«Каждая душа вкусит смерть; а потом к Нам вы будете возвращены».
— Коран, Сура 29 (Аль-Анкабут), аят 57
1
Весна 884 года выдалась на удивление теплой. Сквозь низко нависшие облака все чаше стало проглядывать голубое чистое небо. Таким прозрачно-синим оно было только здесь и только весной. Мехмед Эль-Фатих всегда испытывал противоречивые чувства посещая места, которые были знакомы ему еще с раннего детства. Каждое дерево, каждая тропинка, каждый холм радовали глаз и возрождали в памяти, потускневшие от времени и бесчисленных дел во славу Аллаха и империи Османов, беззаботные, яркие воспоминания.
Семнадцатый день месяца зу аль-хиджа постепенно подходил к концу и последствия этого вечера, хотя он был просто великолепен, совсем не радовали султана. Яркое солнце, сверкавшее на остриях обнаженных мечей воинов плотным кольцом окружавших небольшую поляну на обрывистом берегу реки, медленно погружалось в кроны ливанских кедров, растущих вдоль полноводной в это время года дельты Мерич.
— Почему это происходит, Хамад? – Голос султана в растрепанном и запачканном кровью охотничьем костюме был полон горечи и задумчивости.
— Этот вопрос не ко мне, повелитель, а к Аллаху, — ответил эмир Хамад ибн Иса с почтением преклонив голову. Пот тоненькими струйками стекал по его морщинистому лицу: несмотря на теплую погоду он был в броне. – Я не могу сказать почему это случается, но я точно знаю откуда дует этот смертельный ветер. Если светлейший помнит, то я не раз предлагал уничтожить это волчье логово.
— Да, наверное, мне стоило прислушаться к тебе, — султан еще раз оглядел поляну, на которой лежали пятеро мертвых стражников из числа султанской гвардии и десяток воинов в черных одеждах. – В этот раз шейх Джасир перешел все границы. Три покушения за последние два года.
Правитель замолчал. Печальными глазами он смотрел на видневшийся вдалеке, окруженный высокими стенами, город Эдирне . Блеск бывшей столицы Османов еще не потускнел. Это был его город. С рождения и до этого самого момента. Даже после поражения Византии, когда столицей Османов стал отвоеванный Исламбол. Даже тогда султан испытывал непреодолимую тягу к городу, где он родился и вырос. Не случайно в качестве летней резиденции султанов был выбран именно Эдирне. Здесь решались все военные вопросы, отсюда войска шли покорять новые земли, здесь же султан, в моменты затишья на полях сражений, отдыхал душой и телом.
Сейчас же, глядя на его древние стены, на Мехмеда обрушилось неисчислимое множество подробностей: узкие улочки с огромным количеством переулков, истертые ступени древних лестниц на главной площади, яркие полотнища бесчисленных вывесок и полосатые тенты над длинными базарными рядами, несмолкаемые голоса многонациональных торговцев, пахучая зелень живых изгородей оплетающая уютные веранды, сладко-приторный запах цветущих садов, неторопливые разговоры завсегдатаев кофеен, голос муэдзина с минарета Старой Мечети, призывающих правоверных на вечернюю молитву. И конечно же дома, дома, дома. Маленькие и большие. Теснящиеся друг к другу и стоящие особняком. С огромными окнами: прозрачными и искажающими силуэты, как озерная вода, но в большинстве своем еле заметные, без стекол, прикрытые обычными занавесками. Во всем этом была жизнь. Жизнь его подданных.
— Семь, повелитель, — голос эмира вернул султана к действительности.
— Что семь? – Мехмед еще находясь под впечатлением воспоминаний не совсем понял, о чем шла речь.
— Покушений было семь, — их глаза встретились, и от эмира не укрылся неукротимый огонь, бушевавший в темных зрачках султана.
— Сегодня ему почти удалось, — сказал Мехмед, отводя взгляд и кивнул на неподвижно лежащие тела солдат. – Несколько минут назад, во время аср я ощутил то, что не передать обычными словами.
— О чем вы, повелитель?
— Я почувствовал незримое присутствие Ма;ляку ль-ма;ут. Его дыхание. Я понимаю, что каждый человек рано или поздно вкусит смерть, но я не рассчитывал, что это будет так скоро. И уж по крайней мере не во время молитвы. Удобный выбран момент для покушения, ты не находишь? Аллах Всевышний почему-то гневается на меня.
— Я счастлив, светлейший, что мне довелось отсрочить вашу смерть.
— Да, Хамад, если бы не ты со своими воинами, то я бы сейчас лежал среди своих капы-кулу. — Он стал слишком опасен, Хамад.
— Велите привести его на аркане, повелитель, пусть развлекает вас при дворце.
— В клетке он разжиреет и обленится. Нет, он, достойный противник и заслужил славную смерть. Это будет мой подарок ему.
— Для чего проявлять великодушие, повелитель? Он же обычный убийца.
— Это не великодушие. Мы людоеды уважаем друг друга. Есть ли под небом более одинокие твари, чем он и я?
Султан вновь посмотрел на город. Рассеянные солнечные лучи на его стенах постепенно уступали пространство неумолимо наползающим сумеркам.
— Какой великолепный закат, — султан глубоко вздохнул. – Красивый и печальный одновременно. Тяжело осознавать, что все рано или поздно заканчивается. Ты никогда не задумывался, что важность момента именно в этом? Нет совершенно никакой разницы каким выдался день, последнее слово всегда будет за закатом.
Тени от деревьев постепенно удлинялись и уже начали сливаться. Ранние сумерки поплыли по излучине Мерич. Султан, старался оттянуть время возвращения во дворец. В нём от долгих ожиданий, в сердце всегда закрадывались тревоги и сомнения. В непомерно огромном зале, так ослепительно ярко освещенном светильниками, он всегда испытывал тоску, остро ощущая свое полное одиночество в этом безбрежном мире. Будь он на поле брани в окружении грозно ощетинившихся копий, не почувствовал бы страха даже при виде летящей на него вражеской конницы. Будь он молодым и пылким джигитом, бросился бы, не раздумывая, в опочивальню ханши. А теперь он вышел из того возраста, когда слепо идут на поводу бесшабашного порыва.
— Каким безумцем надо быть, чтобы в пору султанского всемогущества дерзнуть на измену? — Задумчиво спросил он, не рассчитывая на ответ —Разве не на гибель обрекает себя тот, кто осмелился предать властелина?
— У меня нет ответа и на этот вопрос, светлейший, но если господину угодно…
— Мне угодно, чтобы ты принес мне его голову Хамад, — в глазах султана блестели искры ярости. – Войско уже готово дабы покарать неверных извративших учения Исы аль-Масиха и я не могу отвлекаться на каждый шорох. Возьми моих янычар. Думаю, десяти орт тебе хватит, чтобы разорить это волчье логово.
— Мне будет достаточно и пяти.
Султан пристально посмотрел на склоненную голову Хамата и кивнул головой.
— Да будет так.
Мехмед повернулся и решительным шагом направился к тахт-и ревану. Янычары тут же плотным кольцом окружили его.
2
Родопские горы не любили чужаков. Здесь, на узких, выбитых в известняковых скалах тропах, весна, так ласково согревавшая предместья Эдирне, казалась далеким обманом. Воздух становился колючим, застревал в легких ледяными иглами. Пять орт янычар растянулись по ущелью бесконечной, безмолвной змеей. Султанские гвардейцы шли молча — лишь глухо стучали копыта низкорослых коней, да изредка, с тонким хищным звоном, сталкивались кольчужные кольца и наконечники копий. Под ногами воинов шуршал серый, истолченный в пыль веками известняк.
Эмир Хамад ибн Иса ехал во главе колонны, мерно покачиваясь в седле. Тяжелый доспех, казавшийся лишним в теплый вечер на берегу Мерич, теперь спасал от пронизывающего горного ветра, дующего со стороны заснеженных пиков. Эмир смотрел на обветренные, серые спины скал и думал о словах султана. «Мы, людоеды, уважаем друг друга...» Было ли это правдой?
Мехмед всегда видел мир иначе, чем обычные смертные. Там, где эмир видел лишь змеиное гнездо, подлежащее выжиганию, султан разглядел свое зеркальное отражение — такое же одинокое, страшное и величественное.
На исходе пятого дня, когда багровое, словно испачканное кровью солнце начало медленно тонуть в зубчатом горизонте, проводник-помак остановил коня и молча указал плетью вперед.
Замок возник внезапно, словно вырастая из самой скалы над безумным, ревущим где-то внизу горным потоком. В наступающих сумерках Ашъаб казался не творением человеческих рук, а жутким каменным наростом. Мрачные, сложенные из грубого неотёсанного валуна стены, узкие, похожие на прищуренные глаза бойницы и тяжелые, окованные потемневшим от сырости железом дубовые ворота. На крепостной стене не было видно ни факелов, ни суеты. Тишина, царившая вокруг цитадели, казалась осязаемой, тяжелой, как погребальный саван. Шейх Джасир ждал их. Он знал, что за его головой придут.
Хамад поднял руку, и многотысячная змея войска послушно замерла, рассыпаясь по склону. В этот момент ветер донес сверху, со стен замка, едва различимый, протяжный звук. Это был не боевой клич. Это было пение. Мюриды Джасира пели поминальную молитву, готовясь подороже продать свои жизни. Но штурма сегодня не будет.
Эмир слишком долго воевал во славу Османов, чтобы совершать глупости. Люди были измотаны. Пять дней крутого подъема по обледенелым тропам, под непрекращающимся колючим ветром, истощили воинов. Кони тяжело хрипели, опуская головы к самой земле, а янычары, несмотря на свою хваленую выносливость, едва держались на ногах под тяжестью кольчуг и суконных кафтанов. Идти на штурм каменного гнезда в таком состоянии — значило накормить местное воронье элитной султанской гвардией.
— Разбить лагерь, — хмуро приказал Хамад, не сводя глаз с темнеющего силуэта замка. — Выставить тройное охранение на перешейке. До рассвета — никакого огня в сторону ущелья. Нам не нужны их стрелы, пока мы спим.
Ночь опустилась на ущелье мгновенно, словно накрыла его черным шерстяным крылом. Янычары обустраивались без шума и суеты, со свойственной им суровой дисциплиной. На каменистых уступах, укрытых от ветра скальными навесами, вырастали ряды небольших палаток.
Сам Хамад отказался от шатра. Он сидел на попоне, брошенной прямо на известняковый валун, и смотрел, как в темноте, высоко над ущельем, в бойницах Ашъаба то загорались, то гасли редкие, желтые точки факелов. Замок казался вымершим, но эмир знал — эта тишина обманчива. Там, за стенами из грубого камня, затаились сотни людей, готовых умереть за своего пророка-безумца.
Тихо-тихо. Царила ночь, лукавая, полная тайн. Ночь, сомкнувшая уста, закрывшая глаза. Все бесконечные дневные хлопоты и суета сгинули разом, и наступила власть тишины и мрака. Пора воровских дум, воровских поступков, воровских чувств. Пора дьявольского наваждения, когда весь мир точно забирается под душное покрывало. Пора сокровенных желаний, буйства плоти к похоти, торопливо сбрасывающей непрочные путы дневного отдыха. В эту пору каждой живой душой правит искуситель-шайтан. Бесчисленные невидимые твари, порождение неистребимой человеческой скверны, хоронящиеся от дневного, божьего света и строгого людского глаза, под покровом ночи ликующе выползают из всех щелей.
Человек ведь только днем человек, а ночью его трудно отличить от обыкновенного животного. Ночью он храпит или предается низменным утехам. И только утром, с первыми лучами солнца, с пробуждением души в нем вновь умирает животное и просыпается двуногое существо, именуемое человеком и обладающее свойством стыдиться дневного света и бояться взора и молвы себе подобных. Но каждое из этих двуногих существ спасительной ночью может отключиться от осточертевшей дневной суеты, сбросить тягостные путы напряжения и предаться одиночеству и покою, не видя чужих глаз и не слыша чужих речей.
У Хамада таких ночей не было уже давно. Словно при свете ярко пылающего костра сидит он один-одинешенек, но постоянное ощущение чьего-то незримого присутствия лишало его покоя. Воровские глаза, затаившиеся по углам тьмы, видели его отовсюду; ему же совершенно неведомо, что происходит вокруг него за черной завесой ночи. Дневных человеческих забот на нем ничуть не меньше, чем у других, однако он напрочь лишен коротких ночных наслаждений.
Ветер принес едва уловимый, странный запах. Это не был запах горной хвои или сырого камня. Сверху, со стороны ворот цитадели, тянуло тонким, едва различимым ароматом дорогого благовония — мускуса и ладана, который обычно жгли в богатых мечетях Исламбола или Амасьи. Хамад нахмурился, втягивая ноздрями холодный воздух. Откуда у нищих горных фанатиков, объявивших войну султану, такие дорогие столичные эссенции?
