Территория

Территория — это земельный участок, имеющий замкнутые границы, фиксированное место размещения и правовой режим. Назвать земельным участком эту территорию было архисложно, так как земли-кормилицы в ее кормильческом смысле просто не было. Это был сыпучий суглинок, очень похожий на супесь, но со своими свойствами.

***
Данный субстрат был грязно-желтого цвета и чуть сбрызнутый дождем превращался в липкую грязь, которая имела еще и свой проклятущий запах — то ли прошлого, то ли уже настоящего. А морось, туман и дождь тут всегда были главными аргументами, так что липкая грязь была постоянным спутником выживания. Если ветер как-то выметал вонь, то вот когда грязь подсыхала, а такое случалось, то она становилась подобна битому кирпичу. Лежала острыми осколками везде, да еще и вперемежку с желтой пылью, которая была способна проникать в любую складку одежды и в самую узкую щелочку в оконной раме. Замкнутость границ «территории» могла быть только воображаемой, так как все пространство было подобно чернильной кляксе в тетрадке двоечника, и эта клякса была вытянута с юга на север.

Начиналась она с улицы, которую как-то с иронией дразнили Чеховкой, а дальше по меридиану растекалась к северу, упираясь в другую улицу, тоже с ироническим да к тому же буржуазным звучанием — Февралитка. Условный запад и восток были обустроены архитектурой все того же барачного изыска. Причем каждый из бараков был индивидуален и со своими функциональными обязанностями.

Главным из них был тот, что уже на полметра врос в суглинок. Он был —би(бифункциональным): за одной его дверью были товары для всех полов и возрастов, а другая дверь вела туда, где был товар штучный, спиртосодержащий, в стеклянной посуде. Этот товар был самым востребованным и продавался сугубо за наличные, в долг уже давно не давали. Тут исполнялся главный торговый закон: товар — деньги.
Данный продукт был способом удовлетворить потребности человека за новые советские рубли. Тут, конечно, было полное понимание, что власть провела денежную реформу только лишь из прогрессивного стремления к минимизации. В ту пору Карело-Финскую Республику понизили в статусе до автономии, и значение номинала рубля уже писали не на 16 языках, а на 15. Это и был здоровый минимализм.

От этого чудо-магазина ниже и влево стояли торговые ряды, сколоченные из листвяка, который со временем слился цветом с серым барачным, совершенно обескровленным. Это были те самые лиственницы, которые тутошние болота превращали в инопланетный пейзаж, когда в одиночку или группами они в виде давно мертвых тел стояли в торфяной жиже. При этом иногда склонившись ниже 45 градусов. В таком состоянии они могли находиться годами и десятилетиями, игнорируя земное притяжение и время.

Эти торговые ряды были щелястые и занозистые, но очень крепкие. Их когда-то сколотили гвоздями такой толщины, что проржаветь им века было мало. Опять же, к низу, только теперь справа по меридиану, торчали две постройки, сросшиеся боками и крышами, покрытыми черным толем, украшенные рогами с белыми роликами электроизоляторов, которые блестели при любой погоде. Один из них был магазин уцененки, а другой — хлебный. Первый был пугающе-темным внутри, с одним маленьким оконцем и едким запахом дуста, которым тут угощали и грызунов, и насекомых, покушавшихся уценить уже уцененное. Тут тоже своя минимизация. А вот в хлебном не пахло, а воняло чем-то кислым, от чего бывает изжога; а изжога, как известно, есть чувство дискомфорта,а это всего лишь эмоция.

***
Эти два функционала стояли как бы на пригорке. Если с него спускаться, то упираешься в крыльцо точки советского общепита. Над входом в него висела железная, всегда матерящаяся на ветру вывеска с надписью «Пивная». Это было нечто среднее между кабаком, навязанным царем России Иваном Грозным, и советской рюмочной, где водку отпускали только с бутербродом. В местной разговорной речи
это заведение значилось тошниловкой.

Сразу за ней через тротуар тянулась Февралитка, которая и была северной границей территории. Она поднималась по бугру горбатыми черными крышами. Это был такой же феодальный поселок, как и Сезонка, но вдоль бараков тут тянулся длинный тротуар, и создавалось впечатление какой-то упорядоченности. Это впечатление усиливало то, что все бараки были пронумерованы белой краской на черном толе. Это уже была геодезия, а она всегда с фигурой. Эта территория была местом как историческим, так и географическим. То была межа между старой барачной и новой хрущевской архитектурой. Хотя та тоже планировалась как временная, до постройки домов будущего. Их не строили на местах бараков, старые районы даже не разбирали. Просто бросали на откуп природе и тем, кто существовал как бы нелегально, а таких было много.

Новый район тоже начали строить не с храма, а с памятника вождю и тюрьмы. И как бы эта срединная территория ни была фигурной, все проявлялось в людях — в их характерах и привычках. В основной массе народ был вербованный, бежавший от послевоенного голода из черноземных районов России.

