Тени падают в полдень

Глава I

На краю аула К-и под большой дорогой, и ныне лежат каменные развалины, покрытые мхом и заросшие дикой крапивой. Уже мало кто помнит, кто здесь жил, кто строил эти стены дома, куда делись хозяева этих развалин… Вся родня помогала Ашуре и Антуг-Магоме построить красивый большой каменный дом. Однажды (в феврале в 1930 году) в аул прискакал отряд красноармейцев из районного центра Хи-й и солдаты окружили дом. Ашуру и Антуг-Магому арестовали как кулаков, и в ту же ночь под конным конвоем пешком вместе с тремя малыми детьми отправили в Грозный в тюрьму. Старшей дочке Пари было 12 лет, сыну Наби 8 лет и младшей дочке Батина 6 лет. Их дом, самый большой в ауле, сожгли. А солдаты сторожили горящий дом почти полдня, пока он окончательно не превратился в дымящее пепелище. Красноармейцы боялись, что огонь потушат родственники, жители аула. «Сукины сыны... Кулачье отродье...Захотели дворец себе построить…», - говорили между собой солдаты, охранявшие горящий дом. «Какой уж тут дворец… Трудились, должно быть, от зари до зари… Родня наверное помогала… Жалко их…», - совсем негромко говорил один из пожилых солдат. «Ты уж больно не жалей их, этих кровопийц аульских… Наверняка заставляли всех на себя работать…», - сказал жестко, стоявший рядом другой солдат. Эти разговоры слышали только рядом стоявшие друг от друга солдаты из-за громкого шума и треска горящего дома. А жители аула наблюдали за горящим домом издали, собравшись в толпы в своих дворах и на плоских земляных крышах домов. По мере того, как горели бревна и внутренняя древесина дома, неожиданно обвалилась тяжелая земляная крыша, издав глухой звон «Бухх!», когда два солдата почти одновременно произнесли: «Ну всё…», а дин из них продолжил: «Теперь будет тлеть три дня…».
 
Глава II

На рассвете конвоиры в серых шинелях и на гнедых лошадях гнали горстку людей по тропинке вдоль реки Шаро-Аргун уже далеко от аула. Отец с матерью знали, что их ведут в Сибирь, но детям они об этом не говорили. Детям сказали, что ведут их в Грозный для какой-то проверки, и что потом их отпустят. И дети недоумевали: «Что за проверка? Почему не ведут других детей и их родителей…». Ашура и Антуг-Магома слышали, что раньше кого-то из аула отправляли в Сибирь, но отправляли преступников. «А что мы сделали плохого…», - говорили они вслух. И красноармейцы им объясняли, что их арестовали за то, что они умудрились построить большой дом. «Всё добро ваше передадут в колхоз… И земли, и скот… Все в ауле будут работать в колхозе во главе с председателем… И все будут получать из колхоза поровну… Таков порядок «Советской власти», - говорил один из конвоиров, добавляя «В Сорж-Кале (старое название Грозного) вам всё скажут… Там хорошие люди живут…». К вечеру уставшие арестанты и конвоиры прибыли в горнизон Ш-ой. Арестантов поместили в небольшое холодное помещение, приказав выходить только по нужде и только с разрешения конвоя. Здесь же внутри они застали и других арестованных из других аулов. Еще ночью перед рассветом всех разбудили и на улице построили, и под конвоем повели по дороге через ущелье Хаккой. Толпа арестантов насчитывала уже около 50 человек. Половина были с детьми. Жители аула З-ны на рассвете заметили, что ведут большую группу арестантов и попытались вмешаться. Однако, быстро были отогнаны стрельбой в небо и угрозами конвоя. А в ауле Д-юрт женщины и мужчины, видя жалкое состояние арестантов, бежали за толпой с едой и теплой верхней одеждой в руках. Они также были остановлены конвоирами, хотя что-то из одежды успели передать куму-то в толпе. Видя, что угрозы вмешательства жителей близлежащих аулов усиливаются, было решено, что движение будет происходит только в ночное время. А днем всех арестантов содержали в лесной снежной поляне под охраной, напоминая всё время: «Попытка к побегу, расстрел! Не вздумайте убежать!». К исходу третьих суток поздно ночью всех пригнали к старой тюрьме ГПУ в Грозный, на берегу Сунжи, и поместили в разные камеры, мужчин отдельно, женщин и детей отдельно.

