хинкальная внизу открыта до двух ночи. Там хозяин — Гоги, он нам такое мясо сделает, ты плакать будешь. Пошли. Нам нужно поднять твой индекс счастья, пока Вика из Москвы по зуму нас не депремировала.
    Я посмотрел на диван. На диване лежал плед. До подбородка его натянуть сейчас казалось лучшим решением в жизни, но Дима уже тянул меня обратно к двери. Лицо его было такое, знаете, воодушевленное. Как у проповедника новой веры, который нашел последнего некрещеного язычника в радиусе пятидесяти километров.
    Я вздохнул. Мой отпуск начался.
    В хинкальной у Гоги было душно, шумно и пахло так, что у меня, человека, чей рацион последние годы состоял из готовых обедов из «ВкусВилла», моментально начался легкий культурный шок. Столы были деревянные, массивные, со следами от бесчисленных бокалов. За соседним столом компания из шести мужчин что-то громко обсуждала, периодически переходя на пение — слаженное, многоголосое, от которого вибрировали стаканы с вином.
    Гоги — огромный человек с фартуком, на котором остались следы всех кулинарных побед текущей недели, — появился перед нами через минуту.
    — Димка! — прогудел он, хлопая Диму по спине так, что тот чуть не уткнулся носом в солонку. — Кого привел? Свежая кровь из Москвы?
    — Это Антон, Гоги, — представил меня Дима. — Ему нужно вернуть вкус к жизни.
    — Вкус к жизни — это ко мне, — Гоги повернулся ко мне, и его глаза-маслины уставились на меня с пугающей проницательностью. — Значит так. Двадцать хинкали. Свинина-говядина. И зелень, много зелени. Кинзу ешь, Антон?
    — Не очень, — честно сказал я. — Она мне пахнет клопами.
    В хинкальной на секунду показалось, что даже поющие мужчины замолчали. Дима сделал страшные глаза и замахал руками под столом. Гоги замер. Его брови медленно поползли вверх, превращаясь в две мохнатые гусеницы, готовые к атаке.
    — Клопами? — переспросил он тихо. — Кинза? Царица наших полей — клопами?
    Я понял, что международный скандал близок как никогда. Архитектура проекта «Пром Проджекта» была под угрозой срыва из-за моих гастрономических ассоциаций.
    — Это генетическое, — быстро добавил я, вспомнив какую-то статью с Хабра. — У некоторых людей есть ген, который воспринимает альдегиды в кинзе как запах мыла или насекомых. Я не виноват, это ДНК.
    Гоги долго смотрел на меня. Потом его лицо медленно разгладилось, и он выдал короткий, глухой смешок, похожий на кашель старого дизельного генератора.
    — ДНК, говоришь... Компьютерный человек, да? Ладно. Тебе сделаем без кинзы. Но вино пить будешь. Без вина хинкали — это просто пельмени, а за пельмени в моем доме я могу и обидеться.
    Через пятнадцать минут стол был заставлен. Хинкали лежали на огромном блюде — горячие, исходящие паром, похожие на маленькие мешочки из теста со складками. Дима тут же схватил один за хвостик, перевернул, надкусил и с блаженным звуком выпил бульон.
    — Учись, студент, — прошамкал он, не разжимая губ, чтобы не потерять ни капли. — Руками. Только руками. Никаких вилок, Антон, иначе Гоги тебя лично депортирует обратно во Внуково.
    Я взял хинкали. Он был обжигающе горячим. Пальцы сразу стали жирными. Я попытался повторить маневр Димы, но тесто порвалось, и горячий, наваристый бульон хлынул мне на запястье, аккуратно затекая под ремешок моих умных часов Garmin, которые тут же панически завибрировали, зафиксировав резкий скачок пульса и температуры окружающей среды.
    — Черт, — тихо сказал я.
    — Это инициация, — философски заметил Дима, жуя мясо. — Теперь ты официально в Тбилиси. Часы сними, они тут не нужны. Время — это концепт для слабаков из зум-созвонов.
    Мы сидели там до часа ночи. Вино, которое Гоги принес в глиняном кувшине без этикетки, оказалось странным — оно пилось как компот, но на третьем стакане я поймал себя на мысли, что скрип деревянной лестницы в нашем дворике уже не кажется мне такой уж большой проблемой, а идея Ивана Васильевича масштабировать дзен на всю компанию имеет под собой глубокие философские корни.
