Графская доля Мусина-Пушкина. Глава 11

Графская доля Мусина-Пушкина.

Глава 11. Набережная Мойки

После сигарного дыма и изысканных ароматов «Кюба» воздух на набережной Мойки показался Владимиру особенно колючим и трезвым. Осенний петербургский день стремительно угасал, наваливаясь на гранитные берега реки ранними, холодными сумерками. Карета плавно подкатила к монументальному зданию Министерства финансов под номером сорок два. Этот огромный дом не знал покоя: из его парадных дверей торопливо выбегали курьеры, а в окнах Особенной канцелярии уже зажигались первые газовые рожки, бросая дрожащие жёлтые блики на тёмную воду канала.

Владимир взбежал по парадной лестнице, миновал чинных министерских швейцаров и направился вглубь бесконечных коридоров, где вершилась экономическая судьба огромной империи. Плотный пакет с рапортом князя Ливена и казначейской квитанцией Полуэктова приятно тяжелил боковой карман его форменного сюртука.

Приёмная Особенной канцелярии по кредитной части встретила графа привычным, сухим и деловым ритмом. Никакого гвардейского пафоса — здесь царил культ цифры и казенного документа. За длинными столами, заваленными иностранными ведомостями и внутренними балансами, трудились десятки столоначальников.

— Граф Мусин-Пушкин? С рапортом от гофмейстера Ливена? — молодой, подтянутый секретарь канцелярии почтительно поднялся навстречу. — Извольте обождать минуту. Пётр Львович Барк как раз завершил доклад у министра и сейчас примет вас.

Будущий последний министр финансов империи, а ныне — один из самых доверенных и перспективных сотрудников Витте, Пётр Львович Барк встретил Владимира на пороге своего просторного, строгого кабинета. Это был мужчина тридцати с небольшим лет, с безупречными манерами, европейским лоском и проницательным, живым взглядом человека, одинаково свободно чувствовавшего себя и в петербургских департаментах, и в лондонских банках. На его безупречном вицмундире Министерства финансов аккуратно поблёскивал знак кандидата прав.

— А, Владимир Владимирович, заждались мы вас, — Барк со сдержанной, но искренней улыбкой протянул графу руку. — На Мойке со вчерашнего дня только и разговоров, что о вашем вышневолоцком ультиматуме. Из министерства путей сообщения к нам трижды нарочных присылали, требовали остановить «самоуправство Дворянского банка». Сергей Юльевич Витте лично интересовался, принесёт ли купец Полуэктов деньги к полудню. Извольте ваш пакет.

Владимир неторопливо извлёк рапорт, сохраняя безупречное кавалергардское хладнокровие, и передал его Барку. Пётр Львович сел за стол, аккуратно сломал сургучную печать Управления банков и бегло, но чрезвычайно внимательно пролистал чеканные строки, выведенные угасающим князем Ливеном. Когда его взгляд остановился на прикреплённой синей квитанции Государственного банка на тринадцать тысяч рублей наличными, Барк удовлетворённо и коротко рассмеялся.

— Тринадцать тысяч живыми деньгами... С заносчивого тверского дельца, за спиной которого стоят чины инженерных советов. Блестяще, граф. Просто блестяще. Вы затянули этот узел по всем канонам нашего ведомства. Ливен пишет о вас в самых лестных красках — «отменно ревностными и закону полезными».

Барк поднялся, взял рапорт и бережно вложил его в пухлую кожаную папку с личным грифом министра финансов.

— Сергей Юльевич сейчас принимает немецкого посла, но этот документ я положу ему на стол первым же номером к вечернему чаю. Будьте уверены, Витте оценит вашу столыпинскую непреклонность. Ему дьявольски надоели родовитые должники, которые привыкли проматывать выкупные ссуды в Париже, пока казна несёт убытки. Но не расслабляйтесь, Владимир Владимирович. Путилов, полагаю, уже успел просветить вас в «Кюба» насчёт Костромской губернии и князей Барятинских?

Владимир спокойно встретил испытующий взгляд Барка, и его лицо не изменило ни единого мускула.

— Успел, Пётр Львович. Семьдесят тысяч десятин заложенной земли и сто тысяч рублей недоимки.

— Именно так, — Барк серьёзно и строго кивнул, опёршись ладонями о стол. — Костромской узел будет вдесятеро крепче вышневолоцкого. Там против вас встанет не испуганный купец Полуэктов, а старая, сплочённая придворная клика, которая считает Поволжье своей личной вотчиной со времён первых Романовых. Они побегут жаловаться в Зимний дворец при первой же вашей попытке поднять архивные накладные по лесному сплаву. Витте подпишет рапорт Ливена и официально утвердит вас в должности исполняющего обязанности Товарища управляющего. Но Кострома — это будет ваш главный экзамен перед высочайшим утверждением в следующем году. Хватит ли вашего ледяного взгляда на костромских князей?

Владимир сделал глубокий вдох, застёгивая верхнюю пуговицу своего строгого финансистского сюртука. В его глазах, отражавших тусклый свет газового рожка, читалась абсолютная, несокрушимая уверенность человека, который твёрдо знает вес казенного закона короны.

— Государственный оброк равен для всех, Пётр Львович, — чеканно и весомо ответил Владимир, забирая свою дорожную шляпу со стола. — Чей бы герб ни стоял на въездных воротах костромских усадеб. Если Барятинские грабят банк, значит, их земли будут обращены в казенную продажу на общих основаниях. К Костромскому производству готов приступить с завтрашнего утра.

Барк долго всматривался в суровое, волевое лицо молодого графа, и на его губах снова появилась сдержанная, уважительная улыбка.

— Что ж, Владимир Владимирович, в добрый час. Рапорт у министра. Ступайте к семье, переведите дух. На Адмиралтейской набережной начинается большая, настоящая игра, и министерство финансов свои позиции сдавать не намерено.

Владимир чинно поклонился и вышел из кабинета. Спускаясь по широкой мраморной лестнице Министерства финансов к набережной Мойки, он чувствовал, как в кармане сюртука бьётся новое, ещё более масштабное и опасное государственное поручение. Поединок за баланс империи выходил на свой самый высокий и беспощадный уровень.