Глава III

Через неделю в руки Ашуре и Антуг-Магоме дали приговор «10 лет лагерей без права переписки». И в следующую ночь всех погнали на железнодорожный вокзал. Там уже было много арестованного народу. На станции крики, лай овчарок, плач… Неразбериха полная… Грузили всех в товарные вагоны семьями. Вагоны старались набивать так плотно и полно, что, если одни сидели или лежали, то другие ждали своей очереди, чтобы сидеть или лежать. Дети плачут, просят пить, есть. В вагонах быстро образовалась антисанитария. Женщины и мужчины справляли нужду в общее отдельное ведро. Это страшно морально угнетало всех арестантов, воспитанных на строгой религиозной культуре и своих обычаях. Особенно мучились женщины. Взрослые кушали все очень мало. Многие не ели по 2-3 дня в пути, видя в каких антисанитарных условиях едут. Да и желание поесть что-то возникало в последнюю очередь. Никто не знал, куда везут. Но все знали, что в Сибирь.  По дороге из тюрьмы на вокзал кто-то из толпы арестантов жаловался конвою, что в толпе нет чьих-то мужчин, которые были приведены вместе с ними в тюрьму. Их успокоили, сказав, что их, скорее всего, отпустили домой.

Глава IV

Еще в тюрьме неожиданно заболел Наби. В пути ему становилось всё хуже. На десятый день вечером Наби умер на руках отца. Ашура, обезумевшая от горя, сначала не отпускала тело мертвого сына мужу, зная, что сейчас его вынесут навсегда из вагона, и больше она его не увидит. Её успокаивали все женщины в вагоне, прося читать молитву. Но Ашура в это время никого не слышала, и только в истерике рыдая, приговаривала: «Мой Наби… Мой Наби… Я не увижу тебя больше!..». Ночью, когда эшелон остановился на одной из станций, Антуг-Магома взял тело Наби на руки и стал выносить его. На улице в это время завывала метель и из-за темноты ничего не было видно. Конвойный приказал следовать за ним, и они, пробираясь ощупью по сугробам снега, через некоторое время оказались в деревянном помещении станции. Сюда же пришли и несколько других арестантов с телами своих умерших. Дежурный станции, пожилой бородатый человек угрюмого вида, открыл дверь пустой подсобной комнаты и велел положить тела на пол. Рядом с телом Наби положили ещё тела двух стариков и одного грудного малыша, умерших в других вагонах. Трупы одного старика и малыша были завернуты в белую ткань (которую кто-то по совету прихватил из дома с собой). Конвоиры успокоили родственников, сказав, что утром умершие будут преданы земле персоналом станции, и что они об этом сказали станционному начальнику. Эшелон, полный человеческого горя, освистываемый вокруг воем и плачем февральской метели, медленно тронулся в темноту, оставив, отмерив на станции фунт лиха, словно тишина отчаяния во сне, от которого нет пробуждения.

