Маленькие трагедии

Последний рейс
Водитель ночного троллейбуса №13, старый, с седыми усами, всегда ждал её на конечной. Она появлялась ровно в 03:15 ночи, кутаясь в слишком тонкое для осени пальто. Они никогда не разговаривали. Он просто кивал, она садилась на заднее сиденье, и он вёз её через пустой, спящий город к её остановке.
Сегодня он решился. Выключив двигатель на пустой площади, он обернулся и сказал:
— Может, выпьем чаю? У меня есть термос. И печенье.
Она смотрела на него широко раскрытыми глазами, в которых отражались тусклые фонари. Потом медленно покачала головой.
— Вы не понимаете, — её голос был тихим, как шелест листьев. — Я еду не домой. Я еду на вокзал. Сегодня я уезжаю. Навсегда.
Она вышла в ночь, и холодный ветер тут же унёс её силуэт. Он смотрел ей вслед, пока тьма не поглотила её окончательно. А потом завёл двигатель и поехал в депо по пустым улицам, которые теперь казались ему бесконечными.

Письмо
Он получил конверт без обратного адреса. Внутри лежал один-единственный листок, исписанный знакомым до боли почерком. «Прости меня. Я больше так не могу. Я ухожу к нему. Не ищи».
Он перечитал его десять раз. Сердце колотилось где-то в горле. Он схватил ключи от машины, не помня себя, вылетел из квартиры и помчался по ночному городу. Он знал адрес. Он представлял, как выбьет дверь, как увидит их вместе.
Он ворвался в её двор. Её окна на пятом этаже горели тёплым светом. Он стоял под окнами, сжимая в руке смятое письмо, и смотрел вверх. Вдруг свет в окне погас. А затем на подоконник легла тень. Она открыла окно и выглянула на улицу.
Он хотел крикнуть, но слова застряли в горле. Она постояла секунду, глядя вниз, в темноту, и закрыла окно. Шторы задёрнулись.
Он опустил глаза на письмо и только сейчас заметил дату в верхнем углу. Вчерашнее число. Вчерашнее.

Тишина
В операционной было тихо, если не считать мерного писка монитора. Хирург снял маску и устало провел рукой по лицу. Операция длилась восемь часов и прошла успешно. Он сделал всё, что мог.
В коридоре его ждала она. Она вскочила со стула, её глаза были полны надежды и страха.
 — Ну что? — выдохнула она.
Он посмотрел на неё долгим взглядом. Он видел эту женщину здесь десятки раз: до операций, после операций. Она всегда ждала. Она всегда верила.
— Операция прошла штатно, — начал он профессионально-спокойным тоном. — Мы удалили опухоль. Он сейчас в реанимации.
Её лицо осветилось такой радостью, что ему стало физически больно.
— Слава богу! Я знала! Я чувствовала! Можно к нему?
Хирург сделал паузу, подбирая слова.
— Послушайте... Во время операции... была остановка сердца. Мы боролись почти сорок минут.
Радость на её лице начала медленно таять, уступая место непониманию.
— Но вы же сказали... штатно?
— Мы его спасли. Технически операция успешна. Но... кора головного мозга получила необратимые повреждения из-за гипоксии.
Он видел, как до неё доходит смысл сказанного. Как надежда сменяется ужасом осознания.
— То есть... он... жив?
— Дышит сам. Сердце бьётся.
— Но его... больше нет?
Хирург молча кивнул и отвернулся к окну, глядя на падающий снег. За его спиной раздался тихий, страшный звук — женщина медленно сползала по стене на пол, а монитор в палате продолжал свой монотонный писк: пиии-пиии-пиии.