Магазин

Холодное, мокрое, промозглое утро. Огромная толпа рабочих бредёт зарабатывать себе на жизнь. Многоэтажные дома исторгают из себя на улицы людей. Над ними, низко, тяжело нависли серые тучи. Они подгоняют всех попрятаться под крышами зданий, грозя излить из себя мелкий, моросящий дождь. Однако люди не спешат. Хоть им и неприятно мокнуть в этой хмари, но ускорять шаг никто не хочет. И даже если найдётся какой-нибудь торопыга, вялотекущий, плотный людской поток не даст ему ускориться. Будь как все. Не выделяйся.
Никто из них уже давно не видел хоть сколько-нибудь яркого цвета. Все живут в оттенках серого и даже начало, и конец этого унылого спектра, радостно белый и мрачно черный, появляются столь редко, что человек, случайно узревший их, замирает и впитывает в себя этот контраст, это вечное противоборство зла и добра, начала и конца, свет и тьму. Это пробуждает в нём эмоции. Два паука дёргают нити ассоциаций где-то в памяти человека. Белый паук заставляет вспомнить радость рождения детей, черный не даёт забыть о неизбежном конце всего. Но иногда он вызывает злость и раздражение. Как, например, сейчас. Человек видит большую, бледно-серую машину на боках которой чёрно и крупно написано «Магазин». Она проезжает мимо людей, обдаёт их сизым выхлопом, и постепенно становится ясно её направление — в сторону завода, туда же, куда идёт человек.
«Чёрт побери, опять» - думает он.
Последние несколько дней он отгонял от себя мрачные мысли, предчувствие ежемесячной нервотрёпки и даже как-то смог затолкать в самые нижние слои памяти, под ворох бытовухи, неизбежность похода в магазин. И, когда машина с товарами проехала мимо, это всплыло наружу. От чего снова заболел живот. Так с человеком происходило всегда — за несколько дней до похода в магазин начиналась жуткая диарея. Впрочем, этот симптом нервного расстройства мучил не только его. Многие кто страдал от этого.

Человек, окутанный звуком, лежит на белом. Но это больше не он, а кто-то другой. Звук изменил его. Звук изменил всё.

Он силится вспомнить, когда начался этот идиотизм, но не может. Странно, но ничего на ум не приходит. Оглядывается вокруг и видит работягу, что идёт немного впереди, того, который работает за соседним с ним станком. Чуть ускоряет шаг, протискивается и бормочет извинения, когда нечаянно толкает кого-то.
— Здорово.
— Ага, здравствуй, — отвечает работяга.
— Слушай, я тут задумался — когда ввели закон о посещении магазина не чаще раза в месяц? Никак не могу вспомнить.
— Да год назад. Вроде...
Некоторое время они шли молча.
— Хотя нет, — продолжил работяга, — Всё же не год назад. Раньше. Тогда ведь у нас директором был этот... как его... Толстый такой, лысый, башка как яйцо. Ну, в общем, при нём уже раз в месяц ходили.
— Выходит, что ещё раньше.
— Выходит, что так.
Снова молчание.
— Два года? — говорит человек.
— А может и три. Блин, тоже не помню. Да и какая разница?
— Ну да, тоже верно.
«Действительно, какое это имеет значение? Год, два, десять. Всё равно ничего не изменить. Это же решили Там, наверху» — думает человек.

Воздух, как густое варенье. Дышишь, но не насыщаешься. Всюду дым. Мерзостно-едкий. На его волнах, как плоский камешек, который забавы ради бросил ребёнок, скачет звук. Он вездесущ и мерзок, как тот самый дым.

