Ой-ся!.. Окончание

Первая мысль была «Анна Каренина. А я и без шляпки!..». Но вторая, заставившая сердце скользнуть в пятки, к сломанному каблуку, – о сыне, что посапывал на полке вагона… И, хлопнув рассыпавшейся мелочью об асфальт! Не заботясь – подобрал хоть кто-то листок с адресом или нет, я повернулась! Оцарапав колено, не без труда выбралась из узкой ливнёвки. Медленно, чтобы (упаси бог!) не споткнуться о рельсы, сделала несколько шагов… Ещё не успела, прихрамывая, перейти соседний путь, как спину обдало жаром!!! Ветер поднял и прижал к бёдрам подол шёлковой юбки…
Говорят, что Смерть – холодная… За моей спиной она дышала пахнущим машинным маслом зноем и скрежетала, тормозя, железом множества колёс…

Всклокоченная проводница со светом железнодорожного фонаря в руках встретила меня у ступеней нашего вагона.
– Кто разрешил выходить?! – взвизгнула, словно на неё наступили.
– Кто? Дед Пихто! – я, будто на крыльях, взлетела мимо неё в тамбур!..
– Да вы понимаете, что могло…
Окончание фразы заглушил лязг металла – проводница, войдя в вагон вслед за мною, поднимала ступеньки... А я, как угорелая кошка, пробежала полутёмный коридор до следующего тамбура!.. Крутанулась на месте несколько раз волчком!!! И лишь после этого вернулась к чуть приоткрытой двери своего купе! Было бы открыто окно, то проскочила бы каморку насквозь! Мне было не остановиться!..

Бросила взгляд на сына. Он спал в облаке белоснежных простыней, раскинув ручонки, будто ангел в полёте! Валентина тоже спала, не раздеваясь, поверх постели, запрокинув голову и положив руку на грудь. В лунном свете её лицо показалось мертвенно бледным. Я вернулась в коридор, чтобы биением сердца не разбудить их!..
Вдруг, неподалёку прозвучал длинный свисток!.. Состав дёрнулся, словно испуганный зверь, громыхнул суставами сцепки, и вагон, сонно качнувшись, пополз куда-то вбок… Теряя точку опоры, я схватилась за поручень вдоль ряда окон и еле удержалась на ногах! Каждый мой волосок, и не только на голове, поднялся дыбом, даже в трусиках! Дрожа всем телом, негнущимися пальцами расстегнула застёжки и скинула туфли… Стала ходить взад-вперёд по освещённому луной коридору! Чувствуя голыми ступнями каждую песчинку на пролысинах ковровой дорожки! Обоняние обострилось до такой степени, что я различала запахи каждого купе! От тошнотворной вони туалета стала душить рвота! Голова кружилась, и пульс стучал в висках фразой «Что могло...»!..

Внутренним зрением, словно кино, я увидела себя под локомотивом и ощутила вкус металла на языке! И сразу же – глянули в душу круглые глазёнки сына, тянущего ко мне руки! Задохнулась от мысли «Как могла? Как я смогла! Бросить двухлетнего ребёнка! Никто не знает кто мы, откуда и куда…». И увидела мужа – как он, хмурясь, щиплет свой тёмный ус… Странно, но промелькнула и череда моих подруг – кто из них поспешил бы «утешить вдовца»?.. А свекровь? Вот она до сих пор опекает сына! Да и мне старается быть матерью. И мутью поднялась в душе многолетняя обида на собственную мать, которая не приехала ни на свадьбу, ни на рождение внука – каждый раз отделываясь суммой, более крупной, чем привычная «добавка к стипендии». Но и я сама из года в год откладывала поездку, несправедливо сердясь на отчима, который «корчил из себя отца»… И вдруг, всё съеденное за ужином выплеснулось из меня на дверь туалета, которую не успела открыть!..

Обессиленная я наконец-то остановилась в полутёмном коридоре у вереницы вздрагивающих, словно испуганные приведения, оконных шторок, бегущих из никуда в никуда. Одной из них вытерла губы, села на откидную скамеечку… и вдруг провалилась в «страх смерти», испытанный в раннем детстве и позабытый мною! Отца я совсем не помнила, не помнила и похорон, но сейчас увидела неясное что-то…
Зажмурившись, обхватила себя руками и сжалась в комок, даже пальцы ног поджались! И неожиданно услышала нежный голос:
«Ой-ся, ты ой-ся! Ничего не бойся!
Есть у каждого свой срок, зря не беспокойся…».

