Графская доля Мусина-Пушкина. Глава 12

Графская доля Мусина-Пушкина.

Глава 12. Вечер на Адмиралтейской

Наверху, в просторной казённой квартире на Адмиралтейской набережной, вечерние сумерки окончательно вытеснили блеклый свет дождливого дня. В камине столовой шумно и весело трещали сухие берёзовые дрова, а на накрытом к ужину столе тускло поблёскивало серебро. Мари сидела в глубоком кресле, бережно качая люльку со спящим маленьким Володей. Двухлетний Ромка притих у её ног, увлечённо расставляя деревянных солдатиков на ковре.

Владимир вошёл бесшумно, скинул дорожный сюртук и сел напротив жены, аккуратно положив на скатерть копию рапорта Ливена с жирным синим казначейским штампом.

— Ну вот и всё, Мари, — негромко, сохраняя безупречное кавалергардское хладнокровие, произнёс он. — Квитанция Полуэктова на тринадцать тысяч ложится на стол Витте. Барк принял рапорт. Вышневолоцкое дело закрыто до зимы. Но Путилов уже развернул передо мной костромские ведомости Барятинских. Там сто тысяч недоимки и семьдесят тысяч десятин заложенной земли. Завтра принимаю производство.

Мари медленно опустила руку на край люльки и посмотрела на мужа долгим, встревоженным взглядом своих тёмных восточных глаз.

— Кострома подождёт, Володя, — тихо, но чрезвычайно серьёзно произнесла она. — Ты ещё не знаешь главного. Сегодня днём, пока ты был на Мойке, к нам без предупреждения приезжал твой двоюродный брат, граф Алексей Бобринский. Он был в парадном мундире губернского предводителя, взволнован и крайне резок.

Владимир едва заметно прищурился. Его рука, лежащая на столе, замерла.

— Алёша? Что ему нужно в казенной квартире Министерства финансов?

— Ему нужен ты, — Мари зябко поправила тяжёлую оренбургскую шаль на плечах. — Точнее, твой ультиматум Полуэктову. Оказывается, старый генерал Мещерский из Парижа засыпал телеграммами не только министерство путей сообщения. Он умоляет о заступничестве всю нашу родню. Мари Клейнмихель сегодня утром устроила настоящую истерику в салоне. А Пётр Святополк-Мирский уже звонил из Пензы — Катя, твоя кузина, со слезами на глазах просила мужа остановить тебя через Ливена. Алёша прямо сказал мне: передай Владимиру, что его богородская хватка разоряет честных кавалергардов и позорит фамилию перед Государственным советом. Бобринские и Святополк-Мирские требуют, чтобы ты прекратил ревизию Мещерского и не смел соваться в костромское дело Барятинских.

В столовой воцарилась звенящая, абсолютная тишина, сквозь которую было слышно, как ледяной балтийский ветер бьётся в стёкла окон, выходящих на Неву. Владимир медленно поднялся, подошёл к камину и уставился на языки пламени. Его чистый, тютчевский взгляд стал холодным как сталь. Родственные связи, салонные сплетни Клейнмихель и авторитет старшего брата Бобринского — вся петербургская сеть, о которой предупреждал Путилов, затягивалась вокруг его шеи.

— Закон Российской империи не пишется для Бобринских или Мусиных-Пушкиных отдельно, Мари, — чеканно и весомо произнёс Владимир, оборачиваясь к жене. — И Алёша, как столичный предводитель, должен знать это лучше других. Если Мещерский крадёт у банка залоговый лес, его не спасёт ни Плевна, ни заступничество Святополк-Мирского. Я дорожу нашей семьёй, но казенным оброком и подписью Витте я дорожу больше. Завтра в девять утра я открою костромские ведомости Барятинских. И чей бы кузен ни встал у меня на пути — узел будет затянут. На том стою.