Всю оставшуюся дорогу до завода они прошли молча и каждый размышлял о своём. Человек думал о жене и детях. Об их списках покупок. Каждый просил что-то для себя, но купить всё он был просто не в состоянии, денег всегда хватало в лучшем случае на чуть более половины списка. До одиннадцати часов ему предстояло перекроить список по степени важности в порядке убывания. Иначе было просто никак.
В один из моментов прошлого, дату которого они так и не смогли вспомнить, повсюду в стране было введено правило: «Разрешается посещать магазин лишь раз в месяц». И чтобы не возникло лишних вопросов, оттуда же, с самого верха, объяснили: «Это необходимо для того, чтобы рядовой гражданин стал более собранным, ответственным и не тратил своё время и деньги на антиконструктивный, и чужой нам шопинг». Для этого по всей стране перестроили всю систему торговли. Исчезло всё: супермаркеты, брендовые и маленькие магазинчики, даже уличная торговля и та оказалась под запретом. Случился такой спазм монополии, что по бывшим владельцам супер- и гипермаркетов прокатилась волна суицида. Многие в то время вспоминали строки из песни, сделавшей их молодость столь яркой: «... и тот, кто был всем, тот станет никем...». Кто-то даже повозмущался, выказал недовольство, но через пару-тройку часов таких людей арестовывали люди в штатском, с масками на головах по обвинениям вроде подстрекательства к мятежу, государственной измене, терроризму и прочим «измам». Люди замолчали. А те, кто отправился отбывать срок за своё мнение, спустя несколько месяцев попривыкли к жизни в лагерях и даже удивлялись: "Разницы-то с волей и нет почти. Те же заводы, та же работа, тот же магазин раз в месяц. Да, всё дороже, еда в столовой хуже, медицина тоже... Но ничего, жить можно".

Крик. Вопль. Вой. Он пытается прорваться сквозь Нечто, что родилось из дымка и звука. Эти двое спелись в страшном порыве и в пароксизме боли умерли. Низвели самое себя до состояния абсолютного ничто, но оставили после себя Нечто. Оно уверенно и сводит с ума. И инфразвук, лишавший ума моряков, по сравнению с Нечто безобразнее дитя. Ничто не прорвется. Всё будет поглощено.

Человек немного поработал, обновил списки покупок и, после пятого за утро посещения туалета, направился к проходной. Одиннадцать ноль-ноль. Настало время. Почему именно в это время нужно было идти в магазин никто не знал. Если кто-то пытался пройти через проходную хотя бы на минуту раньше, того ждало наказание в том или ином виде.

Нечто пытает, рвёт и режет, а после, в своём лицемерном милосердии, зашивает по живому. Запечатывает пламенем и солью. Затем снова рвет и режет.

Очередь на проходной была огромна, впрочем, как и всегда в день магазина. И это было первое препятствие. Проходили его, разумеется, все, но не у всех нервы оставались в том же количестве после выхода из здания завода. Человек прошёл первый уровень квеста стоически, мысленно отдалившись от шума и споров. Он мысленно перебирал всё, что собирался купить. Нет, всё было записано на бумаге, так безопаснее, но за долгое время, проведённое в очередях за покупками, он вызвал наизусть стандартный набор необходимого для семьи.
— Вот не уроды! Опять снова! Да сколько можно?!
Человек не заметил, что рядом с ним оказался его сосед по станку, тот, которого он встретил по пути на работу.
— Что случилось?
— Ты где витаешь? Начальник смены опять изменил всё. Мы снова идём в магазин по живой очереди. Список отменили.
— Что? Как? Когда?
— Когда решили — не знаю, но услышал только сейчас.
Все в проходной возмущались.
— Как ты мог не слышать?
— Да я в свои мысли погрузился.
— Вот почему нельзя выбрать что-то одно? — продолжал работяга. — Всем ведь удобнее. Но нет, этот старый козёл встал не с той ноги и вот результат. 
Глоток воздуха поверх Нечто в малой попытке после, погрузившись в мерзкую гущу, раздуть тлеющие угли жизни.
Человек перестал его слушать и снова погрузился в перечисление покупок. Однако шаг всё же увеличил — оказаться не то что в конце, но даже в середине очереди ему совсем не хотелось. И тем не менее, дойдя до магазина, он обнаружил порядочных размеров толпу, шумящую не хуже растревоженного улья. Он занял очередь, проверив кто стоит перед ним на пару корпусов, и даже записал имя, чтобы не потерять место, случись что. Потом возмущённого обсуждения последней новости несколько работяг спорили с невысоким, лысоватым мужиком.
— Ты чё, офонарел? Вас в сварочном цеху сколько, десять? Пятнадцать? И ты для них всех место занимаешь?
— Тридцать, — прошепелявил мужичок, демонстрируя отсутствие двух передних зубов.
— Чего? Ну уж нет, пусть сами очередь занимают.
— Во-во. Так не канает, — поддакивает другой работяга
— Но они же просили. А встану в конце очереди, не успеют сегодня.
— Да мне по-хрену! Завтра тоже наш день. Тогда и закупятся.
Шепелявый ещё какое-то время пытался взяло отстоять собратьев по цеху, но силы были не равны.
«Колбаса, три вида по пять палок; сигареты, три блока... На месяц мне должно хватить» - бормочет человек.
— То есть как это «пропустить»? Ну и что, что процесс встал? Половина завода стоит. Мы тоже линию остановили и ничего. — кто-то возмущается наглости высокого парня из монтажного цеха.
— Мужички, не пропускайте этого полупокера без очереди!
«Сыр — один килограмм. Больше хочется, но очень уж он подорожал. Йогурты — тридцать баночек. Ребятишкам полакомиться».
— В смысле стоял здесь? — вскрик далёко за спиной. — Не было тебя.
— Да отлить я ходил. Вот, вернулся.
— Ничего не знаю. Вали отсюда.
— Да ты не кипятись, я за мужиком из токарного занимал. Отошёл он куда-то.
«Ватные палочки, туалетная бумага — всего по пятнадцать штук. Хотя нет, кормёжка в столовке что-то поплохела. Возьму туалетки двадцать рулонов».
— По ногам как по бульвару! Куда прешь, тля!
«Сигареты... а нет, это уже было. К чаю надо что-нибудь если деньги останутся»."
— Да пропустите вы его, больной ведь человек, — доносится откуда-то слева.
— Ага, щас! У меня вот насморк с утра и что, тоже без очереди?
— Сравнил хрен с пальцем. У него же трещина в бедре.
«Соки разные — литров десять. Лапша быстро приготовленная…»
— Да пошёл ты!
— Сам пошёл!
«Когда же это закончится?»

