Собеседник

Он сидел в полумраке, будто нарочно стараясь раствориться в тени. Но по-прежнему чувствовал, как назойливый свет заката лез под кожу, пробивал сквозь веки, взрыхляя его душевное спокойствие. Хорошо, что его дом был всегда с ним — стены, крыша, знакомые углы, в которых годами оседала привычная жизнь. Но отчего-то именно здесь, среди родных стен, он острее всего ощущал эту странную бездомность. Порой ему казалось, что он гость в собственной судьбе. Случайный свидетель того, что с ним происходит. А в это время кто-то неторопливо перелистывает страницы чужой жизни.

За окном плыл колокольный звон — густой, округлый, будто кто-то бережно катал по небу тяжёлые стеклянные шары. Но до него этот звук не доходил. Он знал, что звон есть, видел, как дрожит воздух, как чуть заметно колышутся занавески. А сам он оставался в глухой, непроницаемой тишине. Здесь даже собственные слова сбивались, комкались, превращались в бессвязные обрывки. «Кто мы такие? Зачем всё это?..» — эти вопросы возникали сами собой, без приглашения, и повисали в воздухе, тяжёлые и бессмысленные, как камни над водой, которая так и не решалась сомкнуться над ними.

Он пытался говорить, искал того, с кем можно было бы разделить эту немую тяжесть. «Поговори со мной», — просил он, хотя и не знал толком, к кому обращена эта мольба. Может, к тому невидимому собеседнику, который всегда где-то рядом. Во время, когда ночь становится слишком длинной, а мысли — слишком громкими. Может, к самому себе. К той части себя, что ещё умела слышать и отвечать, не прячась за усталостью и равнодушием.

«Я ни при чём в этой жизни», — хотелось сказать ему. От этой фразы становилось ещё горче, потому что она звучала как оправдание, как тихая капитуляция. И тут же в ответ вспыхивала другая мысль. Вдруг именно в этом и есть его роль — быть тем, через кого свет пробивается в мир. Пусть даже этот свет режет глаза, пусть даже от него больно до сухости во рту и дрожи в пальцах.

Время тянулось бесконечно и одновременно срывалось в какой-то безумный вихрь. Год сжимался в один миг, а миг растягивался на целую вечность. Всё вокруг будто балансировало на грани безумия. И он ловил себя на мысли, что уже не понимает, где заканчивается его усталость. А где начинается сама реальность. «Так был ли нужен твой приход, когда ты сам себе не нужен?» Этот вопрос ранил особенно остро. В нём слышалась не только горечь, но и какая-то отчаянная надежда. Вдруг всё-таки нужен? А смысл прячется где-то там, за этой душной пеленой. За опущенными шторами, за попыткой спрятаться от слишком яркого дня?

Он представлял, как они с этим невидимым собеседником притушат свет, задёрнут шторы, отгородившись от мира, который так настойчиво требует ответов, действий, определённости. Но даже в этой искусственной темноте не было покоя. Многолетняя вязкая духота оставалась. Она будто  въелась в стены, в воздух, в саму ткань его дней.

А потом сквозь эту горечь, сквозь туман, который, казалось, лёг сразу на столько жизней, вдруг пробивалось что-то иное — тихое, едва уловимое. «Быть может, ты и есть свет? Свет, с которым можно быть не чем-то, а всею мерой естества…» От этих слов на душе становилось спокойнее. Может, этот собеседник, этот поэт, рождённый в его собственной душе, он и был тем самым голосом. Голосом, способным собрать воедино все эти разрозненные осколки мыслей и чувств? Может, в этом и заключался единственный способ обрести дом. Не стены и крышу, а то внутреннее пространство, где можно наконец выдохнуть и сказать: «Я здесь. Я настоящий».

Он закрыл глаза и попытался представить, как в нём, точно в земле, всходит и опадает целая эпоха — как листва, которая рождается, тянется к солнцу, а потом тихо осыпается, чтобы дать место новой весне. И в этом круговороте. В этом бесконечном «взойдёт и опадет», вдруг проступала какая-то странная, горьковато-сладкая ясность. Жизнь не обязана быть простой и понятной, чтобы иметь смысл. Иногда смысл — это просто способность выдержать этот свет, даже когда от него больно. Способность говорить сквозь тишину. Способность ждать того, кто услышит, даже если кажется, что вокруг — лишь гулкое, равнодушное безмолвие.

«Поговори со мной», — прошептал он снова, уже не зная, молитва это или просьба, или просто последний мостик через ту бездну, что иногда разверзается между человеком и миром. И ему вдруг почудилось, что совсем рядом кто-то тихо отвечает. Не словами, а самим присутствием. Тем особым теплом, которое не слепит, а согревает, не давит, а даёт опору. И этого пока было достаточно...

                Июнь 26г.)"