По ту сторону ада. 4. пер. с исп

4

Площадь была у подножия Тибидабо... Иларио не знал этого места. Никогда здесь не бывал, во всяком случае — насколько помнил. Первым, что бросилось ему в глаза, было смешение полицейских мундиров и монашеских облачений. Вода и масло. Лица полицейских — суровые, непроницаемые. Монахини плакали или молились — кто в одиночестве, кто в обнимку с сестрами. Вокруг, в штатском, — зеваки, жадные до новостей и острых ощущений, цепким взглядом ощупывающие каждую деталь.

Завидев их, к ним подошёл офицер.

— Прошу сюда, — пригласил он следовать за ним.
Они пробирались сквозь слёзы и молитвы, сквозь вздохи, в которых мешались «бедная сестра, такая добрая была» и «кто мог такое сотворить», и «Отче наш, сущий на небесах». Вестибюль дома был очень узким — как и лестница, ведущая на первый этаж. Снаружи, не считая первого этажа, переоборудованного под что-то вроде склада, можно было насчитать ещё три.

Умершая лежала у подножия лестницы — как лежат все, кто упал сам или был сброшен с большой высоты: сломанной куклой в невозможной позе. Крови почти не было. Помимо черепно-мозговой травмы и внутренних повреждений, у неё, должно быть, было переломано около дюжины костей. Невооружённым глазом — рука и нога. Чепец, закрывавший волосы, сбился, и жёсткие пряди белых волос разметались вихрями надо лбом. После падения она лежала на спине, левая нога всё ещё находилась на последней ступени.

Кесада встал на колени, чтобы осмотреть её.

— Так и лежала? Ничего не трогали? — спросил Иларио.

— Кажется, одна из монахинь одёрнула ей юбку, — сказал полицейский. — Из приличия, сами понимаете.

— Кто здесь живёт?

— Несколько монахинь, которые работают в соседней клинике. Там какой-то родильный дом, или что-то в этом роде.

— И сколько их? — Он поднял голову, чтобы разглядеть конец лестничного пролёта, увенчанного небольшой площадкой с дверью справа.

— Пятеро. Две живут на верхнем этаже, ещё две — на среднем, и она, — он указал на умершую, — на первом, вон там, наверху, в конце этого пролёта.

Иларио повторил движение Кесады. Присел на корточки рядом с телом и осмотрел его взглядом. Семьдесят лет? Ну, возраст монахини бывает трудно определить. Во всяком случае кожа на лице была очень морщинистой. Зубы во рту сидели криво — он не понял: то ли выбита челюсть, то ли зубы вставные. Кто-то уже закрыл ей веки, потому что лицо хранило выражение потрясения перед внезапной смертью — а значит, вернее всего, она умерла с открытыми глазами, в ужасе, пока падала.

Сидя, он посмотрел вверх на лестницу.

Насчитал семнадцать ступеней.

Каменные ступени с острыми краями.

Поднявшись, потрогал перила — деревянные.

Может, она пыталась ухватиться за них. А может, нет.

— Сообщили о ссоре и о том, что кто-то выбежал, — снова обратился он к полицейскому, который вводил его в курс дела.

— Слышали голоса — взволнованные, — а потом крик сестры Марии в момент падения. Одна из сестёр выглянула в окно и видела, как убегала женщина.

— Женщина?

— Да.

— Время?

— Чуть после восьми.

Примерно когда он сам разговаривал с Росер перед выходом из дома.

— А на улице никто ничего не видел?

— В такое время здесь почти никого не бывает, тем более у входа. Те, кто приходит в клинику, заходят с другой стороны.

— Ссора была бурной?

Полицейский пожал плечами.

— Единственная монахиня, которая её слышала, говорит, что всё было недолго. Когда после крика и грохота падения она выглянула на лестницу — всё уже было кончено. Тогда она и подошла к окну.

— Понятно. — Он кивнул и обратился к фактам. — Все эти монахини… — Он указал на тех, кто плакал или молился на улице.