Мысли эмира снова вернулись к предстоящей осаде крепости. Внутри росло тяжелое предчувствие, что эта карательная экспедиция — вовсе не финал затянувшейся охоты, а лишь начало чего-то куда более темного и опасного, в чем ему, старому слуге империи, придется замарать руки.
Хамад не верил в случайные бунты безродных отшельников. До Исламбола то и дело доходили слухи, что старший принц Баязид в своей далекой провинции Амасья недоволен бесконечными войнами отца и собирает вокруг себя набожных фанатиков и дервишей. Вполне возможно, что шейх Джасир, запершийся в Ашъабе, был как раз из таких.
«Уж не тянутся ли нити из Амасьи сюда, в эти проклятые кручи?» — мрачно думал Хамад, глядя на тлеющие угли костра. Ему очень не хотелось верить, что эта карательная операция — лишь верхушка айсберга в глухой, жестокой вражде между Баязидом и его младшим братом Джемом за будущий трон.
Султан Мехмед II угасал, его здоровье таяло, и империя замерла в шаге от междоусобной резни. Если замок Ашъаб — это тайный форпост Баязида, то Хамад, выполняя приказ султана, сейчас шел наперекор будущему правителю.
К полуночи, невольно отвлекая от мрачных мыслей, к его валуну бесшумно приблизился мусахиб Аджад.
— Эмир, — тихо прошелестел его голос. — Мои люди осмотрели тропу под самыми стенами. К воротам ведет лишь узкий каменный карниз. Больше трех человек в ряд там не встанут. Таран придется нести на руках, укрыться от стрел там негде. Если они начнут лить масло — мы потеряем первую орту за несколько минут.
Хамад медленно поднялся, чувствуя, как от долгого сидения на холоде заныли старые раны. Он подошел к обрыву, всматриваясь в кромешную тьму, где шумела невидимая река.
— Значит, мы не пойдем в лоб, — негромко ответил эмир. — Передай командиру третьей орты: пусть его мастера готовят пороховые подкопы. Мы подберемся к их стенам снизу, из ущелья, пока они будут ждать нас на карнизе. А когда всё будет готово, мы заставим эти стены осыпаться.
3
На следующее утро лагерь янычар ожил, но это оживление было обманчивым. Хамад затеял сложную игру, призванную усыпить бдительность осажденных. На узком каменистом карнизе, ведущем к главным воротам Ашъаба, воины демонстративно сооружали защитные деревянные навесы. Стучали топоры, звенели пилы, командиры орт громко отдавали приказы. Янычарские лучники то и дело посылали тяжелые стрелы в сторону бойниц, заставляя воинов Джасира прятаться за зубцами стен и тратить свои стрелы в ответ. Всё выглядело так, будто османы готовятся к классическому, изнурительному лобовому штурму.
Настоящая же работа кипела внизу, скрытая от глаз защитников замка густым утренним туманом и выступом скалы.
Ближе к полудню эмир Хамад спустился по крутой, едва заметной тропе на самое дно ущелья, где ревел горный поток. Здесь, у подножия известнякового утеса, на котором высилась цитадель, был разбит лагерь лагамджи — султанских саперов и мастеров подкопа. Воздух тут был сырым, тяжелым и пах не дымом костров, а развороченной землей и холодной мокрой крошкой.
У входа в чернеющую расщелину Хамада встретил устад Ибрагим — старый, высохший от постоянной подземной работы мастер, чье лицо из-за въевшейся известняковой пыли казалось бледным, как у мертвеца.
— Ну как, устад? — негромко спросил Хамад, стараясь перекричать шум воды. — Поддаются родопские кручи?
— Аллах милостив, эмир, — Ибрагим утер пот со лба, оставив на нем грязный след. — Камень здесь — белый известняк. Это не гранит. Кирка его берет, но работа идет медленно. Скала коварна. Внутри много пустот и трещин. Одно неверное движение — и нас похоронит под тысячами тонн камня вместе с замком этого безумца.
— Сколько нужно времени? — Хамад заглянул вглубь туннеля, откуда доносился глухой, ритмичный стук.
— Три дня, эмир. Может, четыре, — Ибрагим покачал головой. — Мои люди работают посменно, без перерыва. Если повезет, мы дойдем аккурат под основание их главной угловой башни.
Хамад кивнул и, пригнув голову, шагнул внутрь подкопа. В узком туннеле, освещенном лишь редкими, тусклыми плошками с овечьим жиром, дышалось с трудом. Пахло потом десятков мужчин и каменной гарью. Лагамджи работали на коленях, сменяя друг друга каждые полчаса. Они метр за метром вгрызались вглубь горы, вынося наружу известняковую крошку в кожаных мешках. Каждое их движение было выверено годами осад — они знали, что от их тишины зависят жизни тысяч товарищей наверху.
Эмир коснулся рукой шероховатого, холодного свода туннеля. Скала под его пальцами словно слабо вибрировала. Хамад подумал о том, что прямо сейчас, в десятках метров над их головами, шейх Джасир, возможно, совершает полуденную молитву, уверенный в неприступности своего замка. Он и не подозревает, что черви султана уже точат корень его древа.
— Четыре дня — это долго, устад, — тихо произнес Хамад, возвращаясь к выходу из туннеля. — Но я дам тебе это время. Делай работу на совесть. Когда стена рухнет, янычары должны войти туда без задержки.
4
Внутри Ашъаба время текло иначе. Замкнутые в каменном мешке, мюриды Джасира не видели лагеря янычар, но день и ночь слышали, как на перешейке стучат топоры и глухо ухают бревна, подвозимые к воротам. Этот монотонный, далекий гул действовал на нервы сильнее, чем самый яростный обстрел.
В личных покоях шейха, на самом верху угловой башни, царил полумрак. Воздух здесь был густым, тяжелым от дыма курильниц. Пахло тем самым благовонием, тонкий шлейф которого Хамад уловил из ущелья. Шейх Джасир стоял у узкого, похожего на вертикальную щель окна своей башни и молча смотрел на угасающий день. Горы внизу уже наливались чернильной густотой, а вершины соседних круч еще горели багровым, злым золотом — точно таким же, как в те дни его молодости, когда он вел в бой своих первых мюридов.
Лицо его казалось высеченным из того же сурового, серого известняка, что и стены его горного замка. Долгая жизнь в бесплодных кручах изрезали его кожу глубокими, словно налитыми тенью морщинами, а густая борода, белая, как высокогорный снег снег, придавала ему облик сурового пророка-пустынника. Он был высок, сух и жилист; возраст не согнул его спину, а лишь лишил тело всего лишнего, оставив только сухие жилы и крепкую, как старый дуб, кость. В его глубоко запавших глазах, скрытых под густыми кустистыми бровями, тускло тлел фанатичный, недобрый огонь человека, который давно отрекся от мирских радостей ради великой и мрачной цели. В каждом его медленном, величественном движении сквозила гордость древней крови и холодное спокойствие старого волка, готового подороже продать свою жизнь.
Старик прислушался. Снизу, сквозь толщу вековых каменных плит, доносился мерный, ровный гул. Это не был шум горного ветра или рев реки в теснине. Это был чужой, ритмичный стук сотен заступов и кирок. Джасир слишком много воевал в своей жизни, чтобы обмануться: султанские черви уже вгрызались в основание его замка. Они копали лазы, чтобы заложить бочки с черным столичным порохом.
Шейх медленно перебирал пальцами крупные деревянные четки, и каждый сухой щелчок бусин рифмовался в его мыслях с ударами кирок на дне ущелья. Страха не было. Была лишь глубокая, холодная усталость человека, который дописал свою книгу и ждал, пока высохнут чернила.
Его Ашъаб был обречен. Но Джасир не винил в этом ни Хамада с его янычарами, ни даже самого Султана. Империя Мехмеда была огромным, слепым чудовищем, которое пожирало всё на своем пути, и глупо было злиться на жернова за то, что они перемалывают зерно.
Старик перевел взгляд на тлеющую в углу бронзовую курильницу, откуда струился тонкий дым дорогого столичного мускуса. Этот запах, присланный вместе с золотом из Амасьи, казался чужеродным среди сырого каменного духа цитадели.
Джасир вспомнил принца Баязида — его суровый, набожный взгляд и бледные руки, которые никогда не держали простого крестьянского плуга, но твердо сжимали нити величайшего заговора в истории Османов. Принц торопил. Принц боялся, что отец вернется из Италии триумфатором, и тогда Джем заберет трон.
«Ты получишь свой трон, мальчик, — хмуро подумал Джасир, и на его сухих губах появилась едва заметная, горькая усмешка старого волка. — Получишь. Но цена за него будет уплачена не твоим золотом. Она будет уплачена кровью той, которую ты назвал своим верным клинком».
Шейх обернулся в полумрак покоя. За тяжелым персидским ковром, в тени, угадывался силуэт Шерин.
В её облике жила пугающая, породистая красота, сотканная из опасных контрастов: тонкие, словно высеченные из мрамора черты лица и безупречно белую, матовую кожу, на которой не держался ни степной зной, ни колючий горный ветер. Тяжелые, густые волосы цвета воронова крыла падали на плечи шелковым водопадом, резко подчеркивая эту бледность.
На вид ей можно было дать не больше шестнадцати лет — хрупкая, изящная, похожая на редкий цветок, по ошибке выросший среди суровых камней.
Но эта девическая нежность была лишь искусной маской, укрывавшей совершенное и беспощадное оружие. Огромные глаза, темные и глубокие, как южная ночь, таили в себе ледяную пустоту. В них не было места страху, жалости или сомнениям — лишь ровный, затаенный огонь многолетней ненависти. В минуты притворства этот взгляд мог казаться бездонным колодцем рабских слез, заставляя мужчин терять бдительность, но стоило маске упасть, как глаза становились неподвижными и хищными, словно омуты замерзшей горной реки.
Тело её обладало кошачьей, текучей грацией рожденного в изоляции хищника. Обученная лучшими мастерами Востока, она двигалась с абсолютной, пугающей бесшумностью. В каждом её жесте, в каждом повороте головы угадывалась железная, выверенная до дюйма дисциплина убийцы, готового к прыжку. Хрупкое сложение скрывало силу натянутой тетивы и молниеносную реакцию змеи.
Джасир смотрел на её тонкую, замершую фигуру и чувствовал странную, тяжелую гордость. Семь лет он был для неё и отцом, и тюремщиком, и палачом. Он ломал её девичью жалость, заставлял смотреть на казни, учил терпеть боль и выжигать в себе всё человеческое. Из осиротевшего ребенка они с Баязидом выковали совершенную смерть. И сейчас, когда подкопы янычар уже дошли до середины скалы, Джасир понимал: его личное время истекло. Роль наставника сыграна. Пора было выпускать стрелу из туго натянутого лука.
Шейх глубоко вздохнул, расправил сухие плечи и неторопливо подошел к дивану, нарушая тишину башни своим хриплым, шуршащим голосом.
— Они не пойдут через ворота, — негромко, но отчетливо произнес Джасир. Его голос шуршал, как сухая трава. — Хамад слишком хитрый лис, чтобы бросать своих людей на убой под наши стрелы. Наверху они лишь шумят, отвлекая нас. Они копают, Шерин. Копают глубоко под нами.
Девушка не вздрогнула. Она лишь крепче сжала тонкими пальцами рукоять небольшого, узкого кинжала-пешкабза, спрятанного в складках её широкого дорожного платья.
— Замок рухнет, муршид? — Тихо спросила она.
У неё был низкий, бархатистый, непривычно глубокий для женщины голос. Когда она говорила, в её речи не было суеты — она чеканила слова со спокойным, леденящим кровь торжеством человека, который уже давно похоронил собственную душу ради одного-единственного удара.
— Рухнет, — спокойно подтвердил шейх. — Родопский камень крепок, но султанские лагамджи упрямее червей. Через день, самое большее — два, их порох разнесет основание этой башни. Мы все здесь умрем, Шерин. И это великая честь — принять смерть за истинную веру, не покорившись тирану Мехмеду.
Джасир подошел к Шерин и положил тяжелую, сухую ладонь ей на голову. — Но у тебя другая судьба. Твоя смерть здесь будет бесполезной. Ты должна выжить.
— Я хочу остаться с тобой и принять бой, — в её голосе впервые звякнула сталь.
— Нет, — отрезал шейх. — Твой клинок должен поразить не янычара в общей резне. Твоя цель — сам Султан. Когда стены падут, и слуги Мехмеда ворвутся во двор, ты не должна защищаться. Брось оружие. Плачь. Ты должна стать испуганным, невинным ребенком, потерявшим отца. Хамад суров, но он чтит законы чести. Он не убьет беззащитную девушку. Сделай так.