От этого напева по телу разлилось тепло и стало спокойно, как малому птенчику под огромным крылом. Кто и когда пел эти строки – не знаю, или не помню, но они закружились в мозгу заезженной пластинкой, и я стала приходить в себя. А ведь и впрямь – ничто в моей жизни не изменилось! Словно Ангел-хранитель, выполняя свой долг, пронёс меня мимо дверей Смерти, заодно показав – кто я и кто вокруг меня…
Ослабевшая поднялась… и обнаружила, что не помню номера своего купе! Но, как зверь в поиске потерянного детёныша, нашла каморку с сыном безошибочно. Из стакана с одуванчиками сделала пару глотков горькой, как полынь, тепловатой воды и легла осторожно, стараясь не потревожить безмятежный сон Васятки. Его родной запах совсем успокоил, а в голове всё кружило и кружило «Ой-ся, ты ой-ся! Ничего не бойся…». Захотелось спросить: «Кто ты?». Но голос был так нежно-настойчив, что я не посмела прервать его, и провалилась в глубокий сон без сновидений…

Разбудили меня яркий свет и странная возня за спиной! Ещё толком не сообразив где я, торопливо нащупала сына. Ребёнок, упёршись в меня ножками, сидел молча, что с утра на него было совсем непохоже! И шевельнулся ужас прошедшей ночи… Сердце забилось в горле, но в мозгу прозвучало: «Ой-ся, ты ой-ся!..», и я открыла глаза.
Бледный сын, прижавшись спиной к стене, сосал край задравшегося подола моего платья. На личике – гримаска испуга. Я оглянулась.
– Проснулись? Вам надо перейти в другое купе! – лохматая уже знакомая проводница смотрела от зеркала закрытой двери таким же испуганным, как и у Васятки, взглядом.
Задев меня толстым задом в форменных брюках, выпрямился грузный мужчина.
– Доброе утро. Вы её знаете? – начальник поезда, судя по солидности, с форменной фуражкой в руке отёр клетчатым платком лысоватую голову.
– Доброе… – я, повернувшись, приподнялась.
И сначала увидела стаканы на столике – три пустых в подстаканниках и один с мёртвыми побуревшими одуванчиками; а потом, за столиком, – синеватое заострившееся лицо Валентины. Она так и лежала, как вчера, положив левую руку на грудь…

Крошечное купе проводницы, вполовину пассажирского, было завалено стопками постельного белья, картонными коробками со стаканами и подстаканниками, пачками развлекательных журналов и вчерашних газет. Упругая волна свежего воздуха из приопущенного окна гнала в коридор аромат свежей клубники, алеющей в эмалированной миске на захламлённом столике. За открытой дверью теснились любопытствующие – проводники и пассажиры...
Разревевшийся Васятка наконец-то затих, но всё ещё судорожно вздыхал, обхватив мою шею ручонками, словно клещами; а я прижимала его вздрагивающее тельце к груди, будто стараясь слиться с ребёнком воедино, то ли его защищая, то ища защиты сама, столкнувшись воочию с непредсказуемостью «Безносой»!.. Успокоенная сладким чаем с валерьянкой я наконец-то поняла, что случилось, и стала отвечать на вопросы.

Оказалось – проводница спозаранку заглянула в наше купе, чтобы потихоньку разбудить Валентину, согласно имеющемуся билету, и обнаружила… Перепуганная она позвала выспавшегося начальника, который уже проверял готовность вагона-ресторана к завтраку. И теперь, сидя рядом с озадаченным мужчиной, обременённым необходимостью принимать решения, я сбивчиво рассказывала всё, что узнала от умершей ночью соседки. Начальника поезда ничуть не удивила откровенность Валентины – как никто другой он знал об «эффекте случайного попутчика».
Пришлось упомянуть и моё ночное «похождение», за которое от Петра Семёныча, начальника поезда, я получила выговор вперемежку с извинениями, а Зойка-проводница, виновато скользнувшая за спину конопатого парня, переминавшегося в дверях, – угрозу лишения премии.

