Глава 31. Любовный треугольник

В июне 1905 года Андрей Белый и Сергей Соловьев во второй раз приехали в Шахматово. Однако прежняя гармония в их отношениях не восстановилась. Сергей как и раньше все толковал о союзе блоковцев, о Прекрасной даме, о теократии, но Блок эти разговоры теперь не поддерживал. Совершенно изменилась тональность его творчества. Он теперь писал о своей Прекрасной даме, что "Ты в поля отошла без возврата". Сергей, все пытался вернуть его на былой путь, он не замечал, что в душе Блока все уже переменилось.

Как-то вечеров Блок прочитал друзьям свои новые стихи. Белый с Соловьевым были поражены в самое сердце. Тут в их лексиконе даже появились слова- "ренегат" и "падший рыцарь". Ведь новые стихи Блока были все на какие-то "болотные" и "звериные" темы. Вместо божественного и молитвенного в них зазвучало тварное и бесовское, а вместо розовых зорь - болотная трясина и гиблая зыбь. Эти стихи позднее вошли во второй том произведений Блока в раздел "Пузыри земли".

Новые стихи Блока возмутили соловьевцев, они их восприняли, как злостную пародию на "лазурь" и "зори", как издевательство над тем, что для прежнего Блока  а для них до стх пор оставалось святым и вечным. Особенно задело их четверостишие:
И сидим мы, дурачки
Нежить, немочь вод. Зеленеют колпачки
Задом наперед...

Да не о нас ли он это написал, задавали они себе вопрос...
"Стихи возмущали меня; возмущение я не высказывал вслух" - вспоминал Белый. Это недовольство и недоговоренности все накапливались и, наконец, привели к взрыву, когда Сергей Соловьев поссорился с Александрой Андреевной. Повод к ссоре был случайным, просто как-то Сергей вечером домой и за него семья Блоков сильно беспокоилась. Оказалось, что он забрел в Боблово и переночевал там. Эмоциональная и нервная Александра Андреевна наговорила гостю много резких слов. А. Белый, обидевшись за друга, заявил А.А., что если бы она была мужчиной, то он вызвал бы ее на дуэли и покинул Шахматово.   

Перед отъездом он передал Любе записку с объяснениями в любви. Андрей Белый, в отличие от Блока, хотя и не переставал признавать в Менделеевой мистическое воплощение Софии, но вместе с тем с течением времени проникся к ней вполне земной, бурной человеческой страстью. Любовь Дмитриевна рассказала об этом свекрови, Александре Андреевне, и возможно даже мужу. И с момента началась в семье Блоков трагикомедия, настоящий "Балаганчик". 

О том как, что происходило в это время в их семье рассказала Любовь Дмитриевна в своих мемуарах:

"Если бы я теперь рассудком отстранилась от прошлого, чужого, то против Бори я почти ничего не могу противопоставить: все мы ему верили, глубоко его уважали, и считались с ним, он был свой. Я же, повторяю, до идиотизма не знала жизнь и ребячливо верила в свою непогрешимость. Да, по правде сказать, и была же я в то время и семьей Саши, и московскими "блоковцами" захвачена, превознесена без толку и на все лады, мимо моей простой человеческой сущности. Моя молодость таила в себе какое-то покоряющее очарование, я это видела, это чуяла; и у более умудренной опытом голова могла закружиться. Если я пожимала плечами в ответ на теоретизирования о значении воплощенной во мне женственности, то как могла я удержаться от соблазна испытывать власть своих взглядов, своих улыбок на окружающих? И прежде всего на Боре, самом значительном из всех? Боря же кружил мне голову, как самый опытный Дон Жуан, хотя таким никогда и не был. Долгие, иногда четырех- или шестичасовые его монологи, отвлеченные научные, очень интересные нам, заканчивались неизбежно каким-нибудь сведением ко мне; или прямо или косвенно выходило так, что смысл всего - в моем существовании и в том, какая я..
Мы возвращались с дневного концерта оркестра графа Шереметева, с "Парсифаля", где были всей семьей и с Борей. Саша ехал на санях с матерью, а я с Борей.
Давно я знала любовь его, давно кокетливо ее принимала и поддерживала, не разбираясь в своих чувствах, легко укладывая свою заинтересованность им в рамки
"братских" (модное было у Белого слово) отношений. Но тут (помню даже где - на набережной, за домиком Петра Великого) на какую-то фразу я повернулась к нему лицом - и остолбенела. Наши близко встретившиеся взгляды ... но ведь это то же, то же! "Отрава сладкая ..."
Мой мир, моя стихия, куда Саша не хотел возвращаться - о как уже давно и как недолго им отдавшись! Все время ощущая нелепость; немыслимость, невозможность, я взгляда отвести уже не могла. И с этих пор пошел кавардак. Я была взбудоражена не менее Бори. Не успевали мы оставаться одни, как никакой уже преграды не стояло между нами и мы беспомощно и жадно не могли оторваться от долгих и неутоляющих поцелуев. Ничего не предрешая в сумбуре, я даже раз поехала к нему. Играя с огнем, уже позволяла вынуть тяжелые черепаховые гребни и шпильки, и волосы уже упали золотым плащом (смешно тебе, читательница, это начало всех "падений моего времени?)... Но тут какое-то неловкое и неверное движение (Боря был в таких делах явно не многим опытнее меня) - отрезвило, и уже волосы собраны, и уже я бегу по лестнице, начиная понимать, что не так должна найти я выход из созданной мною путаницы".