Джасир замолчал, всматриваясь в узкое окно, за которым сгущались горные сумерки.
— Наш покровитель в Амасье, принц Баязид, ждет этого. Султан Мехмед мнит себя наместником Бога на земле, он идет осквернить Рим, забыв о нуждах собственного народа. Он должен умереть. Ты станешь рукой судьбы, Шерин. Твои слезы и красота помогут открыть тебе двери султанского дворца. А твои навыки закончат то, что я не смог завершить.
Шерин медленно опустила голову, прижимаясь лбом к холодной руке Джасира.
— Я сделаю это, муршид. Мое сердце станет камнем, а дыхание — ядом для Завоевателя.
5
На исходе третьих суток осады пошел мелкий, колючий снег. Он не ложился на землю, а таял на лету, превращая каменистые тропы в скользкое месиво. Хамад проводил часы на смотровом уступе. Его плащ потемнел от сырости, а плечи налились свинцовой усталостью, но эмир упрямо всматривался в зубчатые очертания замка. В наплывающих сумерках Ашъаб казался Хамаду не просто каменной цитаделью, а застывшим во времени надгробием над всей уходящей эпохой.
Этот замок, намертво вросший в холодное тело скалы, был удивительно похож на саму человеческую гордыню — такой же угловатый, высокомерный и глухой к голосу разума. Сколько таких замков и мелких царств он уже видел на своем веку? Их хозяева мнили себя вечными, строили стены из векового гранита и запирали железные ворота, надеясь отгородиться от хода истории. Но Османское государство катилось по миру колоссальным, не знающим жалости колесом, и Хамад был лишь одним из тех, кто направлял движение этих безжалостных жерновов.
Эмир смотрел на темные, безжизненные бойницы и думал о том, что Ашъаб обречен не потому, что у подножия стоят пять орт султанской гвардии. Он обречен, потому что время каменных гнезд вышло. Мир менялся: на смену старой, уединенной вере отшельников приходила железная, централизованная воля Исламбола, сминающая границы и судьбы.
Этот замок напоминал Хамаду упрямого старика, который пытается удержать горстью утекающий сквозь пальцы песок. Джасир мог молиться своим пророкам и копить ярость, но его крепость была лишь сухим листом, который осенний вихрь империи неизбежно сорвет с ветки и сотрет в пыль. Рано или поздно, железо всегда побеждает камень, а порядок выжигает хаос. И все же, глядя на то, как угасающий закат окрашивает верхушки башен в багровый цвет, эмир чувствовал смутную, зябкую тревогу. Ему казалось, что, разрушая эту горную твердыню, они впускают в мир какую-то новую, еще более темную и непредсказуемую силу, совладать с которой империя уже не сможет.
Хамад снова спустился к лагамджи. С каждым метром, пройденным вглубь горы, воздух в туннеле становился все более удушливым. Жировые плошки коптили, выедая глаза. Устад Ибрагим сидел прямо на каменном полу, баюкая разбитую, окровавленную ладонь — скала огрызалась, известняк то и дело осыпался острыми, как бритва, осколками.
— Мы наткнулись на пустоту, эмир, — глухо, не поднимая головы, произнес старик. — Карстовая пещера. Свод над ней истончился. Если заложим порох прямо сейчас, взрыв уйдет в сторону, в пустоту. Стены замка устоят.
— И что ты предлагаешь, устад? — Хамад опустился на колено рядом с мастером.
— Нужно забивать пещеру. Мешками с землей, бревнами, обломками камня. Нам придется таскать это на себе всю ночь. Люди валятся с ног, эмир. Мои мастера уже не в состоянии держать кирки в руках.
— Я дам тебе людей из второй орты, — твердо ответил Хамад. — Они свежие, сегодня не стояли в охранении. Пусть таскают камни. Но к утру четвертого дня порох должен быть на месте.
Всю четвертую ночь лагерь не спал, хоть и хранил мертвую тишину. Из устья туннеля одна за другой выходили тени — изможденные, покрытые белой известняковой пылью янычары. Их кафтаны были разодраны, пальцы стерты до крови. Они были похожи на выходцев из могил, но в глазах горело суровое, фанатичное послушание. Они забивали подземную пасть горы, метр за метром создавая направляющий упор для будущего взрыва.
Хамад сам носил мешки вместе со своими воинами. Тяжелый физический труд глушил его внутреннюю тревогу. Каждый раз, поднимая тяжелый валун, он думал о Мехмеде. Султан сейчас в Эдирне, среди шелков и древних книг, строит планы покорения Рима. Он видит мир как шахматную доску, где Джасир — лишь мешающая пешка. Но здесь, в сырой глубине горы, эта «пешка» казалась Хамаду огромным, черным каменным изваянием, которое грозило обрушиться и раздавить их всех.
К полудню четвертого дня устад Ибрагим, наконец, вышел наружу. Он выглядел старее на десять лет, но его белые от пыли губы тронула слабая улыбка.
— Всё, эмир. Пещера забита. Сорок бочек отборного султанского пороха лежат точно под угловой башней. Мы проложили двойной пеньковый фитиль, просмоленный и укрытый от сырости кожаными чехлами. Можно поджигать.
Хамад посмотрел наверх. Снег прекратился. Сквозь тяжелые, свинцовые тучи вдруг пробился одинокий, холодный луч солнца, осветивший мрачную стену Ашъаба. Замок казался безмятежным. На стене лениво переминался с ноги на ногу одинокий часовой в чалме.
— Нет, — тихо сказал Хамад, утирая пот со лба. — Люди измотаны ночной работой. Нужно дать им отдохнуть до рассвета. Пусть выспятся и проверят оружие. Мы ударим завтра, на восходе. Пусть солнце станет последним, что увидят эти безумцы.
6
И вот наступил рассвет. Воздух был прозрачным и звенящим от холода, но он безжалостно сорвал с величественных гор ночные тени, обнажив мир во всей его суровой, первозданной наготе. Затянутый туманом горизонт казался чистым холстом, на котором судьбе только предстояло прочертить новые границы.
Хамад смотрел, как первые бледные лучи солнца окрашивают серый известняк Ашъаба в холодный, стальной цвет, и думал о том, что рассвет — это величайший судия на земле. Ночь всегда дарит ложное утешение, укрывая страхи, сомнения и заговоры под своим темным покрывалом, но утро неизбежно заставляет каждого взглянуть в лицо реальности.
Звенящая, хрустальная тишина этого часа напоминала эмиру затишье перед ударом топора. Природа словно замерла, очистившись от вчерашних сомнений, готовая принять то, что должно совершиться. Этот рассвет был похож на рождение новой, железной воли: он стирал былые колебания, оставляя лишь голый расчет и долг перед Падишахом.
Замок наверху, лишившись мистического покрова мглы, теперь выглядел просто грудой камней — старой, дряхлой преградой, которую империи суждено было сокрушить. Время тайных мыслей истекло вместе с ночной прохладой. Наступал день действия, день, когда сталь должна была доказать свое превосходство над камнем, и Хамад чувствовал, как этот ледяной утренний воздух окончательно выжигает из его сердца остатки зябкой ночной тревоги.
Войско замерло на своих позициях. Янычары, выстроенные в идеальные боевые порядки, ждали знака. Они больше не прятались. На их головах белели высокие войлочные шапки-бёрки, в руках тускло поблескивали ятаганы и тяжелые ружья-тюфенки.
Хамад стоял на безопасном уступе скалы, придерживая рукой эфес меча. Рядом с ним Аджад держал наготове горящий факел.
— Пора, мусахиб, — негромко произнес эмир. — С Богом.
Аджад спустился к подкопу и поднес огонь к фитилю. Искра с яростным шипением исчезла в черном зеве. Секунды потянулись томительно долго, словно застывшая озерная вода. Хамад слышал, как стучит его собственное сердце под кольчугой. Один удар... два... три...Земля под ногами эмира резко вздрогнула, заставив коней испуганно заржать. А затем горы раскололись.
Звук взрыва был не просто громким — он был осязаемым, ударившим в грудь тяжелой волной. Из-под основания главной угловой башни замка вырвался колоссальный столб черного дыма, перемешанного с белым известняковым крошевом и языками багрового пламени. Огромная каменная твердыня, секунду назад казавшаяся нерушимой, вдруг медленно, словно нехотя, наклонилась вбок. Древние валуны начали отделяться друг от друга. С оглушительным, скрежещущим ревом вся правая стена вместе с башней рухнула вниз, увлекая за собой десятки мюридов и обрушиваясь в ревущее ущелье гигантским каменным водопадом.
Эхо взрыва еще каталось по кручам, а над замершим войском уже взвился зеленый флаг пророка.
— Аллах Бисмиллах! — выдохнул Хамад, вскидывая килич над головой. — Вперед!
Тысячи гвардейцев сорвались с места, устремляясь к гигантской, дымящейся бреши в стене. Штурм начался.
С высоты своего утеса эмир Хамад видел, как слаженно, словно единый железный механизм, пришло в движение его войско. Пять орт янычар, сбросив тяжелые походные плащи и оставшись в туго подпоясанных суконных кафтанах, лавиной катились по каменистому склону. Над головами воинов колыхалось море белых войлочных шапок-бёрок, а в кулаках хищно поблескивала сталь ятаганов. План эмира отсек врагу всякий шанс: пока мюриды Джасира все четыре дня осады зорко стерегли ворота и узкий карниз, ожидая лобового удара, султанская гвардия теперь била их в незащищенный бок сквозь зияющую рану в скале.
Первой в пролом ворвалась пятая орта под командованием Хашима. Под ногами передовых бойцов шуршал раскаленный взрывом известняк, превратившийся в месиво из острой каменной крошки и серой пыли. Воздух над брешью был таким плотным, знойным и едким, что обжигал гортань; янычары закрывали лица обрывками ткани, прорываясь сквозь клубы серного дыма.
Защитники Ашъаба, оглушенные колоссальным подземным ударом, не успели опомниться. Стены цитадели еще продолжали осыпаться мелкими камнями, когда гвардейцы хлынули во внутренний двор. Те из мюридов, кто выжил в заваленной каменными глыбами угловой башне, ползали среди обломков, кашляя от пороховой гари и безуспешно пытаясь нащупать оружие.
О пощаде никто не просил, но янычары её и не предлагали. Первые шеренги гвардейцев вскинули короткие, тяжелые ружья-тюфенки. Лагерную тишину разорвал оглушительный, раскатистый залп, и свинец полетел в упор, выкашивая мечущихся по двору защитников и заполняя пространство новым, сизым дымом.
Стоило первому шоку пройти, как из приземистых каменных пристроек и узких, похожих на щели переулков с дикими выкриками высыпали уцелевшие отряды крепости. Они бросались на штурмующих без доспехов, в одних холщовых рубахах, сжимая в руках длинные ятаганы и кривые ножи.
Завязалась яростная, тесная резня. В лабиринте узких улочек Ашъаба огнестрельное оружие стало бесполезным — в ход пошли короткие клинки, топоры и тяжелые приклады ружей. Янычары действовали строго по уставу: они смыкали ряды, выставляя вперед стену из тяжелых щитов, окованных медью, и методично, шаг за шагом, продавливали яростный напор врага.
Звенела сталь, сталкиваясь в слепом и глухом скрежете, с хрустом ломались деревянные древки копий. Кровь ручьями стекала по наклонным каменным плитам двора, мгновенно смешиваясь с белой известняковой пылью и превращая её в грязную багровую кашу.
Хашим, возвышаясь над своими воинами на целую голову, лично врубался в самую гущу защитников, расчищая путь для своей орты. С другой стороны двора, обходя цитадель по узкому внутреннему переходу, продвигался Джавед со своим отрядом. Его люди забрасывали верхние ярусы построек небольшими глиняными сосудами с горючей смесью, выкуривая вражеских лучников. За считанные минуты Восточная башня оказалась отрезанной от основных сил замка.
Мюриды Джасира дрались с яростью загнанных в угол волков, они цеплялись за каждый выступ, за каждую лестницу, но против военной выучки и тактической безупречности султанских орт у них не оставалось шансов на победу. Крепость Ашъаб медленно, но неотвратимо погружалась в кровавую агонию.
Спустя два часа, когда солнце уже поднялось высоко над горами, окрасив известняковые скалы в холодный белый цвет, эмир Хамад ибн Иса аль Сауд в окружении телохранителей и многочисленной свиты не торопясь въехал в разрушенные главные ворота крепости. Великолепный арабский конь эмира нервно всхрапывал, косясь на дымящиеся завалы и чуя резкий, удушливый запах свежей крови. Его хозяина, казалось, ни капельки не смущали ни стоны раненых, ни неестественные, словно переломанные куклы, позы мертвых, ни беспокойное поведение жеребца. За долгие годы войн на благо Османов Хамад видел этот пейзаж слишком часто.