Глава V

Спустя две недели эшелон прибыл на рассвете на станцию Надеждинск Уральской области (Северный Урал). Конвой вывел и построил всех. Он объяснил, что бараков не хватает, и определив туда женщин и детей, мужчинам приказал начинать рыть землянки. На улице холодно, а тут надо копать замерзшую землю. Инвентаря на всех не хватало. Одни занимались лесозаготовкой для перекрытия землянок, другие копали землю. Лишь на вторые сутки появились первые укрытые дерном землянки, холодные, сырые… «Не могилы ли роем для себя… В которых тихо, один за другим, умрём…», - думал Антуг-Магома, отламывая куски мерзлой земли. Его мучила одна и та же мысль: «Похоронили ли Наби? Хоть бы предали земле… Ничего, что христиане… Бог ведь один над всеми…». Когда он спросил в ту ночь у конвойного: «Как называется эта станция?», конвойный ответил: «Безымянная…». Ночью перед сном Антуг-Магома думал, что через некоторое время, когда освободится, когда станет возможным, когда станет уже тепло, он пойдет на ту станцию и отыщет могилку Наби. Ему казалось, что это произойдет совсем скоро. Но утром, когда он видел, как соседи хоронили умершего малыша своего, то ему представилось, что эта же участь ждёт и его дочек, Пари и Батина. И стали всё чаще приходить мысли о побеге. Сначала они казались нереальными, неосуществимыми. Но спустя неделю он сказал Ашуре: «Мы умрём здесь все… Как потеплеет нужно бежать отсюда…». Ашура ничего не ответила. Ей казалось, что побег, это верная смерть в тайге… «Как можно бежать туда, откуда на поезде приехали полмесяца… Лучше умереть здесь, среди людей…», - думала она. Через месяц помыслы о побеге настолько овладели Антуг-Магомой, что уже не обсуждалось, стоит ли это предпринять. Ашура всё же согласилась с мужем бежать. Решили, что бежать они будут всё время вдоль железной дороги. В середине апреля поздно ночью Ашура и Антуг-Магома с двумя детьми – Пари и Батиной, тайком от всех, ушли в тайгу. Днем они скрывались и отдыхали в лесу, а с наступлением темноты шли вдоль железной дороги на запад (в сторону Кавказа). Когда проходили мимо какого-нибудь редкого посёлка, приходилось под угрозой ареста попрошайничать или покупать муку, сало, масло на припасенные денежки… Люди попадались добрые, и желали помощь бога. Из муки варили кашу в два-три дня один раз. Старались во избежание отравления кушать осторожно и мало. Большей частью питались травами и ягодами. Бывали дни, когда ничего не оставалось кушать, и обессиленные родители и дети подолгу лежали в лесу между жизнью и смертью. Ночью в тайге из-за преследования волков часто приходилось нести с собой факел. Обычно появлению волков поблизости предшествовал их вой где-то вдалеке. Из-за волков, когда их было много, иногда приходилось останавливаться и разводить костер в лесу. Волки боялись только большого огня.