    Когда мы возвращались, город уже затихал. Только редкие такси шуршали шинами по брусчатке. Я шел, слегка покачиваясь — не от алкоголя, а скорее от избытка кислорода и впечатлений, к которым мой организм, привыкший к замкнутому контуру квартиры на одиннадцатом этаже, был явно не готов.
    На общем балконе итальянского дворика горела одна тусклая лампочка. Под ней, на пластиковом стуле, сидела пожилая женщина в халате и курила тонкую сигарету. На появление двух пьяных программистов она даже не повернула головы. Она смотрела на луну, которая висела над горой Мтацминда, большая и желтая, как кусок молодого сулугуни на Димином столе.
   
    Понедельник начался с катастрофы. В девять утра по Москве (и, соответственно, в десять по Тбилиси) мой телефон взорвался серией уведомлений от Вики.
    «Антон! Дима! Вы где? — фиолетовые буквы буквально брызгали слюной через экран. — Леха вышел на связь из Гоа, у него там шторм смыл вышку сотовой связи, он успел сказать, что прод упал, и отключился! База данных лежит! Логистика стоит! Иван Васильевич рвет и мечет, он уже матом ругается на зум-созвоне, забыл все бирюзовые слова! Сделайте что-нибудь!»
    Я подскочил на диване. Голова гудела так, будто по ней всю ночь топтался Гиви в своих кожаных шлепанцах. Рядом на матрасе спал Дима, завернувшись в льняную рубаху и тихо посапывая.
    — Дима, вставай, — я толкнул его ногой. — Прод упал. Логистика лежит.
    Дима приоткрыл один глаз. Глаз был красным и несчастным.
    — Какой прод, Антон... — пробормотал он. — Тут такое солнце... Пусть лежит. Кармический менеджмент... Леха же говорил...
    — Дима, вставай, иначе нас уволят к чертовой матери, и ты останешься тут жить навсегда, без НДФЛ и медицинской страховки.
    Слово «НДФЛ», произнесенное голосом Тамары Ивановны, подействовало на Диму как ведро ледяной воды. Он сел, дико озираясь по сторонам, и потянулся к ноутбуку.
    Мы открыли терминал. Ситуация выглядела паршиво. Леха перед своим исчезновением в пучине индийского шторма успел залить на сервер обновление, которое должно было «оптимизировать потоки данных». В реальности это обновление просто стерло конфигурационные файлы и заблокировало доступ к основной базе. Мы сидели на душной тбилисской кухне, за окном кричали торговцы манаури (грузинским хлебом) и сигналили машины, а на экранах наших ноутбуков разворачивался классический, первосортный IT-апокалипсис.
    — Так, — я вытер пот со лба. — Нам нужен доступ к бэкапам. Дима, где ключи шифрования?
    — У Лехи, — Дима обреченно посмотрел на меня. — Они на его локальной машине. А машина сейчас, скорее всего, плавает где-то в Аравийском море вместе с его байком.
    — Прекрасно. Девиз фирмы в действии: слабоумие и отвага. Что делать?
    В этот момент экран Диминого зума мигнул. Подключился Иван Васильевич. Но на этот раз у него не было фильтра с Мальдивами. Он сидел в своем реальном кабинете на Бауманской, галстук был ослаблен, а лицо имело отчетливый цвет советского чугунного утюга.
    — Так, орлы, — зарычал директор. — Доигрались в холакратию? Кочевники, елы-палы! У меня клиенты из Норильска раком стоят, у них фуры с углем не знают, куда ехать! Где этот ваш Леха? Где карма кода? Я эту карму сейчас лично через прокуратуру пропущу! Антон, ты в Тбилиси? Сделай что-нибудь, ты же инженер!
    Я посмотрел на экран. Потом на Диму. Дима выглядел так, будто готов был прямо сейчас спрыгнуть с балкона в итальянский дворик и затеряться среди местных торговцев зеленью.
    — Иван Васильевич, — сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал максимально отстраненно, как у врача-патологоанатома на вскрытии. — Нам нужны старые исходники. Те, что были до Лехиного апдейта. Они должны быть на бумажных носителях у Тамары Ивановны в архиве. Мы их три года назад распечатывали для сертификации.