Из живых на главной площади замка оставались только часовые, чьи лица были черны от пороховой копоти, а тела еще не остыли после жаркого боя.
Стычки с защитниками крепости все еще продолжались в узких, похожих на лабиринты переходах цитадели, но это было уже не организованное сопротивление. Схватки происходили большей частью по инерции — горячка боя не торопилась выпускать изголодавшихся по крови бойцов из своих цепких объятий. Но постепенно, захлебываясь, затихали и они. Улицы Ашъаба были практически пусты. Только трупы и раненые, плотным ковром устилавшие каменные плиты. Сегодня они все исполнили свой долг до конца: кто-то отчаянно защищался, кто-то яростно атаковал.
— Отправьте посыльного к Джаведу, — не оборачиваясь, глухо обратился эмир к Аджаду, ехавшему справа от него на поджарой гнедой кобыле в позолоченных столичных доспехах. — Я хочу, чтобы Восточная башня через час пала. Что он там возится? К вечеру цитадель должна быть полностью наша.
— Хорошо, светлейший, — юноша послушно повернулся к эскорту и сделал короткий, неопределенный жест рукой.
Один из конных воинов султана кивнул и без лишних слов вонзил в бока своего скакуна шпоры, мгновенно скрывшись в густом дыму немногочисленных очагов пожаров.
— Есть ли новости от Хашима? — Хамад перевесил тяжелый килич на другую сторону седла. — Этот пес Джасир нужен мне живым. Повелитель требовал его голову, но сначала я хочу вытрясти из него всю правду.
— Пока никаких, светлейший, — отозвался юноша. — Если вы позволите, я поскачу и узнаю лично.
— Нет, Аджад. Останься, — коротко бросил эмир.
Аджад, повинуясь, мгновенно приложил обтянутую кожей ладонь к груди и склонил голову. И в это самое мгновение с плоской крыши одного из полуразрушенных строений, прямо сквозь густые, ползущие клубы дыма догорающих костров, бесшумно отделилась стремительная тень. Нападавший летел сверху вниз, сжимая в руке длинный, хищно блеснувший стилет.
Хамад даже не успел потянуться к эфесу, но Аджад среагировал быстрее мысли. Без каких-либо эмоций на бледном лице юноша вскинул свободной рукой легкий стальной арбалет — эмир мог бы поклясться на Коране, что всего минуту назад в руках телохранителя ничего не было! Не целясь, навскидку, Аджад спустил тетиву. Сухой, короткий щелчок — и тело несостоявшегося убийцы с тяжелым стальным болтом, вошедшим точно в сердце, рухнуло на землю всего в пяти футах от коня эмира.
Только сейчас холодный, металлический звон стилета о каменную мостовую привел в чувство замешкавшуюся, ослепшую от дыма стражу, которая тут же выставила кольцо щитов.
— Нужно скорее кончать с этим, — раздраженно пробормотал Хамад ибн Иса, крепко натягивая поводья и пытаясь сдержать испуг породистого коня.
Бросив короткий, полный искренней благодарности взгляд на своего верного спасителя, эмир пустил жеребца в галоп в сторону уцелевшей главной башни замка. Вся кавалькада свиты безропотно и стремительно последовала за ним.
Около огромных, разбитых в щепки дубовых дверей цитадели их встретила группа закопченных воинов пятой орты. От толпы отделился рослый человек в иссеченных мечами и густо забрызганных кровью доспехах. Это был Хашим. Он тяжело преклонил колено на окровавленные ступени и хриплым, сорванным от команд голосом произнес:
— Светлейший, крепость наша. Шейх Джасир схвачен живым, как и было приказано.
— Альхамдулиллах! — Хамад облегченно перевел дыхание. — Я знал, что ты меня не подведешь, Хашим. Ты и твои люди будете щедро вознаграждены. Где он, этот безродный сын шакала?
— Его заперли наверху, в уцелевших покоях башни. Вместе с дочерью.
— Хм, не знал, что у этого негодяя есть дочь, — удивленно протянул эмир, тяжело слезая с коня и передавая поводья подбежавшему слуге.
Хамад поправил сползающую перевязь килича и посмотрел наверх, где над серой каменной башней лениво кружило испуганное воронье. Предчувствие, томившее его все четыре дня осады, вспыхнуло с новой силой. Эмир замер у порога, всматриваясь в чернеющий зев башни. Внутренний голос, который не раз спасал его в кровавых сечах на Балканах, сейчас настойчиво требовал осторожности.
Зачем Джасиру, хитрому и опытному заговорщику, было позволять брать себя живым? Почему он укрылся на самом верху этой каменной ловушки, вместо того чтобы принять славную смерть в проломе стены вместе со своими мюридами? В этом скрывался какой-то умысел, скрытая петля, которую старый шейх приготовил для своих палачей.
Хамаду вдруг стало душно. Ему не хотелось подниматься туда, в тесные, пахнущие чужими благовониями покои, где враг будет смотреть на него сверху вниз, защищенный тенью своих каменных стен. Правда, которую скрывал Джасир, должна была предстать перед судом солнца и солдатских мечей. Она должна была лишиться своей тайны.
Эмир медленно убрал ногу с окровавленной ступени, повернулся к Хашиму и жестко приказал:
— Нет. Я не пойду наверх. Нечего оказывать этому псу почтение. Вытащите Джасира сюда, во двор крепости. И девчонку его тоже. Пусть все выжившие мюриды видят крах своего пророка. Соберите пленных у стены, я сам объявлю им волю султана.
Пока Хашим с десятком янычар, гремя доспехами, скрылся в проходе башни для выполнения приказа, Хамад медленно зашагал обратно к центру площади. Аджад безмолвной тенью следовал за ним, ведя коня под уздцы.
Эмир остановился у обломка стены и оглядел побоище. Вокруг суетились янычары, стаскивая тела, звенело трофейное оружие, но мысли Хамада уносились обратно в Эдирне. Он думал о Мехмеде. Султан сейчас наверняка сидел в своей прохладной библиотеке, листая древние манускрипты, или отдавал приказы верфям Исламбола, готовя грандиозную армаду для похода на неверных. Великий Завоеватель мыслил веками и континентами, он искренне верил, что этот поход в Родопские горы — лишь мелкая, досадная пыль, которую его эмир смахнет с султанских сапог одним ударом. «Мы, людоеды, уважаем друг друга...» — вспомнил Хамад горькие слова правителя. Но стоило ли уважать бешеного волка, забившегося в эту нору? Джасир посмел ударить Мехмеда во время молитвы, нарушив все законы Бога и людей. За его спиной явно стояла сила, которая не боялась ни султанского гнева, ни блеска пяти орт янычар. Но кто? Венецианское золото? Римские шпионы? Или измена свила гнездо куда ближе к трону, чем они смели думать? Баязид? Неужели, все-таки, Баязид.
Тяжелый скрип железных петель нарушил ход его мыслей. Из башни, грубо подталкиваемый гвардейцами, показался шейх Джасир. Его руки были туго стянуты сыромятным ремнем, одежда покрыта серой каменной пылью, но старик держал голову высоко. Рядом с ним, испуганно прижимаясь к его плечу, шла девушка.
Хамад, стоя у своего коня, невольно задержал на ней взгляд. Даже сквозь грязь, копоть и разорванную ткань дорожного платья проглядывала её редкая, поразительная красота. Тонкие черты лица, безупречно белая кожа и огромные, темные, как южная ночь, глаза. В этих глазах сейчас плескался неподдельный, как показалось эмиру, ужас. Она выглядела хрупким цветком, по ошибке выросшим среди этих суровых скал.
Хамад повернулся к шейху. Воздух между ними словно наэлектризовался.
— Ну что, Джасир? — голос эмира сорвался на глухой рык, в нем закипела многодневная ярость. — Где теперь твое султанское всемогущество? Твое логово сожжено. Твои люди мертвы или в цепях. Ты мнил себя рукой Аллаха, а оказался лишь бешеной собакой, скулящей в горах!
Джасир резко подался вперед, насколько позволили ремни. Его лицо исказилось в яростной гримасе, а из горла вырвался хриплый, срывающийся на крик голос:
— Ты слеп, Хамад! Слеп, как и твой безумный хозяин Мехмед!
— Когда-то мы были друзьями, — направив взгляд на налитое свинцовой тяжестью небо, тихо сказал Хамад.
— Да, были. До тех пор, пока ты не стал проливать кровь правоверных ради призрачного блеска! Ты служишь тирану, который забыл закон Пророка! Мое тело в твоих руках, но ты не остановишь то, что уже запущено! Наш истинный правитель вернет империи чистоту, а вы захлебнетесь в собственной гордыне!
— Замолчи, пес! — Хамад шагнул к нему, его рука сама легла на рукоять килича. На лбу эмира вздулись вены. — Ты смеешь лаять на Завоевателя Костантини;йе? Ты — обычный трусливый убийца, бьющий в спину во время молитвы! Я сниму с тебя шкуру, и ты будешь молить о смерти!
В этот момент Шерин упала на колени, прямо в кровавую грязь у ног эмира. Из её великолепных глаз градом покатились слезы. Она ухватилась тонкими, дрожащими пальцами за край тяжелого сапога Хамада, её голос сорвался на жалобный, отчаянный плач:
— О господин! Пощади! Смилуйся над моим отцом! Он стар, он потерял разум от горя и одиночества! Мы не желали зла султану! Умоляю тебя во имя Милостивого Аллаха, не убивай его! Возьми меня в рабыни, делай со мной что хочешь, но сохрани ему жизнь!
Она рыдала так искренне и горько, что даже суровые янычары вокруг притихли. Хамад посмотрел на неё сверху вниз. В его душе шевельнулось странное, несвойственное ему чувство. Он вспомнил слова Мехмеда: «Он достойный противник и заслужил славную смерть... мы, людоеды, уважаем друг друга». Казнить Джасира здесь, на глазах у плачущей дочери, показалось ему теперь мелкой, недостойной великого эмира местью. Султан сам решит их судьбу в Эдирне.
Хамад резко отдернул ногу и повернулся к командиру пятой орты.
— Хашим! Уведи их. Запри в цитадели. В разные комнаты. Поставь тройной караул. Если с их голов упадет хоть один волос, или если они попытаются сбежать — ты лично займешь их место на плахе. Уведи!
Янычары грубо рванули Джасира с места. Шерин подняли за руки; она продолжала тихо, прерывисто всхлипывать, пряча лицо в ладонях. Хамад проводил её взглядом, пока тяжелые двери башни не скрыли пленников. Он не заметил, как за долю секунды до этого девушка бросила на отца короткий, едва уловимый, абсолютно холодный взгляд. Спасительный спектакль был разыгран безупречно.
Хамад обернулся к оставшимся пленным мюридам. Его лицо снова стало каменным, а жалость испарилась, уступив место суровой военной целесообразности. Кормить этих фанатиков в дороге или тащить их в Эдирне эмир не собирался.
— А с этими что, светлейший? — хмуро спросил Аджад, поигрывая арбалетом.
— Кончайте с ними, — равнодушно бросил Хамад, отворачиваясь. — Тела сбросьте в пропасть. Пусть местные стервятники пируют.
По двору пронесся короткий, глухой ропот, сменившийся свистом стали и криками. Янычары принялись за работу быстро и безжалостно. Через несколько минут всё было кончено.
Хамад подошел к своему коню и легко взлетел в седло.
— Аджад! — крикнул он сквозь шум разыгравшейся казни. — Обыскать весь замок. До единого камня, до последней кладовой. Всё золото, ценное оружие, ковры и припасы погрузить в обоз. Ценности пойдут в султанскую казну. Даю людям два дня на отдых и сбор добычи. На рассвете третьего дня мы выступаем обратно в Эдирне.
7
Ночь второго дня осады дышала мертвым холодом. Лагерь янычар спал тяжелым, сытым сном людей, дорвавшихся до военной добычи. Хамад ибн Иса аль Сауд метался в бреду на своем походном ложе, когда чья-то грубая, дрожащая рука бесцеремонно схватила его за плечо.
— Светлейший! Проснись, во имя Аллаха! — над ухом эмира раздался испуганный, прерывистый шепот Аджада.
Хамад мгновенно открыл глаза, его рука на автомате рванулась к кинжалу под подушкой. В полумраке шатра метались неровные блики от факела. Лицо Аджада было бледнее известняковых скал Ашъаба.
— Что случилось? — Хамад сел, сбрасывая меховое одеяло. — Нас атакуют?
— Хуже, повелитель... Хашим мертв. Стража у казематов... все мертвы.