Глава VI

Через два месяца изнурительного похода заболела Батина. Болезнь быстро наступала на ослабленный из-за постоянного голода организм девочки. Отсутствие каких-либо лекарств, отсутствие всякой возможности найти доктора, ухудшали состояние девочки. С момента начала болезни она ещё две недели кое-как шла с родителями в ночной темноте, падая и вставая. От частых падений её лицо было всё в царапинах и порезах. Родители были бессильны вылечить Батину. От отчаяния, на свой риск и страх, они варили разные отвары лесных трав, которые не улучшали состояние ребенка. Наступил момент, когда Батина уже не могла идти из-за слабости. Было уже лето. Под утро остановились около небольшой речки, надеясь, что и Батине станет лучше. Однако, состояние ребенка только ухудшалось. Её лихорадило. Она похудела сильно. Батина очень боялась смерти с тех пор, как на увидела, как умер Наби в вагоне эшелона. До этого у неё не было никакого представления о смерти, и она о смерти не думала. Она вспомнила, что также горел и Наби, что такая же температура была и у него перед смертью. И ей становилось страшно, что и её скоро не станет. Сначала она просила маму не дать ей умереть. Она просила: «Отведи, мама, от меня смерть…». Вчера, идя по лесу, она ни с того, ни с сего спросила: «Мама, а мы увидим по дороге могилу Наби?..». Батина была очень привязана к своей старшей сестре Пари, и на стоянке всё время просила: «Пари, не уходи, пожалуйста, от меня… Пари, ты же не уйдёшь?..». Последние слова Батины, которые она тихо, еле слышно произнесла уже бредя, были: «Мама, не нашли Наби?..». Но сейчас она уже ничего не говорила. У неё не осталось сил. Её потрескавшиеся губы иногда неожиданно вздрагивали, будто она хотела ещё что-то произнести. Тени, падающие от деревьев, указывали на полдень. Антуг-Магома достал из мешка потрепанный коран, и стал читать вслух, держа своей левой рукой ладонь Батины: «Ясину, вал куранил хакими…». Он не плакал. Он понимал, что плакать нельзя… Он понимал, что нужно читать коран... Он понимал, что это важнее плача… Батина ещё слышала произносимые папой магические слова, и вспомнила, что он их читал в ту холодную ночь, когда умирал Наби… «Зачем их читаешь ты, папа... Ты что, хочешь, чтоб и я умерла, как Наби…», - думала Батина. Эта были последние следы её угасающего сознания.
Все трое долго плакали навзрыд. Антуг-Магома, вытерев слёзы, сказал: «Не плачьте… Нужно копать могилу…». И он, топором стал рубить землю, а Ашура и Пари выбрасывали её руками. Когда похоронили Батину, солнце уже садилось. Дрозды начали петь свою громкую красивую песню, голос которой разлетался по всему лесу. Посидев у могилы Батины, последний раз погладив её холмик, все трое тронулись в дорогу вдоль речки, в чистой воде которой уже начали отражаться звёзды и ночь.

Глава VII

Зимой 1931 года Ашура, Антуг-Магома и Пари, истощенные, еле живые добрались пешком до селения Г-хи. Когда они постучались в дом своего кунака Селима в Г-хи, он долго разглядывал их, пытаясь узнать, кто это. Кунак был пожилой человек, и знал, что семью Антуг-Магомы из К-и отправили в Сибирь. Он прослезился, видя их, и завёл домой. Кунак решил не отпускать их пока из своего дома. Он говорил: «Вас очень быстро схватят там и снова арестуют… Подождите пока здесь…». Пожив полгода у кунака в Г-хи Антуг-Магома, Ашура и Пари пошли к себе в аул ночью. Добрались хорошо. Однажды летом, когда Антуг-Магома среди бела дня косил траву на одном из склонов, приехал на лошади председатель сельсовета, и сказал, что его вызывают в сельсовет. Антуг-Магома сказал: «Если меня решили арестовать, то скажи сразу… Я хоть соберусь в дорогу…». Председатель ответил: «Нет, что ты… Никто тебя не собирается арестовать…». Однако, в сельсовете Антуг-Магому ждали «чекисты» (работники особого отдела милиции), которые тут же арестовали его. Через полчаса туда же в сельсовет аула была доставлена и его жена Ашура, которую тоже арестовали. Обоих в тот же день, не давая собираться, пешком, как и два года назад, погнали под конвоем в Сорж-Калу (Грозный). Пари забрали родственники к себе. В Грозном в той же тюрьме ОГПУ на берегу реки Сунжа зачитали приговор: «… Ашуре 10 лет лагерей», «… Антуг-Магоме 12 лет лагерей»…
После мучительного двухмесячного пребывания в эшелоне в пути на Колыму, Антуг-Магому определили на рудник «Пятилетка», где он отбыл 14 лет. А Ашуру отправили в женский лагерь, который занимался лесозаготовками. Там ей ампутировали все пальцы ног из-за обморожения, и её на оставшийся срок перевели в тюрьму НКВД в Магадан. Она убирала коридоры и дворы тюрьмы в составе хозяйственного отряда заключенных. Ашура рассказывала, что от тоски и душевного страдания она во время прогулок в тюрьме пыталась спрашивать у узников: «Нет ли среди вас земляков?». Надзиратели строго-настрого запрещали узникам перекликаться через высокие стены дворов во время прогулок, в тюремных камерах, или в пути. За это наказывали безжалостно дополнительным сроком или помещением в такие условия отбывания наказания, что живыми оттуда уже не возвращались. Но иногда, видя жуткие условия содержания, и страдания узников, надзиратели разрешали женщинам или старикам в тюрьме петь молитвы на родном языке. Ашура рассказывала, что она во время прогулок поочерёдно пела, сначала короткую молитву на арабском, а потом на родном языке добавляла: «Нет ли среди вас земляков?..». Чаще всего эти молитвы оставались безответными. Но однажды, во время подметания коридоров тюрьмы под надзором Ашуре ответил узник на чеченском языке: «Я Муртаз-Али из Х-оя. Вши и тиф съедают нас. Нет ли возможности передать нам дуст хоть немного?». Через некоторое время надзиратель заподозрил, что молитвы вслух в коридоре и камере ничто иное, как переговоры на родном языке узников, и запретил Ашуре вообще их петь вслух. Ашура рассказывала, что они успели сказать только: «Если вернёшься домой, передай моим родственникам, что я умер здесь».
Узники этой тюрьмы должны были умереть или погибнут здесь… Их возвращения домой после истечения их тюремного срока никто из начальства и органов не хотел, потому что считали, что они всё равно будут тем же заниматься, и других обучать тому же, - говорили они. Поэтому, жизнь узников заканчивалась, как правило, смертью, и очень редко его ещё живого сменял новый узник. Таким счастливчикам завидовали остающиеся умирать в лагере, провожая их на родину домой. Не всякий добирался после освобождения из лагеря домой. Путь предстоял долгий.