Одним из таких был и Никита Куличков — русский крестьянин. Он завербовался из расчета на жизнь пусть очень худую, но не в голоде. Только он, как и все его предки, кормился с земли, а тут земли как таковой не было, только территория. Он начал делать что-то немыслимое и все лето с мари тачкой возил торф, перемешивал его с суглинком, пытаясь создать плодородный слой у себя под окнами. Он сделал небольшой огород, кое-как его огородил, а на черных досках барака белой краской вывел «Поле Куличкова». Эта надпись как флаг светилась на всю территорию. Когда пришла зима, барак занесло под самую крышу. Когда к июню все окончательно растаяло, то оказалось, что весь культурный слой уплыл вместе с водой на марь. А надпись даже не поблекла, и стали кликать территорию полем куличковым, а кто не выговаривал, то просто куликовым. Никита всю зиму проплотничал и семью прокормил, он-то понимал разницу между нуждой и голодом. Прогорев с огородом, мужчина помолился и не роптал. Было только уныние, что нет рядом надежной кормилицы — матушки-земли русской.

На северной окраине жил такой же, как и Никита,сбежавший в 1947 году от голода и людоедства, русский крестьянин Тарас Мамаев. Он все лето рыл траншеи и закапывал столбы, на то и жил с семьей, а зимой был бессменным копателем снега. Он, как вкусивший голода, тоже молился и не роптал.

***
Хочется, конечно, рассказывать про душу населения, но на территории были еще два момента, которые были от нее неотделимы, как в горах крик от эха и как в песне музыка от слов. Первым из них был возбудитель и регулятор. Это именно то, что с сороковых годов выпускалось строго согласно ГОСТу 239-41. Конечно же, водка — главный товар массового спроса. Потому что больше в достаточном количестве предоставить населению власть ничего не могла. Ведь великий вождь однажды сказал — надо выбирать между кабалой и водкой. И народ выбрал водку.

Вторым моментом был черный ворон по кличке Керя, хотя молва утверждала, что, судя по свирепости, это был зверь женского рода, но подтверждения тому не было. По слухам, его еще молодым покалечили на помойке, а потом сами и выходили. Пацаны те, наверное, давно повзрослели, а птица прижилась на территории. Его боялись все — и люди, и кошки, и крысы. Собаки же нервничали, когда он на них щурился недобро. Он исполнял обязанности городового, да, по сути, и был правовым режимом.

Полной грудью территория дышала только по воскресеньям, когда здесь собирались и старые, «южане», и новые — «северяне». Этот день назывался базарным. Народу набивалось много, и все пытались что-то продать или обменять. Те, кто не жульничал, были тихими и кроткими, а те, кто пытались что-то выгодно пропихнуть, были голосистыми, и притом ритуально пританцовывали. Безногого с гармошкой затащили на прилавок, и он запел «Подмосковные вечера». Рядом с ним дама пыталась продавать явно довоенного покроя платья из креп-жоржета в мелкий горошек. Кучка пацанов старалась вырвать из клюва у Кери мятый рубль, которым он где-то разжился, но все было тщетно, и он опустил его в потрепанную шапку гармониста. К ворону здесь было особое отношение. Если в это воскресенье была свинячья свеженинка, то его обязательно угощали кусочком хвоста или шкуры. Это считалось к удаче. Так если ему бросишь на землю, он не возьмет, надо поднести вместе с добрым словом. Какой-то спившийся гражданин за бутылку предлагал детские ботиночки с красными шнурками, а рядом такого же образа дядя за ту же цену — вязаную шапчонку. Толстая баба с оцинкованного прилавка продавала пирожки с капустой. Она их прихватывала кусочками заранее нарезанной газеты. И ведь брали! А вот с телеги картошка — главный товар на этом базаре. На него всегда спрос. Тут же бродит интеллигент в очках и сером пальто. У него наверняка в кармане самиздат Булгакова или Цветаевой. Он ничем не торгует, а ищет единомышленников. А у бочки с квашеной капустой люди с совершенно серыми лицами клянчат ради Бога рассола, но бабка их гонит здоровенным половником.

***
Вот в такой базарный день и произошло знакомство крестьянина Никиты Куличкова с крестьянином Тарасом Мамаевым. Они случайно заговорили, но тут же их говор и выдал. Когда еще и выяснилось, что их сюда на одной барже притащили, тут же и побратались, а эта процедура, естественно, требовала подогрева. И тут им под руку подвернулся тот самый очкастый, похожий на интеллигента. Он согласился быть третьим, посчитав, что это и есть единомышленники и сподвижники.

***
Скинулись деньгами и в штучном взяли «Московской особой», а решив выпить по-человечески, что значит не за углом вприсядку, двинулись в пивную, что по-местному есть тошниловка. И уже на подходе к высокому крыльцу заметили, что за ними летит Керя и что-то тревожно бормочет. В пивнушке, хоть и было в меру заплевано, но без меры накурено. Сквозило из разбитого окна.

