Восемнадцатое ноября

Он ехал по длинной, пустой дороге и думал о том, что счастлив. В тот день ему искренне казалось, что такого ощущения у него никогда до этого не было, и больше никогда и не будет. Может быть, он и понимал, что глупо и по-детски – думать так, но сам в то же время был рад, что обманывается, ему хотелось так нагло, но приятно и нежно врать самому себе. Мотор родной девятки весело гудел, переливался и словно соединялся со стуком сердца Вити, который смотрел вдаль и выслеживал тот самый маленький поворот на проселочную дорогу. На пассажирском сидении лежали хризантемы. Да, она любила их. Витя предчувствовал, как Вероника возьмет в руки этот большой, обернутый в шуршащую золотую фольгу букет и станет вдыхать его запах.
Виктор сидел за рулем своей мазды и вспоминал… За окном осень намекала на свой скорый конец: стремительно темнело, ветер гнал листья, и береза периодически взмахивала полуголыми ветвями. В один из таких взмахов ветка достала прямо до машины Виктора и звонко проскрежетала по лобовому стеклу. Это заставило Виктора обратить на нее внимание. Да, когда-то тридцатисемилетний мужчина действительно должен возвращаться из воспоминаний в реальность: нужно забрать дочь, заправиться, заехать в магазин, и уже дома, до приезда гостей, успеть развести огонь в мангале.
Виктор заводит машину и едет. И снова градом на него начинают сыпаться вопросы, которые ему обычно не удается забыть надолго: «Сколько дней до зарплаты?»; «Когда я успею закрыть отчет?»; «Почему опять повысились проценты на ипотеку?» Вопросы все сыплются и сыплются как маленькие, но ужасно неприятные капельки пота.
 Виктор останавливается как можно ближе к школе, в метре от погнутого знака «Парковка запрещена», (на который он до сих пор так и не пожаловался).
– Ну что такое! – Все время высказывал он жене. – Почему нельзя детей до самого входа довозить? А? Почему они должны идти пол километра, да еще и по такому холоду?
– Ну так пожалуйся!
Так и не пожаловался.
А сейчас сидит и смотрит в окно, задумчиво наблюдая, как ни с того ни с сего появившиеся снежинки кружатся широкими хороводами и медленно опускаются на капот его машины. Через некоторое время звучит гулкий, резкий стук по стеклу. Виктор нажимает на кнопку, щелкает центральный замок, и Женька, девочка в строгой школьной форме и двумя болтающимися косичками, запрыгивает на заднее сиденье.
И вот они едут, скользят по ровной трассе, проезжая мимо домов, торговых центров, стоящих машин. И Виктор вспоминает о том, как он ехал тогда, в тот самый день. Нет, он не ехал. В тот момент он летел, разбрасывал листья ветровым потоком в разные стороны, заставлял их подниматься вверх, тянул их за собой и улыбался, все время улыбался и посмеивался, когда случайно замечал в боковом зеркале свой выглаженный оранжевый пиджак. И машина тоже звучала не так. Это сейчас медленный дизельный рев внушает одну лишь уверенность, а тогда – подтраивающий, бензиновый, но живой, внушал целую жизнь…
– Пап, поехали! – Обрывает Женька, которая с недавних пор усвоила, что светофоры могут гореть не только для пассажиров, но и для водителей. – Пап, почему ты всегда так долго стоишь, когда надо ехать, а?
Снова огромный гипермаркет, в котором на первый взгляд можно потеряться: длинные ряды с продуктами, за ними – ряд с шампунями, бритвами, туалетной бумагой. А в самой дали – холодильники и морозилки с лежащей во льду рыбой. Виктор перемещаясь то в один конец магазина, то в другой и смотрит в телефон, в тщательно написанный женой список.
«Так, масло. Потом еще зубные щетки. На кой ей вообще сдались эти зубные щетки? У нас же есть!»– думает Виктор, краем уха пытаясь слушать Женькин рассказ про каких-то там лабубу.
– Па-ап! Почему ты не слушаешь? А?
– Слушаю, слушаю, ты что?
– И чего я последнее говорила?
– Так… эээ.. про лабубу.
А потом они снова едут, но теперь уже на заправку. Виктор сухо бросает продавщице:
– Четвертая колонка. Дизель. До полного.
Потом вставляет пистолет и слушает, как солярка плещется и неторопливо заполняет пространство бака…
В тот день он тоже заправлялся перед тем как отправиться к ней. Сегодня ровно десять лет. Каждый раз, когда стукает восемнадцатое ноября, Виктор вспоминает тот день и все никак не может остановиться восстанавливать в памяти каждую подробность того, что происходило тогда. Он зачем-то думает о Веронике, о том, что, непонятно каким образом, но Женька на нее похожа, что все могло быть иначе…
Звонит телефон:
– Докупи еще цветов. Букетик, ну или сам собери. Роз белых можно, она любит.
– Это что, обязательно что ли, Люб? Цветы-то зачем?
– Надо поздравить человека! Ты знаешь хоть, как ей это важно?!
Делать нечего. Виктор разворачивается и едет к той же цветочной лавке, мимо которой проезжал пятнадцать минут назад.
Цветочный магазин. Широкая, зубастая улыбка женщины на кассе и дополнительные двести рублей с карты за «красивую обертку».
Наконец они дома. На своей даче. Виктор раздвигает стол, расставляет стулья, Люба суетится на кухне.
