Шлейф дорогого табака

В наших краях его появление до сих пор помнят те, чья молодость пришлась на лихие девяностые. Это был не просто приезд гостя из Алматы — это было явление.
Длинный, иссиня-черный «Линкольн» плыл по нашей пыльной улице медленно, словно океанский лайнер, чудом заплывший в мелководную речную гавань. Машина замерла у дома моего деверя, и из лакированного нутра салона вышел он. Эдик.
Ему было около тридцати — золотой возраст для мужчины, у которого есть всё. Высокий, статный, вызывающе красивый, он был одет в длинный, до самых пят, черный кожаный плащ, который мягко поскрипывал при каждом движении. В пальцах Эдик держал дорогую сигарету. Дым от неё тянулся особенный — густой, ароматный, пахнящий заграничной жизнью и сумасшедшими деньгами. Вся улица замерла, разглядывая этого полубога. За спиной Эдика стоял авторитет и огромный капитал его богатого отца, и казалось, что этот парень поймал бога за бороду.
Тогда я видела его впервые. Он приехал шиковать, сорить деньгами, демонстрировать статус. Эдик был женат, воспитывал сына и дочь, но когда у тебя в руках власть и сытые возможности, границы дозволенного стираются. Свободы было слишком много. Вокруг него кружились люди, искавшие его расположения, и, конечно, женщины.
В те годы мало кто думал о завтрашнем дне, особенно те, кто стоял на вершине. Но девяностые умели жестоко проучить за потерю бдительности. Одна из случайных спутниц, очередное красивое украшение его яркой жизни, его и подставила. Удар был быстрым и расчетливым. Эдик сел в тюрьму. Глухо, надолго, без права на прежнюю легкую жизнь. Место шикарного «Линкольна» и кожаного плаща заняли серые стены казенного дома.
Ему дали пятнадцать лет. За этот огромный срок мир снаружи успел перевернуться, переболеть и построиться заново. Но самые главные изменения происходили за закрытыми дверями его собственного городского дома. Его жена, городская, хваткая женщина с ледяным рассудком, не стала тратить годы на слезы и верность. Пока муж мотал срок, она методично, бумажка к бумажке, переоформила весь его бизнес и оставшиеся активы на себя. Возможно, это была её глухая месть за его былые измены и сытую «свободу», а возможно — чистый, холодный расчет.
Когда Эдик наконец вышел из тюрьмы, он обнаружил, что возвращаться ему некуда. Бывший король жизни оказался абсолютным бедняком. Жена не просто забрала всё — она хладнокровно выставила его за дверь. Дети, сын и дочь, выросшие без отца, остались с ней, в её новой, обеспеченной и выстройной без него реальности.
Отрезанный от прежней жизни, никем не нужный, Эдик вернулся в родное село. Но родина не принимает тех, кто упал с вершины. Отца, который когда-то был его нерушимой скалой, давно не было в живых. Сельчане встретили его глухим отчуждением и шепотом за спиной: «Уголовник, отсидевший полжизни». Клеймо въелось намертво.
Чтобы просто не умереть с голоду и иметь крышу над головой, бывшему баловню судьбы пришлось совершить самый крутой шаг назад. Он пришел примаком в дом к местной женщине, у которой было четверо своих детей. Чужих для него детей. Смирив былую гордость, Эдик устроился таксистом. Его новыми декорациями стали бескрайнее пыльное поле, разбитые проселочные дороги и бесконечные чужие пассажиры за спиной.
Однажды в тот период я встретила его. Он сидел за рулем потрепанной рабочей машины. Удивительно, но в нем еще угадывались прежние манеры — то, как он держал руль, как поворачивал голову, как ронял скупые фразы. Но взгляд... взгляд был надломленным. Было видно, что жизнь уже хорошенько побила этого человека, обтесала его спесь, но стержень еще держался.
А сегодня эта история оборвалась для меня на самой пронзительной, страшной ноте.
Мы с мужем шли в больницу. Дул обычный ветер, мимо спешили люди, и вдруг навстречу нам показался человек. Я вгляделась — и похолодела. Это был Эдик.
Навстречу нам едва переставлял ноги худой, облезлый, глубоко больной старик. На нем была помятая, серая одежда, висевшая мешком на усохшем теле. А на ногах — грязные гелевые тапочки. Те самые, дешевые, больничные тапочки, в которых обычно выходят покурить во двор те, кому уже давно наплевать на свой внешний вид.
Он едва говорил, слова давались ему с трудом, сквозь силу. Но страшнее всего были его глаза. В них не было ни злости, ни обиды, ни воспоминаний о былом величии. В них застыла абсолютная, звенящая, пугающая опустошенность. Опустошенность человека, который потерял не просто деньги и плащ из дорогой кожи, а самого себя, до самого донышка.
Я стояла как вкопанная, оглушенная этой встречей, и внутри меня всё кричало от шока.
Что от него осталось? Куда исчез тот тридцатилетний мужчина, чей лимузин когда-то казался нам, сельским жителям, недосягаемым чудом? Жизнь не просто наказала его за ошибки молодости — она перемолола его в своих жерновах, выплюнула и оставила тихо доживать свой век у больничного порога. И этот контраст между ароматом дорогого табака из прошлого и грязными гелевыми тапочками настоящего казался самой жестокой иллюстрацией того, как обманчиво земное величие