Пристроившись за столиком, у которого одна нога была короче другой, от чего он пританцовывал польку-бабочку, свои кружки с пенным напитком замолодили «Московской особой» и глотнули, как положено, за мир во всем мире. Возможно, с тайным умыслом интеллигент, перед тем как глотнуть ерша, снимал очки и, возможно, из конспирации не назвался по имени, а только по фамилии — Ломов. Откуда же крестьянам было знать, что эту фамилию он заимствовал у Чернышевского? Так волжские бурлаки кликали Рахметова, а интеллигент был ярым почитателем этого совсем не главного персонажа. «Московская особая» как-то по-особому быстро и кончилась. Они опять посчитались по деньгам, но как ни прицеливались, на водку больше не хватало. Хватало на большую бутылку красненького, то есть вермута, который в народе звали «Верой Михайловной».

Мамаева было решено отправить гонцом, а Ломов, видимо из-за долгого отсутствия общения со сподвижниками, размяк и стал громко разглагольствовать о судьбах русской интеллигенции. Он называл много имен, но крестьянину из Тамбовской губернии они ни о чем не говорили. А когда Мамай вернулся под ручку с «Верой Михайловной», Ломов, уже достав из кармана свиток бумаги, размахивал им, как перстом указующим. То, что его явно никто не понимал, оратора не тревожило.
Он говорил для себя — так часто бывало с интеллигентами в русской истории. Мужчина вытаскивал из свитка напечатанные бумажные листки и с них пытался что-то зачитывать. Но после «Веры Михайловны» это плохо получалось. На территорию они выползли уже на голяшках и без памяти. Но они были такие не единственные в базарный день на территории.

***
Капитан на майорской должности пусть и звучит не очень поэтично, зато бодрит на служебные подвиги. Однако на этой территории с подвигами было трудно. Но среди ссыльных и вербованных всегда могли быть те, кто бежал от прошлых заслуг на оккупированных территориях. Так его инструктировали, давая этот участок для работы. Он всегда яро защищал свою родину от лжецов и клеветников. Его воспитал комсомол, он, сколько себя помнил, всегда был в авангарде, личным пренебрегая.
Когда его девушка пришла на свидание, держа в худом кулачке несколько тетрадных листков, исписанных ее рукой, и принялась читать Цветаеву, да при этом восхищалась, он доложил куда следует. Его еще в институте, что бывает крайне редко, приняли в партию, чем оказали огромную честь и доверие. А к окончанию вуза пригласили в КГБ.

Его специализация — идеология, фронт, на котором всегда идет война. И он начал свои изобличения в студенческой среде, где побеждал и Б. Пастернака, и С. Довлатова, В. Гросмана и М. Булгакова, и еще много бездарей и предателей из специального списка. Ему сопутствовал успех, и немало кого одернули из-за его таланта подслушивать и подсматривать. А тут, на территории, он имел несколько агентов глубокого залегания, от которых и получал информацию о быте и нравственности местного населения. Все было первобытно, но ничем не угрожало выполнению государственных планов.

***
И вот в этот хмурый понедельник он держал в трясущихся руках два листа самиздата, и это был не Бунин и не какая-то там Ахматова!

Это было то, что значилось в их списках как чрезвычайно опасное. Это были страницы перепечатанного автора, в ненависти к которому он воспитан и обучен. Поэтому он сразу и узнал его. Это была повесть Джорджа Оруэлла «Скотный двор». Их даже заставляли заучивать наизусть некоторые отрывки, и он помнил это.

«В любом обществе простые люди должны жить наперекор существующему порядку
вещей…»

Это была бомба, надо было искать самиздатчика. Капитан доложил наверх и получил чрезвычайные полномочия. Двух участников событий быстро вычислили и приволокли как злодеев. Били сильно, но аккуратно. Только вот по своей первобытной сущности они ничего не могли вспомнить, кроме очков и фамилии Ломов. Было совсем не похоже, что у этих неандертальцев мог быть замысел на теракт. Их пнули под зад, и те поперлись в штучный. Третьего им уже не хотелось, они вдруг вспомнили, что три сосны — это уже лес.

Началась оперативная работа. Тащили всех в очках и с похожими фамилиями, но все как из пушки по воробьям. А над территорией опять зарядил противный мелкий дождь. Он окончательно смыл все следы. Однако в новый базарный день тот человек был замечен в рыночной толкучке. Его окружили и бросились на захват. Но интеллигент успел-таки бросить бумажный свиток, а Керя схватил его за шнурок и, мелькнув в низких сопливых тучах, был таков.

Пока злоумышленника крутили, втоптали в грязь его круглые очки а-ля Н.Г. Чернышевский. Он стоял с заломленными назад руками и щурился, как бы спрашивая «Что делать»? Никаких вещдоков они не поимели и капитану оставалось только выслеживать Керю. Покуда он этим занимался, начальство крайне негодовало, что бомба под социалистическое сознание народа не обезврежена. Причина произошедшего в том, что у территории своя правда. Она защищала свое пространство и не служила закону. Как писал русский гражданин П.Я. Чаадаев, «Прекрасная вещь — любовь к отечеству, но есть еще нечто более прекрасное — это любовь к истине».