Огонь мечется и бьётся о стены сгустившегося Нечто. Он пытается пробить себе путь, найти какую-нибудь щель, но тщетно.

 Время шло медленно. Человек чувствовал его тягучесть из-за непрекращающейся рутины, ожидая конца мучения у прилавка. Кто и зачем придумал это правило: покупки — раз в месяц? Какой воспалённый разум создал это? И оправдания, да, именно как оправдания звучат каждый раз из телевизора слова ведущих: «...Из соображений экономии и целесообразности...», «...дабы отринуть то порочное, что несут нам недружественные государства...». А дети? Они воспринимают всё как данность. Они не знали тех времён, когда мы могли сходить в любой магазин в любое время, сколько угодно раз. Социальные мультфильмы и реклама показывают очаровательных детей, дождавшихся родителей из магазина. Мальчики радуются игрушкам, которых на самом деле дефицит — импорта больше нет. Они в восторге от сладостей и вообще от горы продуктов. Отец и мать стоят в обнимку и умиленно улыбаются, глядя на счастливое потомство. В телевизоре всё прекрасно. Светлое будущее настало, оно здесь и сейчас. Но реальность насквозь пропитана унылой серостью без намёка на просвет, хамством, матерщиной и злобой. В редкие мгновения, когда человек остаётся наедине с собой, в нём просыпаются мысли. Его сознание как пёс, что сорвался с цели — несётся, радуясь движению в тишине. Оно чувствует свою силу. Идей с каждой минутой всё больше и вроде бы уже не так всё безнадежно...
— Братан, ты уснул что ли? А?
— Твоя очередь. Покупай.

Стены Нечто сжимаются. Давят. Пытаются не просто расплющить, но сожрать, сделать частью себя.