Глава VIII

Обычно в тюремном дворе тени от часовых вышек падали на двор ровно в полдень, а в тюремном коридоре лучи солнца через окно тоже падали ровно в полдень на пол коридора… И Ашура в полдень всегда ориентировалась на эти тени или солнечный свет, собираясь совершить молитву. Если находилась во дворе, то на тени дворе, если находилась в помещении корпуса, то на солнечный свет в коридоре. По движению теней и солнечного света Ашура знала, опаздывает ли она на молитву или время ещё не наступило. Если тени во дворе подходили к середине стен, то наступало время уже следующей предвечерней молитвы. Труднее всего было в пасмурную несолнечную погоду, когда не было ни теней, ни солнечного света. В такое время Ашура молилась, ориентируясь примерно. Направление молитвы тоже было ею определено по-своему, - в полдень она становилась лицом к солнцу. И это она считала правильным. И всегда говорила: «Если ошиблась, то бог поправить…».
В начале февраля 1944 года Ашура после отбывания двенадцати лет тюрьмы была освобождена. Когда эшелон, на котором она возвращалась из Колымы домой, остановился на какой-то станции, там же остановился встречный эшелон, полный людей: женщин, детей, мужчин, стариков под вооруженным конвоем в каждом вагоне. По речи пассажиров Ашура поняла, что это вайнахи, и спросила: «Куда вы едете?». Ей ответили, что их насильно выселили из родных аулов и везут в Сибирь. Оказалось, что в том самом вагоне, который остановился рядом с вагоном Ашуры ехали жители Шар-го района ЧИАССР, откуда и она родом. Ашура рассказала, что она из К-хи и возвращается из тюрьмы из Сибири. Вдруг из вагона начала кричать молодая женщина по к-ски: «Мама, мама. Я же твоя дочка Пари…». Видя эти странные и шумные переговоры, конвой предупредил прекратить общение. Но мать и дочь невозможно было остановить. Пари была подростком, когда её родителей арестовали повторно и отправили в Сибирь. Она выросла и вышла замуж за жителя соседнего села Х-ой. Теперь Пари в этом поезде вместе с семьей мужа и другими депортированными чеченцами ехала в Сибирь. Она плакала, кричала и рвалась к матери, которую она не видела двенадцать лет. Конвой, в конце концов, решил высадить Ашуру из вагона, в котором она следовала домой на Кавказ, и пересадил в вагон с дочерью, тут же включив её в список депортированных, и отправил в Сибирь (узники ещё точно не знали, куда именно их везут… Они были уверены, что их везут в Сибирь, как и во все времена). В родной аул К-хи Ашура и Пари вернулись только спустя ещё тринадцать лет, проведенных в депортации в Талды-Курганской области в Казахстане.