Сон слетел с эмира в ту же секунду. Спустя пару минут он уже стремительно шагал по темным, сырым коридорам внутренней цитадели, на ходу застегивая перевязь меча. Возле дверей, ведущих в подземелье, пахло не просто пороховой гарью — пахло густым, сладковатым запахом свежей крови.
Увиденное заставило Хамада замереть на месте. Четверо янычар из караула лежали в неестественных позах. На их телах не было следов долгой борьбы — лишь аккуратные, глубокие разрезы на шеях, сделанные сзади, от уха до уха. Они даже не успели вскрикнуть. Грозный великан Хашим лежал чуть дальше, в проходе. Его рука всё еще сжимала эфес окровавленного ятагана, но в горле торчал узкий стальной штырь — оружие вошло снизу-вверх, точно под подбородок, пробив мозг.
Рядом с ним, всё в крови, лежало тело шейха Джасира. Судя по всему, Хашим перед смертью зарубил старика.
— Охрана пыталась его удержать, когда начался шум, — хрипло доложил Аджад, не смея поднять глаз на эмира. — Похоже, Джасир напал на них в темноте, и Хашим зарубил его в суматохе...
— А кто тогда убил Хашима? – Стиснув зубы прошипел Хамад. – Где девчонка?
— Девчонка?.. её комната пуста. Она исчезла, светлейший.
— Шайтан! — взревел Хамад, и его голос грохотом покатился по каменным сводам.
Эмир со всей силы ударил кулаком в стену, так, что с потолка посыпалась крошка. Лицо его налилось багровой кровью, в глазах плясали искры бешеной ярости. Он, старый военачальник, поверил слезам шестнадцатилетней девчонки! Проявил милосердие, как глупый юнец! А эта змея оказалась обученным… Кем? Фидаи? Кто еще с таким хладнокровием смог вырезать его лучшую гвардию и раствориться в ночи. Теперь ниточки заговора оборваны окончательно. Джасир мертв, его тайны ушли в могилу, а девчонка на свободе.
Хамад тяжело дышал, сжимая и разжимая кулаки. Постепенно ярость уступила место холодному, расчетливому разуму. Докладывать султану о том, что девчонка-убийца сбежала из-под носа целых десяти орт янычар — значило навсегда потерять доверие Мехмеда и, возможно, сложить голову на плахе рядом с заговорщиками. Султан не прощал слабости. Нужно было спасать положение.
Эмир медленно повернулся к телу Джасира.
— Отрубите этому псу голову, — сухой и ледяной тон приказа заставил воинов вздрогнуть. — Тщательно просмолите её, чтобы не сгнила в дороге, и положите в кожаный мешок. Аджад! Готовь лучшего коня и самого быстрого гонца. Он выедет в Эдирне, как только я напишу письмо. И ищите девчонку. Из-под земли её мне достаньте.
Хамад вернулся в свой шатёр, сел за низкий походный столик, развернул свиток дорогой плотной бумаги и обмакнул камышовое перо-калям в чернила. Ему нужно было написать послание, которое ослепит султана блеском победы и заставит забыть о любых сомнениях. Содержание его было следующим:
«О Владыка Семи Климатов, Великолепный и Победоносный Падишах, Тень Аллаха на Земле и Сокрушитель Неверных, Свет очей моих, Султан Мехмед Хан Эль-Фатих!
Смиренный и преданный раб твоего порога, эмир Хамад ибн Иса аль Сауд, склоняет голову в прах под копытами твоего благословенного коня и возносит молитвы Всевышнему о здравии и вечном величии твоей священной державы.
Сим доношу до твоего высочайшего слуха, что по воле Милостивого Создателя и благодаря несокрушимой мощи твоих доблестных янычар, проклятое Волчье логово — горная крепость Ашъаб — пало к ногам твоих воинов. Гнездо измены и порока полностью выжжено, а мюриды-еретики, дерзнувшие помыслить о святотатстве, отправились прямиком в геенну огненную, как и подобает псам, извратившим истинную веру.
Подлый и безродный шейх Джасир, чьи нечестивые шорохи смели отвлекать Твое Величество от великих дел твоих, нашел свою заслуженную и позорную смерть. Он пытался бежать, уподобляясь крысе в темной норе, но карающий меч твоей справедливости настиг его в собственной цитадели.
Посылаю Тебе, о Великий Султан, в подарок его презренную голову, дабы Твои светлые очи убедились в гибели врага, а сердце Твое пребывало в абсолютном покое. Отныне путь Твой чист, и ни один шорох не посмеет потревожить Твою священную молитву. Вся добыча и золото замка погружены в обоз и направляются в султанскую казну в Эдирне.
Твой верный раб Хамад возвращается с победой».
Хамад перечитал письмо, удовлетворенно кивнул и припечатал свиток своей личной перстневой печатью из темного нефрита. Ни слова о девушке. Ни слова об убитой страже и Хашиме. Для султана эта кампания должна была выглядеть безупречным триумфом.
Эмир вышел из шатра и вручил письмо гонцу, который уже держал под уздцы нетерпеливо бьющего копытом жеребца.
8
Возвращение войска было медленным и тяжелым. Обоз, груженный золотом, оружием из разграбленной крепости Ашъаб, со скрипом тащился по раскисшим от весенней распутицы горным дорогам. Янычары шли молча, уставшие, но довольные богатой добычей. Над колонной колыхались султанские знамёна, однако на душе у эмира Хамада ибн Иса аль Сауда было темнее грозового неба.
Эмир ехал на своем всхрапывающем жеребце, невидящим взором глядя на серую ленту дороги. В кожаном мешке, притороченном к седлу гонца, который уже мчался в Эдирне, лежала просмоленная голова шейха Джасира. Хамад знал, что письмо успокоит султана. Мехмед получит свой «подарок», поверит в полную ликвидацию угрозы и продолжит готовиться к великому походу. Но сам эмир не находил покоя.
Образ плачущей, беззащитной шестнадцатилетней девчонки, умолявшей о пощаде у его ног, теперь казался ему дьявольским наваждением. Каждая капля крови четверых вырезанных стражников и верного Хашима жгла его совесть.
Глухой стук копыт прервал его мысли. От колонны отделился Аджад на своей гнедой кобыле. Молодой мусахиб ехал осторожно, то и дело оглядываясь на идущих позади янычар. Лицо юноши было сосредоточенным и мрачным. Он пристроил свою лошадь вплотную к жеребцу эмира, чтобы их разговор не услышал никто посторонний.
— Светлейший, — тихо, почти одними губами произнес Аджад, наклоняясь к седлу Хамада. — Мне нужно открыть тебе то, что не предназначалось для чужих ушей.
— Говори, — хмуро отозвался эмир, не поворачивая головы. — Земля под нами и так горит. Что еще случилось?
— Перед тем как мы подожгли замок, мои люди провели последний обыск в подвалах дальнего крыла. Там, за потайной стеной, они нашли человека. Старый слуга, полубезумный от страха. Он пытался спрятаться среди пустых бочек.
— И что? Зачем мне слуга, Аджад? Крепость уничтожена.
— Я допросил его, пока янычары грузили золото, — Аджад сглотнул, и его пальцы крепче сжали поводья. — То, что он рассказал, заставляет кровь застыть в жилах, эмир. Мы искали чудовище в лице шейха Джасира, но настоящий демон замка носил женское платье. Настоящим чудовищем была девушка. Шерин – так её зовут. И она не была дочерью Джасира
Хамад резко натянул поводья. Его конь встал как вкопанный, недовольно мотая головой. Эмир медленно повернулся к мусахибу, в его темных глазах вспыхнул опасный огонь.
— Что ты несешь? Она плакала у моих ног как испуганный ребенок.
— Это был спектакль, господин. Из тех, что разыгрывают фидаи перед тем, как перерезать горло жертве, — Аджад покачал головой. — Слуга скулил и клялся Аллахом, что эта девчонка пытала и убивала людей с истинным, глубоким наслаждением. На её руках кровь десятков пленников. Больше того — старик рассказал, что несколько месяцев назад одна из молодых служанок случайно разбила в покоях Шерин дорогую фаянсовую тарелку. И Шерин не просто приказала её наказать. Она лично, своими руками, живьем содрала с несчастной кожу, заставив слуг смотреть на это. Даже Джасир боялся её, эмир.
У Хамада пересохло во рту. Перед глазами снова встали перерезанные шеи его гвардейцев и штырь в горле Хашима. Теперь всё сходилось. Шерин сама вырезала охрану, сама добила своего «отца», чтобы тот под пытками султана не выдал кукловодов, и канула в неизвестность. Поиски ни к чему не привели. Она просто исчезла. Но какую цель она преследовала? Бежала, чтобы спасти свою жизнь? Маловероятно. Скорее всего она отправилась на охоту.
Хамад чувствовал себя безумцем, который нашел в выжженной пустыне прекрасный, увядающий цветок и, сжалившись, пригрел его за пазухой, не заметив, что корни этого растения питались чистейшим ядом. Смерть, которую они с таким трудом выкорчевали из каменных недр Ашъаба, не погибла под обломками взорванной башни. Она просто сменила обличье, обернувшись хрупкой девичьей плотью.
Эмир понял, что человеческая жалость на войне — это самая страшная и уязвимая брешь, сквозь которую враг бьет без промаха. Поддавшись минутной слабости, он сам, своими руками, открыл ворота для этой невидимой чумы, бережно завернул её в дорожный плащ и пустил в самое сердце лагеря. Пять орт безупречных, закованных в железо султанских гвардейцев оказались бессильны против одной-единственной сироты, потому что её оружием была не сталь, а их собственная слепота.
Шерин была не просто беглой узницей; она стала живым воплощением того самого рока, который империя породила своими бесконечными завоеваниями. Уничтожая чужие дома, Османы растили поколение мстителей, безмолвных и беспощадных, как эти ночные тени. И теперь этот долг крови, созревший в Родопских кручах, Хамаду приходилось оплачивать жизнями своих лучших людей, понимая, что самая страшная петля — это та, которую ты затягиваешь на собственной шее из-за собственной глупости.
— Это еще не всё, светлейший, — Аджад подъехал еще ближе, так что их стремена столкнулись. Его голос упал до едва различимого шепота. — Слуга рассказал о тайных гостях. Несколько раз в замок под покровом ночи приезжал человек. Лицо его всегда было скрыто плотной дорогой шелковой тканью, но у него была солидная, великолепно вооруженная охрана. Слуга не знает его имени, но утверждал, что сам гордый шейх Джасир встречал этого гостя с таким почтением, словно перед ним был сам наместник Пророка. Джасир кланялся ему в пояс и целовал край его плаща.
— А Шерин? — спросил Хамад, чувствуя, как внутри всё сжимается от страшной догадки.
— Слуга подслушал их разговор в саду. Этот таинственный человек... он обращался к Шерин удивительно ласково, как к близкой, дорогой ему женщине. Он называл её своим верным клинком и обещал, что вскоре она займет самое почетное место в его новом дворце, когда старый тиран падет.
Хамад молчал. Вокруг них шумел весенний лес, глухо топали сапоги янычар, но в ушах эмира стоял звон. Пазл, который он так отчаянно пытался не замечать, сложился окончательно. Этим гостем мог быть только один человек в империи — принц Баязид. Набожный, суровый Баязид, собиравший вокруг себя недовольных дервишей и шейхов, нашел в Шерин не просто фанатичную убийцу, а свою тайную страсть и смертоносное орудие.
Эмир медленно опустил руку на рукоять меча. Теперь он вез в Эдирне не просто скрытую тайну. Он знал, что где-то впереди, растворившись среди дорог огромной империи, к султану Мехмеду ползет змея, благословенная его собственным сыном. И эта змея не остановится, пока её клинок не вонзится в сердце Завоевателя.
— Оставь это между нами, Аджад, — ледяным тоном произнес Хамад, трогая коня вперед. — Ни одна живая душа не должна знать об этом разговоре.
9
Эдирне встретил победоносное войско колокольным звоном Старой Мечети и ликующими криками толпы. Обоз с золотом Ашъаба медленно въехал в ворота султанского дворца, но эмир Хамад ибн Иса аль Сауд не чувствовал радости триумфа. Каждые шаг по вытертым каменным ступеням парадной площади давались ему с трудом, словно его доспех внезапно налился свинцом.
Султан Мехмед II принял своего эмира в малом покое летней резиденции. Воздух здесь был прохладным, пах дорогим персидским шелком, чернилами и старыми рукописями. Правитель сидел на низком диване, укрыв ноги тяжелым меховым покрывалом — подагра этой весной мучила его особенно жестоко. Но при виде Хамада лицо Завоевателя посветлело.