***

Особняк под номером десять на Английской набережной встретил Владимира величавой, немного уязвлённой тишиной. После шумной отставки графа Иллариона Ивановича Воронцова-Дашкова с поста Министра Двора парадные залы больше не ломились от просителей и флигель-адъютантов. Однако дом по-прежнему сохранял безупречный аристократический лоск. Лакеи в строгих ливреях двигались бесшумно, а в зеркалах отражался тусклый блеск старинной позолоты.

Старый министр принимал зятя в своём малом кабинете, окна которого выходили во внутренний двор. Графу Воронцову-Дашкову шёл шестьдесят первый год. Высокий, с безупречной военной выправкой бывшего кавалергарда, со строгим лицом и густой седой бородой, он сидел в глубоком вольтеровском кресле. Несмотря на опалу, Илларион Иванович оставался членом Государственного совета и прекрасно знал всю подноготную петербургских коридоров.

Владимир вошёл, сохраняя своё неизменное кавалергардское хладнокровие, и чинно поклонился тестю.

— Присаживайся, Володя, — голос старого графа прозвучал густо и спокойно. — Мари вчера присылала записку. Рад за твой вышневолоцкий успех. Выбить тринадцать тысяч наличными с Полуэктова — это сильный ход. Но я слышал, твои кузены Бобринский и Катя Святополк-Мирская уже подняли на ноги половину Госсовета?

Владимир сел в кресло напротив и расправил обшлага форменного сюртука. Его взгляд оставался чистым и холодным.

— Алексей Бобринский считает, что я позорю фамилию, — ровно ответил он. — Генерал Мещерский засыпал его жалобами из Парижа. Катя плачет, а её муж Святополк-Мирский звонил князю Ливену с требованием умерить мой пыл. Теперь Витте подписывает рапорт и передаёт мне Костромское производство Барятинских. Там семьдесят тысяч десятин и сто тысяч недоимки. Семья требует, чтобы я отступил. Я пришёл за вашим советом, Илларион Иванович.

Воронцов-Дашков неторопливо взял со стола серебряный сигарный портсигар, раскурил дорогую гавану и выпустил к потолку плотное облако ароматного дыма. Его проницательные глаза внимательно всматривались в лицо зятя.

— Мой совет прост, Владимир, — старый граф опёрся ладонями о подлокотники кресла. — Никогда не путай салонный лепет с государственной необходимостью. Бобринский радеет о сословной чести, потому что он предводитель дворянства. Это его оброк. Но Мещерский — политический труп, проматывающий казенные рубли. Защищая его, Алёша совершает ошибку. Святополк-Мирский осторожен, он не пойдёт на открытый конфликт с Витте ради чужих долгов. В Петербурге побеждает тот, кто стоит на твёрдой почве казенного закона, пока за его спиной высится фигура министра финансов.

Илларион Иванович наклонился вперёд, и его голос стал жёстче:

— Костромские князья Барятинские — это иная весовая категория. За ними стоит придворная камарилья. Но Витте даёт тебе это дело не просто так. Он проверяет твой хребет. Если ты отступишь сейчас под нажимом Бобринских — ты труп как чиновник. Твой испытательный срок закроется, и тебя отправят обратно в Богородск под купеческий смех. Иди напролом. Вскрывай их лесные махинации на Волге. Но действуй чисто юридически, без личных выпадов. Каждый твой шаг должен быть подкреплён дубликатом накладной и буквой устава Дворянского банка. Пусть родня дуется в салонах Клейнмихель — Витте прикроет тебя перед государем, пока ты приносишь казне живые деньги.

Владимир выслушал тестя, не изменив ни единого мускула на лице. Столыпинская непреклонность и мудрость старого министра соединились в его сознании в чёткий карьерный расчёт. Он поднялся и застегнул пуговицу сюртука.

— Благодарю вас, Илларион Иванович. Костромские ведомости Барятинских я открою завтра в девять утра. Назад дороги нет.

— В добрый час, граф, — Воронцов-Дашков крепко пожал зятю руку. — Шереметевская кровь не должна гнуться перед придворными интригами. Держи узел крепко.