Глава IX

 Антуг-Магома освободился в 1946 году, и по возвращении на родину полгода жил у потомков своего кунака Селима, которого уже не было в живых, в Г-хи, помогая им по хозяйству. Переехав в аул К-хи к себе домой, он целыми днями молился, и по пятницам приходил в аульскую мечеть на молитву. Он был всегда немногословен, но иногда рассказывал о своей лагерной жизни: «В лагере важно было выполнить норму по копанию и доставке руды… От этого зависела твоя жизнь, потому что питание заключенному отпускали в зависимости от выполнения нормы выработки. Вся работа была ручная. Из инструментов только кирка, лом, лопата, тачка… Я, благодаря богу, постоянно перевыполнял нормы, и питание получал более-менее… Это меня сильно поддерживало. Мужики умирали каждый день десятками. Особенно зимой. Голод, недостаток питания и изнурительный труд сверх нормы были причиной ежедневных смертей. Голодный не был в состоянии выполнить норму. Следовательно, он получал всё меньше и меньше продовольственного пайка. И однажды наступал конец. Жизнь узника угасала. Однажды в нашем отряде появился пожилой русский человек, Семен Михайлович. Он был грамотный, но слабый здоровьем. Я заметил, что он не выполняет даже половины своей нормы в день, и получает очень мизерную еду. Мне его стало очень жалко, и я каждый день отдавал ему еду со своего пайка. При этом ему было очень неудобно передо мной каждый день получать еду. Я решил тогда выполнять и за него норму вместе с ним. Так было удобнее для него, и для меня. Так продолжалось года два. Однажды в лагере пошёл слух, что Семена Михайловича поставили на должность фельдшера (или ….). Моей радости не было конца. Он имел большие права в судьбе заключенных. Я боялся разговаривать с ним, рискуя вызвать подозрения лагерного начальства. Но когда я записался на очередь к нему, и мы остались одни в помещении, я попросил: «Семен, сделай так, чтобы меня комиссовали, и отправили домой. У меня дома дети-сироты… Жена тоже здесь на Колыме, в другом лагере… Бог тебя наградит…». Семен Михайлович тихо, но коротко ответил: «Этого я не смогу сделать при всём моём желании… Но я смогу помочь тебе остаться живым до окончания твоего срока здесь… Тебе еще четыре долгих года отбывать…». Я поблагодарил Семёна Михайловича, и вышел. Через неделю меня перевели в лагерный свинарник. Он находился в 6 верстах от нашего рудника. Я стал фуражиром, заменив на этом месте латыша Урмаса. Я каждый день варил кашу свиньям. И в моей телеге и в бочке для раздачи каши всегда оставались остывшие, высохшие слои вкусной каши из комбикорма. В конце дня я соскабливал стенки бочки изнутри и набиралась полная чашка. Вдобавок я получал и свой положенный мне продовольственный паек. Но главное, - работа не отбирала у меня столько сил, сколько уходило на руднике. Там неизвестно, что со мной было бы. И я благодарю всегда Семена Михайловича. Действительно, я остался жив, благополучно вернулся на Кавказ, домой…». Помолчав немного, он, улыбаясь, добавлял: «Ребята, если вообще возможно произвести подобие ада на земле, то это и был ад… Упаси нас бог от ада!..».