— Ты порадовал мое сердце, Хамад, — негромко, но властно произнес Мехмед, указывая эмиру на место напротив себя. — Твой подарок доставлен. Голова Джасира уже торчит на копье у главных ворот, напоминая всякому о цене измены. Ты доказал, что мое доверие к роду аль Сауд не имеет изъяна. Измена выжжена. Казна пополнена. Теперь ничто не отвлекает меня от похода на Италию.
Султан искренне улыбался, и это великодушное, теплое отношение окончательно доконало Хамада. Внутри эмира завязался тугой, удушливый узел. Смотреть в глаза человеку, который считает тебя своим щитом, и лгать ему в лицо — было выше сил старого воина. Но сказать всю правду — значило прямо сейчас назвать старшего сына султана, принца Баязида, главой заговора. Мехмед в ярости развернет десять орт янычар на восток, прольется кровь династии, и империя, которую они строили десятилетиями, рухнет в пучину гражданской войны перед самым началом великого завоевания христианских земель.
Хамад принял решение. Он сделает шаг назад, но оставит султану предупреждение.
— Повелитель, — Хамад опустил голову, вглядываясь в узоры на ковре. — Моя верность принадлежит тебе до последнего вздоха. Но я должен открыть Твоему Величеству то, что скрыл в походном письме. Опасность миновала, но пепел еще горяч.
Мехмед слегка нахмурился, его пальцы, сжимавшие костяные четки, замерли.
— Говори, эмир. Мои уши открыты для правды, какой бы она ни была.
— У Джасира в замке была девчонка, повелитель. Её имя Шерин, — Хамад поднял взгляд, стараясь говорить твердо и уверенно, гася внутреннюю дрожь. — Мы взяли её живой во дворе Ашъаба. Она представилась дочерью этого пса, а на деле была просто его воспитанницей. В момент штурма она разыграла перед нами спектакль, казалась испуганным, невинным ребенком, просила пощадить её и «отца». Но ночью эта змея показала свое истинное лицо. Она оказалась фидаи — хорошо обученным и безжалостным, которого Джасир годами тайно растил в своем логове как живое оружие. Ночью, усыпив нашу бдительность, она проявила повадки истинного оборотня: лично перерезала горло четверым стражникам, загнала штырь в горло великану Хашиму и хладнокровно добила самого Джасира прямо в камере, чтобы старик под пытками не заговорил на допросе в Эдирне. После чего сбежала.
Султан молчал. Его темные глаза сузились, превратившись в две опасные щели. В покое повисла тяжелая, звенящая тишина. Слышно было только, как за окном лениво шумит полноводная Мерич.
— Девчонка? — тихо, с опасной ухмылкой переспросил Мехмед. — Мой лучший эмир и десять орт янычар упустили девчонку?
— Никто и подумать не мог, что она окажется убийцей. Накажи меня, если такова твоя воля, Падишах, — Хамад приложил руку к груди. — Но выслушай своего раба. Я говорю это не ради оправдания, а ради твоего покоя. На предстоящих великих походах в Италию и на Родос это происшествие никак не отразится. Шерин в бегах. Она одна. Её замок разрушен, её боевая поддержка в лице мюридов Джасира полностью уничтожена, у неё нет ни золота, ни преданных людей. Она — волчонок, оставшийся без стаи.
Хамад перевел дыхание и продолжил, подкрепляя свои слова уверенным тоном военачальника:
— Я посмел отдать приказ. Подробное описание её внешности, её приметы и её имя уже разосланы тайными гонцами на все заставы, патрулям, портовым смотрителям и пограничным стражам империи. Если она появится в поле зрения хотя бы одного султанского воина — её тот же час схватят и доставят в кандалах к твоему порогу. Опасности для войска нет.
Мехмед II медленно перебирал четки, обдумывая слова эмира. Напряжение на его лице постепенно спало. Он глубоко вздохнул, и на его губах снова появилась усталая, мудрая улыбка.
— Ты прав, Хамад, — спокойно произнес султан, махнув рукой. — Одна девчонка, пусть и со сталью в руках, не остановит ход истории. Без покровителя и без своего логова она — никто. Пусть бежит, сколько сможет. Мои мысли сейчас заняты кораблями, что пойдут на Отранто. Иди, Хамад. Отдыхай. Ты хорошо потрудился.
Хамад поклонился в пояс, коснувшись рукой пола, и медленно пошел к выходу. Снаружи, в прохладном коридоре дворца, он тяжело прислонился спиной к мраморной колонне и закрыл глаза. Он промолчал о Баязиде. Он промолчал о том, что у этой «одинокой девчонки» есть поддержка куда более могущественная, чем весь замок Ашъаб.
Хамад успокоил султана. Но сам эмир знал: с этого дня его собственный покой потерян навсегда.
10
Пока султан Мехмед II в Эдирне засиживался до полуночи над картами итальянского похода, а эмир Хамад рассылал тайных лазутчиков по всем портам империи, змея свила гнездо там, где её никто не искал.
Окраина Амасьи, укрытая густыми лесами у подножия Понтийских гор, тонула в прохладных весенних сумерках. В уединенном, сложенном из грубого камня охотничьем домике на берегу бурлящей реки Ешильырмак не горели факелы. Единственный источник света — блеклые угли в камине — бросал неровные, багровые отсветы на двоих людей.
Принц Баязид, старший сын Завоевателя, нервно мерил шагами комнату. На нем был простой, лишенный золотого шитья дорожный кафтан, но властная осанка и суровый, благочестивый взгляд выдавали в нем будущего повелителя империи. Напротив него, в тени у окна, неподвижно, словно каменное изваяние, стояла Шерин. На ней больше не было того разорванного платья, в котором она плакала у ног Хамада. Простая темная одежда, плотно облегающая сильное тело, и заткнутый за пояс узкий кинжал.
— Ты рисковала, Шерин, — Баязид остановился, его голос, обычно ровный и тихий, сейчас выдавал глубокую обеспокоенность. Он подошел ближе, и в его глазах блеснула непривычная ласка. — Хамад — старый лис. Он непременно доложит отцу о твоем существовании. Твое имя и приметы будут известны на каждой заставе от Румелии до Анатолии. Зачем ты убила Хашима и стражу? Зачем добила Джасира? Ты могла уйти тише.
— Джасир был слаб, принц, — Шерин шагнула из тени, и угли камина осветили её безупречное, холодное лицо. В её глазах не было ни капли страха. — Хамад вытряс бы из него правду на дыбе в Эдирне. Джасир знал твое имя. Мертвые не умеют говорить. Я зачистила твой тыл, Баязид.
Принц тяжело вздохнул и коснулся её плеча. Его пальцы слегка дрожали.
— Отец одержим Римом. Войско готово. Мы должны действовать быстро, пока его армия не ушла за море. Если он вернется с победой из Италии, его авторитет станет нерушимым, и он отдаст трон своему любимцу и моему брату Джему. Время торопит нас, Шерин. Ты должна нанести удар сейчас.
— Нет, — Шерин мягко, но решительно убрала его руку со своего плеча. — Сейчас Хамад ждет меня за каждым углом. Дворец в Эдирне заперт, стража удвоена. Пробиваться сквозь щиты янычар — безумие, я погибну, так и не добравшись до шатра твоего отца. Шум должен улечься. Мехмед должен поверить, что опасность миновала.
— И где ты укроешься? — Баязид нахмурился. — Мои люди не смогут прятать тебя в Амасье вечно. Шпионы отца повсюду.
— Я уйду туда, где меня не найдет ни один лазутчик Хамада, — на губах девушки появилась едва заметная, горькая усмешка. — Я приму обличье смиренной паломницы и отправлюсь в Хадж. В Мекку. Среди сотен тысяч правоверных, укутанных в белые ихрамы, под палящим солнцем пустыни, имя Шерин сотрется. Я проведу этот год в молитвах. Но молиться я буду не о прощении, а о смерти Завоевателя.
Баязид замер, пораженный её ледяным расчетом. Он смотрел на эту девушку и видел в ней не просто идеального убийцу, а ту маленькую девятилетнюю девочку, которую он спас много лет назад.
— Ты до сих пор помнишь тот день? — тихо спросил принц.
— Я помню каждую секунду, — глаза Шерин сузились, превратившись в два черных омута. — Мой настоящий отец был честным беем, но султан Мехмед посчитал его изменником во время балканской кампании. Моих родителей казнили на моих глазах по его личному приказу. Мне было девять лет, когда палач вытирал кровь моего отца о мою одежду. Ты приютил меня. Ты спрятал меня в горной крепости и приставил ко мне Джасира. Лучшие мастера убийства со всего Востока — персидские фидаи и мастера ядов — семь долгих лет учили меня, как превратить свое тело в клинок, а дыхание — в смерть. Всё это время я жила ради одного дня. И этот день настанет.
Она сделала шаг назад, растворяясь в наступающей ночной темноте охотничьего домика.
— Это наша последняя встреча, Баязид. Больше мы не увидимся. Когда султан Мехмед II сделает свой последний вздох, ты поймешь, что мой долг перед тобой уплачен сполна. Ты получишь свою империю. А я — свою месть.
Баязид хотел что-то сказать, потянулся к ней, но Шерин исчезла так же бесшумно, как и появилась. Лишь едва уловимый стук закрывшейся двери и шелест прибрежной травы нарушили тишину. Принц остался один перед угасающим камином, понимая, что запущенный им механизм смерти уже невозможно остановить.
Он смотрел на гаснущие, подернутые седой золой угли, и ему казалось, что эта комната только что лишилась не просто живого человека, а самой тени его собственных грехов, обретшей плоть.
Шерин была его идеальным творением — стрелой, которую он семь лет тщательно полировал и направлял из своей далекой Амасьи. Но теперь, когда тетива была спущена и стрела со свистом унеслась в темноту, Баязид впервые почувствовал леденящее бессилие. Создатель больше не властен над своим творением.
Принц думал о том, что власть — это страшное жертвоприношение, где первой на алтарь всегда ложится собственная душа. Чтобы расчистить себе путь к трону Османов, ему пришлось уподобиться садовнику, который бережно взрастил ядовитое дерево, поливая его слезами сироты, а теперь испуганно замер в ожидании первых горьких плодов.
Баязид, внезапно почувствовав холод, накинул на плечи роскошную соболью шубу, но этот мех не мог согреть его изнутри.
В пляшущих отсветах пламени ему виделись очертания будущей империи — колоссального здания, фундамент которого он собственноручно закладывал на отцеубийстве и предательстве. Он успокаивал свою совесть мыслями о великом порядке, о набожности и мире, который он принесет государству, когда займет место отца. Но зловещий шелест прибрежной травы за окном словно шептал ему, что кровь, пролитая ради благой цели, пахнет точно так же, как и кровь, пролитая ради безумия.
Да, механизм судьбы, который он привел в движение, больше не нуждался в его приказах; он покатился сам, тяжелый и слепой, готовый раздавить любого, кто встанет на его пути — будь то великий Завоеватель Мехмед или он сам, принц, оставшийся в одиночестве перед умирающим огнем.
11
Этот год вошел в летописи христианского мира как время великого страха, когда тень османского полумесяца нависла над самим сердцем Европы. Пока Шерин мерила шагами раскаленные пески на пути к Мекке, а эмир Хамад вглядывался в людские лица, выискивая скрытую угрозу, воля султана Мехмеда II приводила в движение огромные армады.
Завоеватель, прикованный болезнью к своим покоям, мыслил масштабами вселенной. Для него Италия была не просто землей за морем — это был древний Рим, законная добыча, венчающая титул Цезаря, который он забрал вместе с камнями Костантини;йе.
В конце месяца раби ас-сани 885 года, когда Эдирне изнывал от зноя, османский флот под командованием верного султану паши Гедика Ахмеда вышел в Адриатическое море. Целью был не очередной набег на венецианские острова. Корабли везли элитные орты янычар к берегам Апеннинского полуострова.
В первые дни месяца джумада аль-уля того же года горизонт у берегов Апулии почернел от турецких мачт. Османский десант высадился у стен Отранто — цветущего, укрепленного итальянского города, запиравшего вход в залив. Для местных жителей появление султанского войска стало громом среди ясного неба. Никто в Европе не верил, что Завоеватель дерзнет перешагнуть море.
Началась короткая, но страшная осада. Стены Отранто, не рассчитанные на колоссальную мощь османской артиллерии, рушились, как глиняные игрушки. Городские кварталы заволокло едким пороховым дымом. Спустя две недели, в четвертый день месяца джумада аль-уля, янычары ворвались на улицы города сквозь дымящиеся бреши. Город пал. Христианские храмы в одночасье превратились в мечети, над башнями взвились зеленые знамена, а в Риме, прослышав о падении Отранто, папа Сикст IV всерьез готовился бежать во Францию, уверенный, что турки идут за его головой. Италия содрогнулась: путь на Рим был открыт, и до престола святого Петра оставалось всего несколько дней марша. Мехмед II стоял на пороге своей главной, финальной победы.