– На сколько они?
– Часика на три, Вить. Им потом еще вещи собирать, в Москву поедут завтра отмечать.
– А..
– Все будет хорошо, – Люба подбегает к мужу, целует его в щеку и снова возвращается к недорезанному салату.
– А мы-то рванем куда-нибудь на новогодних? – спрашивает Люба. А Виктор закрывает глаза и спрашивает сам себя: «А можно я не буду ей ни на что отвечать?»
– Рванем, конечно, Люб. В Нижний ты ведь хотела?..

Через час угли уже пылают жаром, и Виктор ставит решетку с курицей на мангал. Пахнет древесным, едким дымом, курица начинает шипеть и капать душистым маринадом прямо на угли. Хочется смотреть на это вечно и думать, думать… Но подъезжающая машина оказывается намного громче шипящего мангала, и она заставляет Виктора обратить на нее внимание.
– Приве-ет! Вечер добрый! – Доносятся возгласы Федора и Гали, а затем и Любы, которая выбегает из дома, чтобы встретить гостей.
После долгих церемоний и любезностей, все проходят в дом и садятся за стол. Виктор ставит огромную тару только что пожаренной курицы.
– Ну как вы, рассказывайте! – Заводится Федор, который только что увидел тару с мясом. Он грузен и плечист, все время моргает своими маленькими злыми глазками и разливисто смеется.
– Нет уж вы рассказывайте! – Говорит Люба. – Как можно, Галь, у тебя ж такое событие!
– Да что уж, Любка, с вас начнем! – Отвечает тонкая как спичка Галина.
– Нет уж, с вас!
"Долго это будет продолжаться?" – Про себя вздыхает Виктор.
Наконец, Галина начинает рассказывать:
– Ну вот, и подхожу я значит к нему! А он... Ну и говорит, это самое: "повышаю!" Ну, вернее нет, сначала говорит "Пойдем, Галина, отойдем, есть о чем поговорить!" А я такая дурочка и говорю, кокетничаю "Куда подойти?"
– Ну, хы-хы-хы. – Смеется Федор, прожевывая горячую курицу и пытаясь ей не обжечься.
– Ну мы отходим и он говорит: иди подойди к Веронике, (тут Виктор прислушался), забери у нее документ, и прочти, что в нем написано. А я говорю "Не пойду! Хочу лично у вас получить!" А он: "Я хочу, чтоб это было для вас сюрпризом, Галина". А я ему: "Тогда пойдемте вместе, Степан Иванович, для меня это большая, хи-хи-хи, весть, и я хочу, чтобы вы, как начальник, это самое...
Федор посмеивается и слушает с таким выражением лица, будто бы жена еще не рассказывала ему об этом. И Люба каждый раз вдохновенно вздыхает, как будто бы тоже слышит историю в первый раз. И сама Галина рассказывает с таким героическим пафосом, с такими длинными паузами и расстановками, будто бы эту историю обязан услышать весь мир. А Виктор сидит, уперевшись локтем о стол и смотрит куда-то в небытие, сквозь Галину. Он не замечает ее ярких взмахиваний руками, уже давно не слушает то, о чем она говорит. Лишь изредка, как только в речи Галины возникает имя "Вероника", он словно пробуждается на пару секунд, а затем снова перестает слушать. Периодически в комнату вбегает Женька, подбегает к маме и шепчет ей на ухо, а затем снова убегает в свою комнату.
– А расскажите же и вы что-нибудь! – Предлагает Федор. И с этого момента все начинают расспрашивать Виктора.
"Петербург? Сколько билеты-то туда?"; "А как с бюджетом семейным?"; "Вить, на премию рассчитываешь в этом месяце?" С каждым вопросом становится все тяжелее отвечать. Его медленно, но верно поглощает какая-то пелена, безумно хочется напиться и лечь, упасть на пол и забыть про все. И только одна вещь вдруг резко заставляет его всколыхнуться. Виктор вскаикивает и уходит в прихожую. Гости резко замолкают.
– Ты куда, Вить? – не понимая, в чем дело, спрашивает жена.
– Мне нужно отойти. Я вернусь.
– Когда? Ты куда?
– До... до аптеки.
Через минуту он уже едет. Сквозь метель и сильный, промозглый ветер. «Как так быстро все замело? Еще утром вроде бы осень была. А сейчас…
И вот, через полчаса он наконец замечает тот самый поворот на проселочную дорогу, которую теперь почти всю замело снегом... сворачивает и долго пробирается сквозь сугробы на своей серой мазде. Тот самый дом, те же зеленые ворота.
– Прости... – тихо произносит Витя. – Почему только я тогда не успел вызвать скорую... Ведь они бы успели. И что было бы сейчас, если б мы тебя спасли? А? Где же ты? Где же ты? Вероника…
Виктор выходит из машины и медленно идет к воротам, забыв закрыть машину. Затем долго откидывает ногами жесткий серый снег, скопившийся у калитки. Тихо открывает и долго смотрит на старый, слегка перекошенный на левую сторону, но родной домик. И перед глазами снова всплывает та картина: огонь бушует, пылает, размахивая своими страшными языками в разные стороны. Затем из шланга плещет вода, люди в формах и касках бегают по участку. А потом двое выносят из дома носилки. Виктор долго смотрит на черное, совсем не похожее на Вероникино лицо. И прощается с ним навсегда.