    Директор замолчал. Его рот открылся, но звуки не пошли. Он медленно осознавал глубину пропасти, в которую свалилась его бирюзовая экосистема. Чтобы спасти цифровой софт XXI века, нам требовалась бумажная папка из советского шкафа.
    — Тамара Ивановна? — переспросил он шепотом. — Она же меня убьет. Она вчера три часа орала, что из-за ваших отпусков у нее баланс не сходится.
    — Или она, или Норильск, — сказал я. — Выбирайте.
    Через десять минут в рабочем чате появилось сообщение от Тамары Ивановны. Это было не текстовое сообщение. Это была фотография листа бумаги, на котором синей ручкой — той самой, правильной — были написаны шестнадцатеричные коды доступа к резервному серверу, который она лично вела втайне от Лехи, «чтоб эти тунеядцы все не поломали». Под кодами стояла размашистая подпись и приписка: «Разъехались по своим Балям, а баба Тамара опять спасать должна. С вас коробка конфет "Вдохновение". Оригинал. Из Москвы».
    Я посмотрел на коды. Они были идеальны. Никакой мистики. Никакой кармы. Чистая, сухая, советская надежность.
    Мы с Димой работали без перерыва четыре часа. Мы дебажили, перенаправляли трафик, восстанавливали таблицы и матерились на двух языках — русском техническом и грузинском бытовом, которому Дима успел нахвататься у Гиви. За окном жара достигла своего пика и начала медленно спадать, уступая место прохладному вечернему бризу с гор.
    В четыре часа дня сервер ожил. Логистика Норильска заработала. Фуры с углем поехали в правильном направлении.
    Экран ноутбука мигнул фиолетовым. Вика прислала стикер: панда пьет из кокоса.
    «Мальчики, вы супер! — написала она. — Индекс счастья компании вырос на 12%! Иван Васильевич разрешил вам завтра не выходить на созвон. Антон, как тебе Тбилиси? Поймал ресурс?»
    Я посмотрел на свои пальцы. Они были грязными от сыра, клавиатура Диминого макбука была залита каплями вина, а на моей руке под часами Garmin красовался отчетливый ожог от хинкального бульона.
    «Поймал, Вика, — написал я. — Ресурс пахнет кинзой и чесноком. Отключаюсь».
   
    Остаток недели прошел в странном, полусонном режиме. Мы больше не открывали код. Мы ходили с Димой по городу, поднимались на канатке к крепости Нарикала, смотрели на серные бани, откуда валил густой пар с запахом тухлых яиц (местные утверждали, что это очень полезно для здоровья, но я решил не рисковать своим и без того расшатанным московским иммунитетом).
    Дима постепенно возвращался в человеческое состояние — льняная рубаха была заменена на нормальную футболку, а в глазах снова появился легкий блеск аналитического ума.
    — Знаешь, — сказал он мне в четверг вечером, когда мы сидели на вершине холма, глядя на светящийся внизу город. — Я ведь сначала уезжать не хотел. Думал — ну куда я, зачем? А теперь смотрю на эту суету и думаю: какая разница, где писать код, если вечером можно выйти сюда и просто смотреть на горы?
    — Разница есть, — сказал я, поправляя рюкзак. — В Москве интернет быстрее. И Тамара Ивановна ближе.
    Дима рассмеялся.
    — Ты неисправим, Антон. Тебе дали свободу, а ты скучаешь по синей ручке.
    — Я не скучаю, — я посмотрел вниз, на реку, которая отражала огни моста Мира. — Я просто фиксирую координаты. Если не знать, где твоя базовая станция, можно потерять сигнал.
    В пятницу Гиви отвез меня обратно в аэропорт. Его машина по-прежнему ревела как раненый бизон, а индикатор «Check Engine» горел еще ярче, словно празднуя мою скорую отправку на родину.
    — Приезжай еще, Антон, — Гиви пожал мне руку на прощание. Его ладонь была твердой, как кавказский гранит. — В следующий раз к брату моему поедем в Кахетию. Там такое вино... М-м-м. Глаза закроешь — плакать будешь.
    — Спасибо, Гиви, — сказал я. — Обязательно.