В первые весенние дни 886 года от Хиджры, вернув часть орт из Италии, султан объявил новый, еще более грандиозный сбор войска. Он собирался лично возглавить поход. Куда? Никто не знал. Одни шептались, что падишах идет довершить разгром Родоса, другие — что он сам плывет в Италию, чтобы въехать на белом коне в собор святого Петра. Армия вышла из Исламбола и замерла на Султанском лугу — Хюнкяр Чайыры близ Гебзе. Это был триумф его воли.
Хюнкяр Чайыры расстилался до самого горизонта бескрайним, тяжелым ковром из сочной, изумрудной травы, в которой кони тонули по самые колена. Весенние дожди напитали землю влагой, и теперь луг казался живым, зеленым морем, по которому от малейшего дуновения ветра пробегали длинные, шелковистые волны, пахнущие цветущим диким клевером и колючим чабрецом. Мягко изгибаясь среди камышовых зарослей, речушка несла свои студеные воды к пологим холмам Коджаэли, над которыми догорал багрово-алый закат.
Походный шатер султана на лугу Хюнкяр Чайыры мало напоминал временное жилище воина. Изнутри он был обит тяжелым, глушащим звуки пурпурным шелком, а пол устилали толстые ковры, доставленные из Тебриза. Но даже эта роскошь не могла скрыть тяжелого, душного запаха лекарственных трав, уксусных притирок и тлена.
Мехмед II полулежал на горе расшитых подушек. Его лицо, когда-то наводившее ужас на византийских базилевсов, теперь казалось восковым, а под глазами залегли глубокие тени. Подагра превратила его ноги в сплошную рану, но взгляд султана, обращенный на стоявшего перед ним эмира Хамада, по-прежнему горел неукротимой волей.
— Присядь, Хамад, — тихо, но отчетливо произнес султан, кивнув на низкий табурет, инкрустированный перламутром. — Мои лекари запрещают мне дышать ночным воздухом, но этот шатер душит меня сильнее любой болезни. Расскажи, как настроены люди в ортах? Они не ропщут из-за задержки?
Хамад осторожно опустился на табурет, бережно придерживая рукой эфес меча. За этот год эмир осунулся, в его бороде прибавилось седины, а взгляд стал тревожным, постоянно ищущим скрытую угрозу среди слуг и стражи.
— Войско верно тебе до последнего вздоха, падишах, — ответил Хамад, склонив голову. — Янычары готовят оружие и ждут твоего слова. Ни один человек не ропщет, хотя каждый гадает, куда поведет нас зеленый стяг на этот раз — обратно к берегам Италии или на Родос.
Мехмед II слабо улыбнулся, и в его глазах промелькнула искра былого юношеского задора. Он потянулся к стоящему на низком столике кубку, но суставы пальцев отозвались такой резкой болью, что султан поморщился, и Хамад перехватил кубок, бережно подав его повелителю.
— Родос... Италия... — Мехмед сделал глоток и откинулся на подушки. — Как мелко мыслят мои паши, Хамад. Они видят лишь отдельные крепости, куски земли, которые можно разграбить. Они не понимают, что империя — это живой организм. Если он перестает расти, он умрёт.
Султан повернул голову к выходу из шатра, словно его взор мог пробить шелковые стены и увидеть раскинувшийся снаружи многотысячный лагерь.
— Гедик Ахмед держит Отранто. Папа римский дрожит в своем Ватикане и пакует сундуки. Но Италия — это лишь левое крыло птицы, Хамад. Какая польза от левого крыла, если правое не совершило взмах?
Хамад нахмурился, втягивая ноздрями тяжелый воздух шатра. Он знал, что Мехмед никогда не раскрывал своих планов до самого начала марша.
— О каком правом крыле ты говоришь, светлейший?
— О Египте, Хамад. О мамлюках, — Мехмед II подался вперед, преодолевая боль, и его голос обрел былую, металлическую силу. — Мы пойдем на юг. Через Анатолию, к Сирии и Каиру. Земли изменников-мамлюков должны войти в состав нашего государства. Пока Папа Римский ждет меня у своих стен, я заберу Гроб Господень в Кудсе , подчиню Дамаск и объявлю себя Хранителем Двух Святынь в Мекке и Медине. Когда Османы объединят под своим знаменем весь исламский восток и зажмут Средиземное море в железные тиски, Европа сама падет к нашим ногам без единого выстрела. Это будет величайшая кампания в истории человечества, Хамад. И ты поведешь передовые орты.
У эмира перехватило дыхание. Масштаб замысла султана ошеломлял. Мехмед II планировал не просто войну — он перекраивал карту мира, намереваясь создать колоссальную империю от Рима до Каира. И в этот момент Хамаду стало невыносимо горько. Он смотрел на этого гениального правителя, чья мысль опережала века, и понимал, что вся эта грандиозная вселенная может рухнуть из-за одной беглой девчонки, которую он, Хамад, пожалел год назад в Родопских горах.
— Это великий план, Падишах, — тихо, с трудом скрывая дрожь в голосе, произнес Хамад. — Твой разум видит дальше, чем звезды на небе. Но... не слишком ли тяжело Твоему Величеству возглавлять этот поход сейчас? Твоя болезнь... лекари говорят, что тебе нужен покой в Эдирне или Исламболе.
Мехмед II резко взмахнул рукой, обрывая эмира. Лицо его на мгновение стало жестким, как у молодого воина.
— Покой? Покой — это привилегия мертвецов, Хамад. Султан Османов не может умирать в шелковых постелях под присмотром плачущих евнухов. Если Аллах решит призвать меня к себе, я хочу, чтобы это случилось в походном седле, под грохот моих пушек и крики моих янычар. Последнее слово всегда должно оставаться за мной.
Султан устало закрыл глаза, давая понять, что разговор окончен.
— Иди, Хамад. Проверь посты. Завтра на рассвете мы снимемся с места и двинемся на восток. Нас ждет вечность.
Хамад медленно поднялся, поклонился в пояс и бесшумно вышел из шатра. Оказавшись снаружи, под холодным майским небом Гебзе, он глубоко вдохнул свежий ночной воздух. Вокруг горели тысячи походных костров, янычары тихо переговаривались, звенела сталь. Всё выглядело незыблемым и вечным. Но эмир чувствовал, как в этой звенящей тишине лагеря Хюнкяр Чайыры уже занесена невидимая рука, готовая оборвать жизнь великого Завоевателя.
Тяжелый пурпурный полог султанского шатра опустился за спиной эмира, отсекая душный запах лекарств. Хамад сделал несколько шагов по влажной от росы траве Султанского луга, пытаясь унять колотившееся сердце. Разговор о Египте и Мекке оставил во рту привкус золы.
12
Ночной лагерь жил своей обычной жизнью. Из темноты, сменяя караул у первой линии оцепления, навстречу эмиру торопливо шла пара молодых солдат в простых суконных кафтанах. Они держали головы опущенными, пряча лица от холодного ветра под высокими янычарскими шапками-бёрками.
Хамад машинально скользнул по ним взглядом, намереваясь пройти мимо, как вдруг один из солдат чуть пошатнулся, обходя каменистый выступ, и на мгновение поднял лицо. На него упал блеклый, умирающий свет от ближнего походного костра.
Что-то в этих чертах — слишком правильных, тонких, с безупречно белой кожей, не знавшей лагерного загара, — заставило Хамада замереть на месте. Сердце эмира пропустило удар. Память старого воина, год назад зафиксировавшая образ плачущей девчонки в залитом кровью дворе Ашъаба, сработала быстрее разума. Это были те же огромные, темные, абсолютно холодные глаза хищника.
— Стой! — громом среди ночной тишины прогремел голос Хамада.
Солдат не остановился. Напротив, он мгновенно прибавил шаг, пытаясь раствориться в темноте между шатрами свиты.
— Стража! Схватить его! Живым! — истошно взревел эмир, выхватывая килич.
Янычары личной охраны султана, дремавшие у входа, среагировали мгновенно. Четверо гвардейцев с тяжелыми алебардами наперевес бросились наперерез беглецу. Поняв, что путь отрезан, молодой солдат резко развернулся. Его движения потеряли всякую воинскую неуклюжесть, став невероятно быстрыми, текучими и смертоносными.
В руке лже-янычара хищно блеснул узкий стальной стилет. Короткий, змеиный выпад — и первый гвардеец рухнул на траву, зажимая пробитое горло. Второй успел выставить щит, но нападавший, кошачьим прыжком уйдя от удара алебарды, полоснул его по колену. Завязалась короткая, бешеная и глухая потасовка. Оставшиеся стражники навалились скопом, Аджад подскочил сбоку, ловко подставив подножку, и тяжелые щиты янычар наконец прижали лазутчика к земле. С его головы слетела войлочная шапка, и по плечам рассыпались длинные, черные как смоль волосы.
Хамад тяжело подбежал к месту схватки. Гвардейцы грубо рванули пленного на ноги, заламывая руки за спину.
Перед эмиром стояла она. Шерин. Осунувшаяся, и изменившаяся, но всё еще пугающе, демонически красивая. На её губах запеклась чужая кровь, а в глазах не осталось и следа от тех рабских слез, которыми она умывалась в Ашъабе. Хамад резко повернулся к Аджаду, пряча свой леденящий страх за напускной суровостью военачальника:
— Заковать её в железо!
Янычары с металлическим лязгом затянули тяжелые кандалы на запястьях девушки. Шерин молча, торжествующе смотрела на Хамада сквозь пряди упавших на лицо черных волос.
— Ну здравствуй, змея, — прохрипел Хамад, тяжело дыша и приставляя острие своего меча к её горлу. Его лицо перекосило от ярости. — Год... Целый год я искал тебя по всем заставам империи! Ты вырезала моих людей, ты убила своего приемного отца! И ты думала, что сможешь так просто войти в шатер Султана?
Шерин даже не дрогнула перед сталью. Она выпрямилась, насколько позволяли державшие её янычары, и выплюнула кровь прямо на начищенный сапог эмира. Её голос зазвенел, как обнаженный клинок:
— Отца? Ты до сих пор веришь в эти сказки, старый глупец? Старик Джасир не был мне отцом, даже приемным! Он был всего лишь цепным псом, которого приставили ко мне, чтобы выучить держать клинок. Джасир был обычным палачом на службе у истинного господина этой империи!
Хамад сделал шаг вперед, вдавливая острие килича в её белую шею так, что выступила тонкая бусинка крови.
— Замолчи! Кто твой господин?! Говори, сука, пока я не приказал янычарам снимать с тебя кожу по кусочкам прямо здесь, на глазах у всего лагеря! Кто дал тебе эту одежду? Кто провел тебя через заставы?
Шерин дико, заливисто расхохоталась. В её глазах плясал огонь истинного безумия.
— Снимай кожу, режь! Думаешь, я боюсь твоих пыток, Хамад?! Мой настоящий отец был честным беем, чью голову твой султан Мехмед приказал швырнуть в грязь на Балканах. А Джасир... Джасир лишь выполнял приказ того, кто спас меня из петли. Меня растили как оружие возмездия. И ты не остановишь то, что предначертано!
— О каком промысле ты так сладко поёшь? — Процедил Хамад, превозмогая внутреннюю дрожь. Он понимал, о каком «господине» она говорит, но произнести имя Баязида перед янычарами не мог. — Твой заговор раскрыт. Ты поймана у самого порога. Султан завтра уводит войска, а тебя ждет кол прямо посреди этого луга!
Шерин подалась вперед, презирая близость смерти, её глаза горели ледяным торжеством.
— Я поймана сегодня, Хамад, — Шерин подалась вперед, презирая близость стали, её глаза горели ледяным, безумным торжеством. — Но думаешь, эти цепи остановят меня? Твой великий Мехмед не увидит Египта. Последнее слово останется не за ним, а за мной!
Эмир повернулся и стремительно зашагал обратно, к закрытому пологу султанского шатра. Девчонка была в цепях, но эмир чувствовал: змея была уверена в том, что говорила. Значит угроза еще реально. Лагерь огромен, и возможно её сообщники уже где-то здесь.
Тяжелый пурпурный полог султанского шатра бесшумно раздвинулся, когда Хамад вошел внутрь, увлекая за собой стражу и закованную в железо пленницу.
Султан Мехмед II не спал. Он всё так же полулежал среди подушек, тяжело и прерывисто дыша. При виде эмира и растрепанного солдата, чьи длинные женские волосы рассыпались по плечам под суконным кафтаном, Завоеватель удивленно приподнял густые, седые брови.
— Что это значит, Хамад? — тихо, с королевским недоумением спросил Падишах. — Зачем ты нарушил мой покой?