— Из конгрегации, — продолжил полицейский, явно заранее готовый к первому потоку вопросов. — Умершую очень любили.

— Тогда отделите мне тех, кто здесь живёт, — надо их допросить.

— Трое были в клинике, инспектор. Единственная свидетельница — вон та.

Иларио посмотрел в указанном направлении.

Дородная монахиня — полная и высокая, — в толстых чёрных роговых очках, лет, должно быть, под восемьдесят, главенствовала над кружком облачённых в рясы сестёр с неоспоримой значимостью. Окружавшие её молились под её предводительством.

— Как её зовут? — спросил он.

Полицейский заглянул в записи.

— Сестра Тереса Кока Пуйгпелат.

— А остальные трое?

Снова — в блокнот.

— Габриела Мора Рекасенс, Виртудес Алонсо Айон и Бенедиктина Ауладель Матас.

— Они там, среди остальных?

— Да.

— Хорошо. — Он посмотрел на Кесаду. — Вы пообщайтесь с ними, послушайте, что расскажут. А я поговорю со свидетельницей.

Полицейский подошёл к сестре Тересе, пока Иларио ждал в вестибюле. Издали он видел, как монахиня перекрестилась и отрицательно покачала головой. Полицейский вернулся.

— Говорит, не может видеть её — и то, что прошла мимо, уже большой подвиг для неё.

Тело по-прежнему лежало там.

— Понимаю. — Иларио смирился. — Когда увезут?

— Думаю, скоро. Пришлось поднять судью с постели*.

— Грипп?

— Да.

— Только этого не хватало.

Теперь уже Иларио сам подошёл к сестре Тересе. При его появлении монахини перестали молиться, и гул голосов медленно затих.

— Мне нужно поговорить с вами, сестра, — обратился он к ней с большой осторожностью.

— Конечно, конечно. — Она снова перекрестилась. — Господи Всемогущий, какая трагедия, какая трагедия!

Остальные монахини наперебой заговорили с ней:

— Держитесь!

— Господь вам поможет!

— Не волнуйтесь!

Иларио взял её под руку и отвёл в сторону на несколько шагов. Он встал лицом к двери здания — чтобы видеть, когда будут выносить тело, и заодно заслонить от неё эту картину. Это был первый разговор с монахиней в его жизни, и это немного его смущало. Он понятия не имел, как с ней держаться.

— Простите, что беспокою вас, но вы сами понимаете…

— Выполняйте свой долг, сынок. Обо мне не думайте. Чего только я не видела на войне… Конечно, в мои годы, в мирное время, да что-то столь ужасное… Спрашивайте всё, что хотите.

Либо у неё был крепкий характер, либо ей не была чужда роль главной свидетельницы.

Возможно, и то и другое сразу.

— Скорее прошу вас рассказать всё, что помните, — не спеша, стараясь припомнить как можно точнее.

Сестра Тереса набрала воздуху.

— Значит, я была у себя на этаже, на третьем — вам, наверное, уже говорили, — начала она свой рассказ. — Читала молитвы перед тем, как приняться за дневные дела, и в тишине услышала голоса — громкие, взволнованные. Сначала не узнала. Потом узнала: один был голос сестры Марии де ла Пас — у неё был очень низкий тембр. Я перестала молиться, выглянула на лестницу, но поскольку она узкая, нижних этажей не видно — и тут же услышала удары. Не поняла, что происходит, честно говоря, и, не знаю почему, поскольку мне всё труднее спускаться, вернулась в квартиру и подошла к окну. Тут-то я и увидела, как бежит женщина.

— Вы уверены, что это была женщина?

— Да, да, уверена.

Иларио посмотрел на стёкла её очков.

— Я хорошо вижу, — поняла она. — И слух у меня хороший, как видите, — в мои годы.

— Простите, я не хотел…

— К тому же та, что убегала, была в юбке.

— Возраст?

— Этого я уже не могу сказать точно. Видела её только со спины, секунду-две, пока она не завернула за угол.

— Бежала быстро?