    На паспортном контроле Тбилиси мне попался тот же пограничник. Он посмотрел на мой штамп о въезде, потом на мое лицо. Мне показалось, или его скорбь стала чуть менее глубокой? Он шлепнул выездной штамп с легким, почти незаметным щелчком.
    — До свидания, — сказал он.
    — До свидания, — ответил я.
    Я шел к гейту. Рюкзак привычно давил на плечо. Внутри него, завернутая в три слоя футболок, лежала бутылка «Киндзмараули» для Тамары Ивановны — Гоги клялся своей мамой, что это лучшее вино в полушарии, и если кадровик после него не простит нам Лехины апдейты, то у нее просто нет сердца.
    Самолет Тбилиси — Москва взлетел по графику. Я сидел у окна. Шторку закрывать не стал. Я смотрел, как кавказские горы, покрытые белыми шапками снегов, медленно уменьшаются, превращаясь в маленькие складки на зеленой скатерти земли.
    Мой первый отпуск подошел к концу. Впереди была Москва. Пустая квартира в Чертанове. И зажеванный роботом-пылесосом край шторы, который мне предстояло вытащить в субботу утром перед тем, как открыть рабочий ноутбук и проверить, не упал ли снова этот чертов прод Норильска.
   
    Москва встретила меня привычным, правильным июньским дождем. Небо было ровного, серого цвета — без этих кавказских драматических контрастов и южного пафоса. Просто серое небо над МКАДом. Все по ГОСТу.
    В субботу утром я сидел на своей кухне. Робот-пылесос был успешно реанимирован — штора спасена, колесо очищено от накопившейся за две недели пыли. На кухонном столе, рядом с чашкой нормального, фильтрованного кофе без всяких восточных специй, лежал мой рабочий ноутбук.
    Я открыл мессенджер. В общем чате «Пром Проджекта» было тихо. Леха «Пропавший» так и не появился в сети — поговаривали, что он ушел в монастырь где-то под Гокарной, но официального заявления Тамара Ивановна еще не получала, поэтому он продолжал числиться тимлидом с окладом согласно штатному расписанию.
    Экран мигнул фиолетовым. Вика.
    «Антон, привет! — написала она. — С возвращением в контур! Я посмотрела твой дашборд. После Тбилиси твой индекс счастья поднялся на рекордные 8%! Ты сейчас в зеленой зоне вовлеченности. Иван Васильевич в восторге. Он говорит, что метод принудительной релокации работает. Кстати, Антон...»
    Я замер с чашкой у рта. Короткий внутренний укол предчувствия сработал идеально.
    «Что, Вика?»
    «Тут такое дело... Костя из отдела мобильной разработки, ну, который iOS делает... Он уже месяц сидит в Лиссабоне. И у него вчера отвалился модуль авторизации для португальских партнеров. Он не справляется, говорит, там местная атмосфера расслабляет, пастиш-де-ната, фаду, вечная меланхолия, все дела. Иван Васильевич подумал... Короче, Антон, твой индекс счастья снова может упасть, если мы не засинхронизируем эту боль. Принудительный Лиссабон с понедельника. Билеты в Ереван... ой, то есть через Мадрид, я уже смотрю».
    Я посмотрел на синюю ручку Corvina, которая лежала на столе. Она тускло поблескивала своим пластиковым корпусом с логотипом чужого банка.
    Я вздохнул. Нажал на клавиши.
    «Вика, через Мадрид не надо, там пересадки долгие. Бери прямой до Лиссабона. И передай Тамаре Ивановне, что вино я ей привез. Синей ручкой на коробке написал "Для отчетов"».
    «Супер, Антон! — ответила Вика, прислав стикер с танцующим фламинго. — Ты в потоке!»
    Я закрыл ноутбук. Посмотрел в окно. Дождь за окном усиливался, смывая остатки тополиного пуха с асфальта Чертанова. До понедельника оставалось сорок восемь часов. Мне нужно было постирать футболку с Python и проверить, сколько места осталось в моем двадцатилитровом рюкзаке. Лиссабон так Лиссабон. В конце концов, там тоже делают круглые штуки из теста, только с кремом, а не с мясом, зато треска у них сушеная и пахнет Атлантикой. Но кинзу туда точно не кладут. И это уже что-то.