— Повелитель, — Хамад упал на одно колено. — Помнишь ли ты девчонку из Ашъаба, о которой я докладывал тебе год назад? Она здесь. Она пробралась в лагерь под видом янычара. Её схватили в десяти шагах от твоего шатра.
Мехмед II медленно перевел взгляд на Шерин. В его глазах не было страха — лишь глубокое, старческое любопытство.
— Так это ты — та, кого Джасир послал убить меня? — негромко произнес он.
— Джасир не посылал меня! — Шерин шагнула вперед, цепи оглушительно звякнули в гробовой тишине шатра. — Я пришла сама. Мои настоящие родители требуют отмщения. Ты казнил всю мою семью, когда мне было девять лет, просто ради того, чтобы запугать остальных! Ты растоптал мое детство, ты залил мою землю кровью! Я восемь лет жила ради того, чтобы посмотреть, как ты будешь подыхать!
Мехмед II устало вздохнул. На его восковом лице появилась бледная, мудрая усмешка.
— Очередная сирота... Сколько вас было на моем пути, девочка. Империи не строятся на милосердии. Чтобы выковать великое государство, нужно много крови. Твоя семья, видимо, была преградой на пути истории, как и Джасир. Вы проиграли.
Преодолевая страшную вспышку боли в распухших от подагры суставах, султан Мехмед медленно, но решительно поднялся со своего ложа. Он выпрямился во весь рост, запахивая полы тяжелого кафтана, и неторопливой, властной походкой подошел вплотную к Шерин. Великий Завоеватель не желал смотреть на своего несостоявшегося палача снизу-вверх. Теперь он возвышался над ней, глядя на прижатую стражниками девушку холодным, царственным взором.
— Ты стоишь в цепях передо мной, — тихо, но весомо произнес он, и в его голосе снова звякнула сталь. — Твоя месть мертва. А мое войско завтра уйдет завоевывать мир.
— Моя месть жива, Мехмед! — Шерин вдруг безумно, страшно улыбнулась.
Она сделала еще один шаг вперед. Стражники, уверенные, что безоружная и закованная девушка в кандалах не сможет причинить вреда, на секунду замешкались. Шерин наклонилась к самому уху Мехмеда, так близко, что её черные волосы коснулись его лица. В её рту с тихим хрустом лопнула скрытая под языком тончайшая стеклянная ампула с ядом.
— За Искандер-бея и Хатидже-хатун, — обжигающим, змеиным шепотом произнесла она прямо ему в ухо. И в то же мгновение Шерин с силой выдохнула, посылая невидимые, сладковатые и смертоносные пары яда прямо в лицо Завоевателю.
Султан, инстинктивно отпрянув, сделал глубокий вдох, втягивая отравленный воздух иссохшими легкими. Он мгновенно побледнел — краска жизни сошла с его лица, оставив лишь мертвенную, синеватую восковую бледность. Его глаза широко раскрылись, наполняясь первобытным ужасом и осознанием близкой смерти. Ослабевшее тело Мехмеда потеряло опору, и он тяжело, безжизненно упал навзничь на груду расшитых шелковых подушек, судорожно хватаясь рукой за воротник кафтана.
— Повелитель! — в ужасе закричал Хамад, бросаясь к ложу. – Зовите лекарей!
Янычары наконец опомнились и сбили Шерин ног, повалив её на ковер. Но девушка, прижатая к полу тяжелыми сапогами, лишь хрипела и торжествующе смотрела на бьющегося в судорогах правителя. Последнее слово, как он и говорил когда-то на берегу Мерич, осталось за закатом.
— Тварь! Змеиное отродье! — Хамад, оставив Султана на попечении лекарей, полностью потерял контроль над собой. С уст старого эмира сорвался безумный, звериный крик, и он набросился на поваленную девушку.
Он избивал её с глухой, ослепляющей яростью. Тяжелые удары закованных в кольчужные перчатки кулаков обрушивались на её лицо, плечи и грудь. Шерин хрипела, её голова моталась по окровавленному ковру, но она не издала ни единого стона. Металлический лязг её кандалов смешивался с тяжелым, прерывистым дыханием эмира.
Наконец, утолив первую волну ярости, Хамад отступил на шаг. На лбу его вздулись вены, а глаза налились кровью. Он с резко вырвал из ножен тяжелый килич и занёс его над её головой, готовый одним ударом разрубить ведьму пополам.
Шерин медленно повернула к нему разбитое, залитое кровью лицо. На её опухших губах по-прежнему блуждала всё та же ледяная, торжествующая усмешка.
— Не трать силы, Хамад... — её голос стал тихим, сиплым, но в нем не было страха. Она с трудом сглотнула кровь. — В этом нет... нет никакой необходимости. Меньше чем через минуту я всё равно буду мертва. Это сильный яд. «Последний вздох». Таково его название, от него нет противоядия.
Хамад нахмурился, не опуская меча. Позади него суетились лекари тщетно пытались вернуть к жизни мёртвого султана Мехмеда.
— Что ты несешь? Если это яд, то почему ты еще дышишь?
Шерин сухо, мучительно закашлялась, и на ковер брызнула темная юшка.
— Целый год... — прошептала она, переводя взгляд на закрытый полог шатра. — Целый год я принимала этот яд. По крупице. По капле. Моё тело... оно привыкло к нему. Я выжгла себя изнутри, Хамад. Я готовила свой организм к этому дню, чтобы успеть... успеть сказать ему имена моих родителей. Чтобы не умереть раньше него. Но яд в ампуле слишком силен. Моё сердце уже засыпает.
Эмир медленно, словно у него отнялись силы, опустил саблю. Острие со стуком ткнулось в пол. Великий военачальник Османов смотрел на умирающую девушку и чувствовал первобытный ужас. Она не была человеком. Она была живым клинком, который принц Баязид выковывал годами, капля за каплей наполняя его ненавистью. И этот клинок выполнил свою задачу.
— Ты погубила империю, Шерин, — тихо, с невыносимой горечью произнес Хамад, оглядывая шатер, где султан Мехмед II Завоеватель уже сделал свой последний, едва слышный вздох. — Баязид утопит эту землю в крови.
— Империя... всегда умывается кровью, эмир, — её голос упал до едва различимого шелеста. — Но теперь... прах моего отца спокоен.
Шерин закрыла огромные темные глаза. Её избитое тело расслабилось, кандалы в последний раз тихо звякнули о каменные плиты, подложенные под ковер, и замерли. Змея Ашъаба испустила дух на полу султанского шатра, забрав с собой величайшего правителя эпохи.
Хамад ибн Иса аль Сауд остался стоять посреди безмолвного пурпурного шатра. Снаружи, на лугу Хюнкяр Чайыры, по-прежнему лениво шумел многотысячный лагерь янычар, не ведая, что их солнце только что зашло навсегда. Эмир посмотрел на свои руки, испачканные в крови Шерин, и понял, что завтра, когда принц Баязид получит весть из Гебзе, его собственная жизнь не будет стоить ничего.
Последнее слово, как и предсказывал Мехмед, осталось за закатом.
13
В султанском шатре воцарилась тишина, от которой звенело в ушах. Лекари, только что суетившиеся над телом, медленно отступили от ложа, пряча руки в широкие рукава халатов и опуская головы. Великий Падишах, Сокрушитель Костантинийе, Султан Мехмед II Хан Эль-Фатих больше не дышал. Его восковое лицо застыло, а взгляд, еще несколько минут назад устремленный к Каиру и Риму, теперь безразлично смотрел в узорчатый шелковый купол шатра.
Чуть дальше на ковре лежало безжизненное тело Шерин. Кандалы на её тонких запястьях больше не звякали. Её месть была завершена, её измученное ядом сердце остановилось, и на разбитых губах застыла всё та же ледяная, победоносная улыбка.
Эмир Хамад ибн Иса аль Сауд медленно опустил саблю в ножны. Сухой, металлический щелчок стали показался ему грохотом пушки. Вокруг стояли янычары личной гвардии — бледные, растерянные, парализованные страхом перед будущим. Они смотрели на эмира, как на единственную скалу в этом внезапно зашатавшемся мире.
— Повелителя больше нет, — тихо произнес Хамад, и его голос показался ему чужим, старческим. — Погасить огни в шатре. Никому снаружи не говорить ни слова до рассвета. Аджад, выставь верных людей у входа. Кто сделает хоть шаг в шатёр или пикнет — рубите головы на месте.
Выйдя наружу, Хамад не пошел к своему коню. Он медленно двинулся прочь от султанского оцепления, вглубь огромного, сонного луга Хюнкяр Чайыры. Ночной воздух Гебзе ласково коснулся его разгоряченного лица, принося запахи мокрой травы, лошадиного пота и далекого дыма походных костров. Тысячи янычар спали в своих палатках, не ведая, что империя, в которой они заснули, больше не существует.
Эмир остановился у невысокого известнякового валуна на краю лагеря — точно такого же, на каком он сидел год назад в Родопских горах, перед осадой Ашъаба. Он тяжело опустился на холодный камень, чувствуя, как отчаянно ноют старые раны. Но физическая боль была ничем по сравнению с той черной, удушливой бездной, что разверзлась в его душе.
«Всё кончено», — подумал Хамад, глядя на темный горизонт, за которым скрывался Исламбол.
Вся его долгая жизнь, все битвы во славу Османов, все шрамы на теле теперь казались бессмыслицей. Он, старый и преданный слуга престола, пытался спасти империю от великого потрясения. Там, во дворце Эдирне, когда он стоял перед больным Мехмедом, у его ног лежала истина. Если бы он тогда, переступив через страх, назвал имя принца Баязида... Если бы он открыл султану, что «волчье логово» — это не секта фанатиков, а тайный заговор его собственного старшего сына... Что было бы тогда?
Султан развернул бы армию на восток. Янычары пошли бы на Амасью. Отец пошел бы войной на сына, пролилась бы священная кровь династии, и империя захлебнулась бы в междоусобице перед лицом испуганной Европы. Хамад испугался этой крови.
Он промолчал, сочтя, что одна беглая девчонка — это лишь «досадный помеха», которая истлеет со временем. Какая чудовищная, роковая ошибка. Его милосердие в Ашъабе и его молчание в Эдирне выковали это идеальное убийство. Он сам, своими руками, расчистил Шерин дорогу к сердцу Завоевателя.
Хамад горько усмехнулся, втягивая ноздрями холодный воздух. Завтра на рассвете весть о смерти Падишаха полетит во все концы государства. И первым, кто получит это известие, будет принц Баязид в Амасье. Он приедет в Исламбол не как мятежник, а как законный наследник, как новый Султан, Вали — Святой. Его младший брат Джем попробует поднять восстание, но без поддержки железной воли покойного отца он обречен. Баязид заберет трон. И тогда новый Султан вспомнит обо всех, кто знал слишком много.
Хамад посмотрел на свои ладони, на которых еще осталась подсохшая кровь Шерин. Баязид ласково обнимал эту девушку в крепости Ашъаб, он называл её своим верным клинком. Он знал, на что обрекает её, отправляя в лагерь под Гебзе. И когда Баязид взойдет на престол, он первым же делом спросит: где Шерин? Кто посмел поднять на неё руку перед смертью Мехмеда? Кто знал о ниточках, ведущих к принцу?
Ответ был один — эмир Хамад ибн Иса аль Сауд.
Старый воин понимал, что его собственная жизнь теперь не стоит и вытертого акче. Ему не дадут умереть в походном седле, как мечтал Мехмед. За ним не придут с обнаженными мечами в честном бою. В его покои в Эдирне или Исламболе однажды ночью бесшумно войдут немые палачи с шелковым шнурком, присланным из нового султанского дворца. Или его чаша с шербетом, однажды, окажется слишком горькой на вкус. Новый правитель не прощает тех, кто видел изнанку его величия.
Эмир поднял глаза к небу. Тяжелые, свинцовые тучи над Хюнкяр Чайыры начали едва заметно светлеть на востоке, приобретая холодный, стальной оттенок. Ночь уходила.
Хамад медленно поднялся с валуна, чувствуя, как прохладный ветер колышет седые пряди его бороды. Он вспомнил те слова, что Мехмед сказал ему в вечер последнего покушения под Эдирне, глядя на угасающее солнце: «Нет совершенно никакой разницы, каким выдался день, последнее слово всегда будет за закатом».
Для великой империи Мехмеда Завоевателя этот закат наступил здесь, на полях Гебзе. А для самого Хамада впереди была лишь долгая, беспросветная ночь, из которой уже не было возврата. Эмир поправил пояс меча и медленно, не торопясь, пошагал обратно к пурпурному шатру — навстречу своей неизбежной судьбе.
13 июня 2026 года
Наследие Империи
© Copyright: Алекс Егоров, 2026
Свидетельство о публикации №226061301074
Свидетельство о публикации №226061301074
Рецензии