– Зойка говорит, что у покойницы в «почтовом» есть багаж, – подталкиваемый сзади конопатый проводник ввалился в купе.
– Да, это гроб, – я утвердительно кивнула.
– Как гроб? – Пётр Семёныч заглянул в квитанцию, приколотую к билету. – Здесь указано «деревянный ящик»…
– Ну да, гроб и есть деревянный ящик, – у меня задрожали губы. – У бедняжки был чёткий план на сегодня…
– Она везла себе гроб… – конопатый хихикнул, но, поймав взгляд начальника, нарочито сложил губы «гузкой».
– Гроб мужа, – мой голос невольно дрогнул.
– Муж ехал в гробу? – парень попятился в дверь, не в силах сдержать улыбку на конопатом лице.
– Ну да, в гробу. Потому и боялась, что никто не встретит… – я сердито посмотрела на «весельчака».
– Вот теперь встретились!.. – парень хихикал уже за дверью.
– Иди-ка ты на …уй! – сорвался начальник. – Твой вагон шестой!..
Дверь захлопнулась, и я стала рассказывать всю историю заново, но уже без биографических подробностей попутчицы, умершей от сердечного приступа. А потом пришлось рассказать и ещё раз – следователю, во главе наряда милиции подсевшему на очередной станции.

Один из милиционеров, щупленький мужичок, пахнущий чесноком и водкой, опечатал дверь купе, где осталась лежать Валентина; мои вещи, выставленные мною в коридор, перенёс к Зойке, которая по распоряжению начальника переселилась к проводникам соседнего вагона.
Прощаясь со мною, Пётр Семёныч постарался ободрить:
– Не волнуйтесь вы так, берегите ребёнка!
– Сыну сообщат? – почему-то спросила я.
– Как же? Адреса-то нет!
Я готова была разреветься, чувствуя себя виновницей случившегося – бумажка с адресом осталась на асфальте перрона! Но, увидев оттопырившуюся нижнюю губёнку сына, сдержалась.
– И что теперь будет?
– Что должно, – Пётр Семёныч вздохнул, правильно поняв вопрос. – Доедет до последней станции, свою-то проехала, и там их вместе похоронят.
– Кто?.. – я подумала о неизвестном пасынке Валентины.
– Это вопрос! Но уже не в моей компетенции… – начальник поезда вздохнул с явным облегчением.

Не удержавшись, я всё же расплакалась, а вслед за мною заревел и Васятка. Лишь оставленные наконец-то вдвоём, в захламлённом купе проводницы, мы успокоили друг друга, безвинно виноватые в трагедии, участниками которой ненароком стали. Размышляя о случившемся, я покачивала сына на коленях и под стук колёс безотчётно напевала:
«Ой-ся, ты ой-ся! Ничего не бойся.
У всего есть должный срок – зря не беспокойся!..».
А перед глазами стояло лицо несчастной попутчицы, накрытое вафельным полотенцем со штампом поезда. И почему-то – одуванчики, с поникшими почерневшими головками.
Смешливый парень, проводник шестого вагона – ресторана с кухней, принёс обед «за счёт Петра Семёныча», и я покормила проголодавшегося сына, сама не в состоянии есть даже клубнику, щедро отсыпанную нам Зойкой. А потом парень принёс и мои туфли, которые сам починил; я-то уже решила, не найдя их утром в коридоре, что явлюсь к родителям зарёванная, в несвежем мятом платье и босиком...

К вечеру поезд прибыл на мою станцию.
Зойка, так и не причесавшая свои всклокоченные волосы, попрощалась со мною, виновато извиняясь; а я смутилась, вспомнив про пятно на туалетной двери, которое проводнице пришлось отмывать.
Ещё спускаясь по ступеням вагона и позабыв беречь новые, уже чиненые, туфли, я увидела в толпе такие знакомые, хотя и слегка располневшие фигуры, спешащие по залитому вечерним солнцем перрону. В голове неожиданно мелькнула мысль «Как же вы могли меня бросить? Пять лет!..». И следом, как оправдание, – слова свекрови «Деньги всегда эквивалент любви!». В памяти всплыли круглые «глаза» локомотива и сын, раскинувший во сне ручонки, словно ангел крылышки. И вафельное полотенце на лице… Сердце сжалось болью от стыда и испытанного страха. Нет, в моей жизни всё будет иначе!..

Прослезившийся отчим схватил взвизгнувшего Васятку на руки! И мама прижала меня к своей груди, словно стараясь слиться воедино, как совсем недавно я прижимала своего ребёнка! И, неожиданно задохнувшись от счастья, в высокой траве вдоль перрона я увидела строй ещё рыжих и уже белоснежных одуванчиков. А в закружившейся голове завертелось: «Ой-ся, ты ой-ся! Ничего не бойся…»; наверное, это был шёпот Ангела-хранителя, в умилении уронившего слезинку, которая скользнула солёной каплей по моим губам!..

* * * * *
Полностью рассказ — http://proza.ru/2022/06/14/739