— Да, очень, и как-то… сами понимаете, — в панике, размахивая руками вот так. — Монахиня показала, как это было.

— Вы разобрали какую-нибудь фразу из ссоры?

— Да, последние слова перед падением — хотя сначала не очень понимала, что это за шум. Крик сестры Марии де ла Пас был таким же коротким, как и пронзительным, а тишина после…

— Что именно они говорили?

— Та, другая, кричала: «Скажите мне!»

— Женский голос?

— Да.

— А сестра Мария?

— Она ответила: «Нет, уже поздно! Ты сама это заслужила! Это кара Господня!»

— А потом…

— Та другая закричала: «Нет! Замолчите!» — и почти сразу раздался вопль и грохот. — Она вздрогнула. — Мне их никогда не забыть, ручаюсь вам. Моя бедная дорогая сестра… Каждый удар должен был быть мукой. — Она заплакала.

— Вы уверены, что слышали именно эти слова?

— Господи, разве такое забудешь?

Тело сестры Марии выносили на носилках, покрытое белым саваном. Иларио дал свидетельнице несколько секунд на слёзы — выпустить напряжение. Потом положил руку ей на плечо и мягко повёл обратно ко входу в дом.

— Нет… — простонала она, останавливаясь.

— Её уже нет. Не мучайтесь.

Ему удалось завести её в вестибюль. Сестра Тереса не только снова перекрестилась, но и обошла стороной то место, где лежала её сестра по вере. Они стали подниматься медленно — она всё время что-то шептала себе под нос.

— Я никогда к этому не привыкну… Не смогу больше здесь жить… Господи, какое испытание…

Снизу этого не было видно, но с лестницы — хорошо: одна из ступеней была сколота, и в трещине темнело что-то тёмное. Скорее всего кровь, хотя в вестибюле её не было.

Когда они добрались до третьего этажа — по сути четвёртого, если считать от входного пролёта, — монахиня запыхалась, несмотря на очевидную для её лет подвижность. Она достала ключ откуда-то из-под облачения, открыла дверь, пропустила его вперёд, и Иларио оказался в более чем скромном жилище. Крошечная гостиная, две двери в две комнаты, одна — в ванную и ещё одна — в кухню. Чистый прагматизм.

— Можете повторить те же движения, что тогда?

— Да, конечно.

В гостиной стоял молитвенный клячер*. Она опустилась на него. Закрыла глаза, сложила руки — и разыграла превосходную сцену, воспроизводя в деталях события, случившиеся несколько часов назад.

— Голоса, — она встала, — я пошла к двери, открыла её, выглянула… — Отсюда было невозможно ничего увидеть: лестничный пролёт не просматривался. Даже следующий пролёт был виден лишь частично. — Тогда я вернулась, подошла к окну, тоже открыла его, выглянулась…

Двадцать секунд. Может, в первый раз она медлила чуть дольше — особенно у лестницы. Но самое большее — двадцать пять, тридцать секунд.

Времени в самый раз — увидеть убийцу.

— Вы узнали бы эту женщину?

— Она бежала спиной. — Лицо её сделалось горестным. — И в пальто…

— Какого цвета?

— Светло-коричневого.

— Вы видели что-нибудь ещё? Юбку, обувь?

— Нет, нет. Простите.

— Что вы сделали потом?

— Ну… спустилась, наткнулась на неё, увидела, что она мертва, и… Вы можете себе представить, правда? Бросилась бежать с криками в клинику — вызвать их, пока меня саму не хватил удар.

— Вы очень смелая женщина, — кивнул Иларио.

Сестра Тереса встретила его взгляд.

— Да, правда? — сказала она, как испуганный, но довольный похвалой ребёнок.







*Судья на месте преступления — по испанскому процессуальному праву того времени (да и сегодня) судья-следователь обязан лично присутствовать при осмотре места преступления и санкционировать перемещение тела.


*Клячер (reclinatorio) — специальная скамеечка для молитвы с подставкой для рук, характерная деталь католического быта.