аметист

АМЕТИСТ


  Вернувшись домой с Севера, человек ощущает себя первобытным, попавшим прямо с необитаемого острова в шумный мегаполис. Я сидел на вокзале Челябинска, смотрел на снующих людей и не мог отделаться от ощущения, что они говорят на незнакомом языке. Они что-то покупали, продавали, договаривались, спорили, о чём-то шептались. И все — торопились.
  Такие же, как я, только что вернувшиеся из тайги, стояли в очереди в кассу и тоже озирались по сторонам. У одного из них, бородатого мужика в выцветшей штормовке, я спросил, где можно поменять деньги на более мелкие. Он посмотрел на меня с изумлением.
— Ты чего, с Луны свалился? — сказал он. — Тут теперь всё менять надо. И не только деньги.
  Он был прав. Страна менялась быстрее, чем я успевал осознать.
  Там, на Севере, люди, встретившись, перекидывались фразами, узнавали новости, но не лезли в душу. «Привёз?» — «Привёз». — «Много?» — «Нормально». — «Ну, бывай». И всё. Каждый помогал другому — не потому, что так надо, а потому что завтра ты мог оказаться на его месте, в той же тайге, на том же перевале, с той же сломанной ногой.
  Там, когда уезжали, говорили: «На большую землю». И в этом было что-то от прощания с чем-то настоящим.
  Здесь всё было наоборот. Люди внешне готовы помочь, а на деле — готовы проглотить тебя, поглотить, использовать всё, что можно получить. Улыбаются в лицо, а за спиной считают, какую выгоду из тебя извлечь.
  Начало девяностых. Страна осваивала рыночную экономику — по сути, превращалась в рынок. Вернее, в базар.
  И я, решивший стать частью этого общества, окунулся в него с головой. С годовой зарплатой геолога в кармане, которая на Севере казалась огромной, а здесь таяла быстрее, чем прошлогодний снег.

  Всё кругом кипело и бурлило. Вчерашние хулиганы становились дельцами теневого бизнеса, а люди более разумные пытались строить ООО и АО. В этом бурлящем котле ты становился его частью: либо поглощаешь других, либо тебя поглотят.
  Я зашёл на завод к матери. Кроме разрухи, я увидел пару цехов, которые не процветали, но жили. На развалинах завода возникли небольшие производства: гвозди, сейфы, какие-то скобы. Кто-то умел крутиться, кто-то — нет.
  Пахло здесь по-другому. Не северной смолой и костром, а ржавчиной, мазутом и надеждой. Рабочие, ещё недавно делавшие ракеты, теперь собирали китайские видеомагнитофоны.
— На кой нам эти магнитофоны? — спросил я у мастера цеха
— А на кой нам были ракеты? — ответил он. — И те, и другие — для народа. Только раньше народ боялся, а теперь будет радоваться.
  Я не нашёлся, что ответить.
  Я всё ещё считал шаги по привычке. Выходя из подъезда, автоматически отсчитывал: «Пятьдесят, сто, сто пятьдесят». Люди на улице косились, наверное, думали, что я шизофреник. А я просто не мог отвыкнуть от тундры.
  Верил людям на слово — как там, на Севере. Был выносливым и целеустремлённым, привыкшим побеждать. Мог за день пройти сорок километров с рюкзаком весом больше себя. Я был романтиком.
  И я ударился в коммерцию.

  Мне тут же сказали: «Хочешь — вот цех. Денег не надо. Плати коммуналку и проценты с прибыли».
— А что производить? — спросил я.
— Что хочешь. Рынок всё съест.
  Цех находился в подвале бывшего завода. Потолки низкие, на стенах — следы сырости, пол — бетонный, в трещинах. Пахло плесенью, старым железом и чем-то ещё — может быть, чужой неудавшейся жизнью.
  Я ходил по этому подвалу, смотрел на голые лампочки, свисающие с потолка, и думал: «Что я здесь делаю? Где моя тайга? Где мои костры? Где Тимофей?».
  Но Тимофей остался в шурфе, засыпанный камнями. И тайга осталась там. А здесь был Челябинск. И надо было жить.
  Я шёл по улице и пытался купить спички. В стране всеобщего дефицита и развала это было непросто. От слова совсем. Магазины — пустые прилавки, хмурые продавщицы, очереди. А на углах — лотки кооператоров, где всё есть, но дорого.
  И тут я подумал: а почему бы не запустить обычную пьезозажигалку?
  Купил такую у кооператора в переходе, за двойную цену. Разобрал дома на кухне. Проще не придумаешь: корпус, пьезоэлемент, колпачок, пружина. Искра, газ, огонь.
  Набросал чертежи пресс-форм на листке из полевой книжки. Посчитал прибыль — космическая. Себестоимость копейки, продавать можно по рублю. А если сделать цветные — ещё дороже.
  Зарегистрировал свой устав. Печатал его на машинке по ночам, сидя на кухне, пока мама спала. Машинка была старая, «Любава», с поломанной буквой «ъ». Я всё равно не помню, где она нужна.
  Бумага была серой, тонкой, чернильная лента — еле живой. Каждую страницу приходилось печатать дважды, потому что первый отпечаток был бледным, как привидение.
  Зато, когда я получил печать, с названием «Аметист», я испытал чувство, похожее на то, которое бывает, когда после долгого маршрута видишь свой лагерь. Дымок, палатки, костёр.
  Тянет всё-таки к геологии.