Маленькая, тесная кабинка в тремя окошками, за каждым стоят женщины в бледно-серых костюмах продавцы. Они вымотаны не меньше покупателей и даже конец рабочего дня их не радует. Человек не заметил наступления вечера. Казалось он стоит в очереди вечность, но стоило уйти в себя, как стрелки на часах понеслись вскачь. И вот же чудо, один из последних, кто сегодня обслужат. Оставшимся выпал билет в завтрашний день. Они снова будут занимать очередь, ругаться и даже драться. А он счастливчик. Он думает о том, как принесёт домой эти огромные сумки с едой, бытовой химией и многим другим. Как жена обнимет его, и в этом жесте он почувствует молчаливое сочувствие, любовь и заботу. А дети, почти как в рекламе, бросятся разбирать накупленное. Человек выходит из битком набитого закутка ненавистного магазина. Кто-то помогает ему забрать сумки, но не из-за внезапного порыва оказаться помощь ближнему, а просто для того, чтобы он быстрее вышел и освободил место. «Ну вот, теперь месяц можно жить спокойно» — думает он и оглядывается. Очередь ещё стоит, хотя магазин вот-вот закроется. Где-то в хвосте видна потасовка. «Всего две за день. Можно считать, что всё прошло не так плохо». Человек решает идти домой. Возвращаться на работу смысла нет. День закончился. Он медленно идёт со своей выстраданной ношей. Иногда останавливается, чтобы перевести дух. В эти моменты ловит на себе завистливые взгляды тех прохожих, кому ещё предстоит пройти этот квест. Слышны шепотки: «Счастливчик», «Ещё один отмучился!», «А у меня через неделю...». Вдруг он останавливается от током ударившей мысли: «Мать твою! Я забыл купить сигареты!» И в эту же секунду возникнет тьма.
Пробуждение происходит быстро и легко. Хотя нет, не совсем так. Состояние какое-то другое, после сна оно похоже на загрузку операционной системы. Сидишь и ждёшь пока мозг раскочегарится. А это... Только что я шёл из магазина с сумками и вдруг тьма. Может сознание потерял? Вполне возможно. Стресс-то будь здоров... Если так, то где я сейчас? И сумки! Покупки! Где они?

От огонька осталась жалкая искорка. Она почти потухла и уже даже не движется.
       
— Мистер Намат, как вы себя чувствуете?
Человек открывает глаза и видит перед собой женщину в форме медсестры. Рядом с ней стоит другая, но в обычной одежде. В то же время его мозг подмечает, что она не такая уж и обычная — яркие цвета, но без пестроты и выглядит стильно. Да и сама женщина красивая — рост не так чтобы высокий, но близкий к тому. При этом она как-то удачно сочетает изящность и крупность форм.
Женщины смотрят на него. Не дождавшись ответа, медсестра говорит:
— Это нормально миссис Намат. Обычно, чтобы прийти в себя, пациентам хватает одной-двух минут. Для такого серьёзного воздействия на нейросистему мозга восстановление до состояния исходной личности за столь малое время мы считаем большим достижением.
— А это не опасно? Может лучше медленно, но верно? — говорит миссис Намат.
— Что вы! За пять лет работы клиники не было ни одного побочного эффекта. Максимум что ваш супруг почувствует — это лёгкая сонливость в первые сутки. Лечится сном. - улыбается медсестра.
— Что происходит? Где я? — говорит человек. — Почему вы зовёте меня каким-то Наматом?
— Я оставлю вас вдвоём. Контакт с родным человеком поможет. — говорит медсестра и выходит из палаты.
— Умберто, дорогой, это я, Агнес. Твоя жена. Мы в психиатрической клинике. Нам пришлось обратиться к ним из-за твоего стресса. Ты просто не знал куда себя девать. Работа опостылела, я... тоже. Ты даже алкоголем увлекся. Говорил, что скука заела. Даже начал прыгать с парашютом, а ведь ты боишься высоты. К детям стал такой холодный. Мне уже и развод стал казаться не таким далёким. Вот мы и обратились сюда. — она окинула взглядом палату. — Пришли сегодня утром. К вечеру они общались вернуть тебе любовь к жизни. В рекламе говорили, что человек погружается в симуляцию той ужасной страны... Ну, ты знаешь, что на востоке. Это нужно чтобы сравнить, как люди живут там и как здесь. Мы можем ходить в любые магазины, в любое время. Концерты, театры, кино, отпуск на каком-нибудь курорте пару раз в год. Мы можем посещать другие страны... Ну, кроме той. Нам никто не закроет рот и за высказанное мнение не сажают в тюрьму на долгие годы. Ты пережил символ римского патриция — так это назвали психологи. Но теперь всё должно быть хорошо.
Умберто Намат лежал на больничной койке под медицинским оборудованием странного вида. Смотрел на жену, а серая личность человека покрывалась мутной плёнкой в его памяти. Пережитое, не смотря на всю невероятную реалистичность, с каждой секундой превращалось в странный сон. Как и говорили в рекламе — исходная личность заняла своё законное место. Он перебрал в памяти последние несколько месяцев этой, реальной жизни и понял, насколько был неправ, что на самом-то деле живёт счастливо.
Искорка попадает в чистый кислород.
Умберто улыбается жене:
— Милая, знала бы ты, как мне хорошо!