То есть, признание в любви Люба не отвергла, а, напротив, ответила на него  поцелуями и объятиями. Как вспоминает те же события в своих мемуарах А. Белый (Любовь Дмитриевна фигурирует в его мемуарах под условным обозначением Щ.): "Щ. призналась, что любит меня и... Блока; а через день- не любит меня и Блока; еще через день: она любит его как сестра, а меня "по-земному"; а через день все- наоборот; от эдакой сложности у меня ломается череп и перебалтываются мозги; наконец, Щ. любит меня одного; если она позднее скажет обратное, я должен бороться с ней ценой жизни (ее и моей); даю клятву ей, что я разрушу все препятствия между нами, иль уничтожу себя. С этим являюсь к Блоку: "Нам надо с тобой говорить"".

«Она потребовала, – рассказывал Белый много лет спустя поэтессе Одоевцевой, – чтобы я дал ей клятву спасти ее, даже против ее воли. А Саша молчал, бездонно молчал. И мы пришли с нею к Саше в кабинет. Ведь я дал ей клятву. Его глаза просили: “Не надо”. Но я безжалостно: “Нам надо с тобой поговорить”. И он, кривя губы от боли, улыбаясь сквозь боль, тихо: “Что же? Я рад”. И так открыто, так по-детски смотрел на меня голубыми, чудными глазами, так беззащитно, беспомощно. Я все ему сказал. Как обвинитель. Я стоял перед ним. Я был готов принять удар. Даже смертельный удар. Нападай!.. Но он молчал. Долго молчал. И потом тихо, еще тише, чем раньше, с той же улыбкой медленно повторил: “Что ж… Я рад…” Она с дивана, где сидела, крикнула: “Саша, да неужели же?..” Но он ничего не ответил. И мы с ней оба молча вышли и тихо закрыли дверь за собой. Она заплакала. И я заплакал с ней. Мне было стыдно за себя. За нее. А он… Такое величие, такое мужество! И как он был прекрасен в ту минуту. Святой Себастьян. А за окном каркали черные вороны. На нашу голову каркали…»

После этого приезда Андрей Белый пошлет Блоку «решительное» письмо… «Милый Саша, клянусь… что Люба – это я, но только лучший. Клянусь, что Она – святыня моей души; клянусь, что нет у меня ничего, кроме святыни моей души. Клянусь, что только через Нее я могу вернуть себе себя и Бога. Клянусь, что я гибну без Любы; клянусь, что моя истерика и мой мрак – это не видеть ее… Ведь нельзя же человеку дышать без воздуха, а Любе – необходим воздух моей души. Клянусь, что если я останусь в Москве, я погиб для этого и будущего мира: и это не просто переезд, а паломничество. Я… должен, должен, должен ее видать… Любящий тебя, твой Боря».

Блок отнесся к событию внешне довольно спокойно. Много позднее он записал в своем дневнике: "Городецкий, не желая принимать никакого участия в отношении своей жены ко мне (как я когда-то сам не желал принимать участия в отношении своей жены к Бугаеву), сваливает всю ответственность на меня (как я когда-то на Бугаева, боже мой!)"

Белый срочно едет в Москву добывать средства на «свадебное» путешествие с Любой в Италию, как договорились. Из письма к нему Любы, от 9 марта 1906 года: «Милый, я не понимаю, что значит – разлука с тобой. Её нет, или я не вижу ещё её… Теперь мне хорошо, почему, не знаю. Напиши, что с тобой, как расстался со мной, понимаешь ли ты, что со мной. Люблю тебя, но ничего не понимаю. Хочу знать, как ты. Люблю тебя. Милый, Милый.
Твоя Л. Б.».
Полный сумбур в письме. Однако Люба ещё пытается быть честной по отношению к мужу. Она чувствует, как тот страдает.

13 марта 1906 года. Её письмо Белому: «Несомненно, что я люблю и тебя, истинно, вечно; но я люблю и Сашу, сегодня я влюблена в него, я его на тебя не променяю. Я должна принять трагедию любви к обоим вам».
18 марта 1906 года. Опять её письмо любовнику: «Боря, я поняла всё, истинной любовью я люблю Сашу. Вы мне – брат».

К тому времени, 24 апреля (7 мая) 1906 года, написана Блоком «Незнакомка», сделавшая его в одночасье знаменитым. Особенно среди женской части общества. И Люба опять меняет свое мнение и "истинной любовью любит Сашу".

А. Белый оставил заметки: «Чудовищная, трагическая весна 1906 года… Я не расставался с Любовью Дмитриевной... А Саша молчал, бездонно молчал или пытался шутить. Или уходил пить красное вино».

Люба писала в своих мемуарах: "В этом отношении и был прав А. Белый, который разрывался от отчаяния, находя в наших отношениях с Сашей «ложь». Но он ошибался, думая, что и я и Саша упорствуем в своем «браке» из приличия, из трусости и невесть еще из чего. Конечно, он был прав, что только он любит и ценит меня, живую женщину, что только он окружит эту меня тем обожанием, которого женщина ждет и хочет. Но Саша был прав по-другому (о, насколько более суровому, но и высокому!), оставляя меня с собой. А я всегда широко пользовалась правом всякого человека выбирать не легчайший путь.
Я не пошла на услаждение своих «женских» (бабьих) претензий, на счастливую жизнь боготворимой любовницы...

Отказавшись от этого первого серьезного «искушения», оставшись верной настоящей и трудной моей любви, я потом легко отдавала дань всем встречавшимся влюбленностям – это был уже не вопрос, курс был взят определенный, парус направлен, и «дрейф» в сторону не существенен".