  Нашёл инженера по объявлениям. Сергей — такой же молодой, после института, с дипломом, пахнущим типографской краской, и с горящими глазами. И Володю — тоже молодого, предприимчивого, с лёгким акцентом, оставшимся с юга. Предложил быть партнёрами.
  Сергей быстро нарисовал чертежи. Володя нашёл помещение под цех. Мы сидели в моём подвале, пили чай из гранёных стаканов и строили планы.
— Через год купим «Волгу», — говорил Володя.
— А я куплю кожаную куртку, — добавлял Сергей.
— А я — мотоцикл, — говорил я.
  Мы не знали тогда, что через год у нас не будет ни «Волги», ни куртки, ни мотоцикла. Зато будет куча проблем, невыспанных ночей и налоговых проверок.
  Ох, сколько раз в жизни я убеждался, что партнёрство до добра не доводит. Старый мудрый еврей, Данилкин папа, говаривал: «Хочешь потерять друга — возьми его на работу. А ещё вернее — получи врага, сделав партнёром».
   Но это на словах. Учатся на чужих ошибках, а на деле — на своих. И очень сильно при этом попадают. Но это происходит всегда. Из века в век. Сначала надеешься, потом разочаровываешься, потом снова надеешься. И так до бесконечности.
  Денег не было. Мои запасы с геологоразведки растаяли, как весенний снег. Их хватило на ремонт офиса и уборку в цехе. Офисом была комната в том же подвале. Стены покрасили масляной краской — в «бледно-болотный цвет», по выражению Володи. Поставили стол, два стула, сейф (пустой). На дверь повесили табличку: «Аметист».

  Пахло здесь краской, дешёвым растворителем и надеждой.
  Пошёл за кредитом. Завод выступил поручителем. Пришёл в славный коммерческий банк с названием что-то типа «Бизнес-Трейд». У двери кредитного отдела увидел десяток таких же, как я. Тоже считавших, что их предложение — лучшее из лучших. Сидели на стульях, похожих на те, что в поликлинике, и делали вид, что не волнуются.
  Мои мечты рухнули, разбившись о дверь кредитного отдела. Дверь была дубовая, с табличкой. И за ней сидели люди, которые не верили в чудеса. Они верили в залог, поручительство и хорошую кредитную историю. А у меня не было ничего. Только чертежи зажигалки.
— Приходите через год, — сказала девушка в строгом костюме, даже не взглянув на мои бумаги. — Если ваше дело встанет на ноги.
— А если не встанет?
— Значит, не ваше.
  Я вышел на улицу. Солнце светило в глаза. Воробьи купались в луже. Жизнь продолжалась.

  Посидели с партнёрами. Володя, как коммерческий директор, произнёс фразу, ставшую роковой:
— Нет кредита — заработаем торговлей.
— Чем? — спросил Сергей.
— Чем придётся.
  Начали с кур. Не с тех, которые курят, а с тех, которые несут яйца. В смысле — с тех, которые лежат на складе птицефабрики.
  Сначала купили десять ящиков кур на птицефабрике. Что интересно: на фабрике куры лежат, а в магазине их нет. Продали прямо на проходной завода, с кузова машины. Купили двадцать ящиков. Торговали уже с двух точек: у проходной и на рынке.
  Дальше — больше. И быстрее. Как в музыкальном произведении, где на каждой странице нот было помечено: «играть быстрее». Только музыканты мы были никудышные, и оркестр играл вразнобой.
  Пробовали сигареты — купили ящик «Мальборо» у фарцовщика, продали втридорога. Обувь — привезли из Турции, цветастые туфли, которые никто не хотел покупать. Люстры — хрустальные, тяжёлые, пахнущие пылью и советским прошлым. Бензопилы — шведские, дорогие, но мужики всё равно брали, потому что свои, советские, давно сломались.
  Инфляция съедала деньги быстрее, чем мы их получали. Нужно было переходить на что-то крупное.
  Челябинск — город металлов и сплавов. Торговать ими сам Бог велел. На заводе, правда, кроме проволоки-катанки, ничего не было. Но ерунда. Был бы товар — спрос будет.
  Сергей связался с Бишкеком, где заканчивал институт, и нашёл шикарное предложение: бартер — катанка на шампанское.
  Дело шло к Новому году.

  Вопреки ожиданиям, шампанское пришло только в апреле. Целая фура. Я помню этот день: фура въезжает во двор, водитель, узбек с хитрой улыбкой, вылезает из кабины и говорит: «Всё, принимайте, братья».
  Мы открыли кузов. Бутылки. Тысячи бутылок. Золотистые, сверкающие, с этикетками, на которых были изображены виноградные грозди и Эйфелева башня.
  Народ у нас пьёт всё, но шампанское — только на Новый год. А апрель — это не Новый год. Пасха? Пьют водку. Первомай? Водку. День Победы? Водку.
  Мы пробовали дарить шампанское клиентам, но они морщились. Пробовали менять на что-то нужное — меняли, но невыгодно. Пробовали отдавать в долг — не отдавали.

  В общем, кое-как отбили стоимость проволоки. Потеряли кучу здоровья на употребление шипучей мечты о том, что вот она, тарелочка с золотой каёмочкой.
— Больше бартера, — сказал Володя. — Только деньги.
  Следующий ход — два вагона меди в заготовках для проволоки. Нашли поставщика, договорились о цене. Продали с наценкой. Получили кучу денег.
И.… кучу налогов.
  От прибыли остались рожки да ножки.
— Как так? — спросил Сергей у бухгалтера, пожилой женщины с лицом, напоминающим уставшую сову.
— А так, — ответила она. — Вы платите налог на добавленную стоимость, налог на прибыль, отчисления в пенсионный фонд, в фонд занятости, в фонд социального страхования...
— Хватит, — сказал я.
  Бухгалтер замолчала.
  Мы сидели в офисе, смотрели на пустой сейф и думали о том, что где-то там, на Севере, Тимофей и Пётр лежат под камнями, и им не нужно платить налоги.

  И тут появились ребята в кожаных куртках. Которые не поверили, что есть налоги. Они вообще мало во что верили. Кроме, наверное, силы — и денег, которые эту силу приносят.
  Они спёрли у нас машину. Старую «шестёрку», на которой мы развозили товар. Стояла ночью во дворе, утром — нет.
— Куда? — спросил Володя.
— К кому? — уточнил Сергей.
  Я, как директор, поехал разбираться к местному авторитету. Или вору. В общем, к главному у тех, в кожаных куртках с цепями и крестами — как у попов, только без сана и без благодати.
  Авторитет оказался тренером команды «Спартак», где я когда-то занимался боксом. Я помнил его в красной майке и спортивных трусах. А теперь он восседал в кабинете, обставленном, как приёмная у прокурора: кожаное кресло, стол из ценных пород дерева, на стене — портрет кого-то из правителей.
  Он узнал меня, улыбнулся, протянул руку. Рука была широкая, с золотым перстнем. Пахло от него дорогим одеколоном — тем самым, который продавали в валютном магазине «Берёзка».
— Гвоздь, — сказал он. — Какими судьбами?
— Машину спёрли, — ответил я. — Думаю, твои.
  Он выслушал меня, покачал головой и с видом знатока из передачи «Что? Где? Когда?» изрёк:
— Ты для нас барыга. А забрать у барыги, развести лоха — это святое. А на рынке лохов днём с огнём не сыщешь. Поэтому, при всём уважении, либо будь одним из нас — тогда тебе почёт и уважение. Либо терпи.
  Он достал из-за дивана автомат. Старый, потрёпанный, с деревянным прикладом. Потянул мне.
— Приезжаешь на стрелку, встречаешься с теми, кто забрал машину, и валишь их всех.
  Я покрутил в руках автомат. Он привычно лёг в ладони. Тяжёлый, железный, надёжный. Я почувствовал знакомую тяжесть — ту, что была в тайге, когда мы шли с ППШ на плече.
— Хорошее оружие, — сказал я.
— Бери, — ответил тренер.
  Я подержал автомат, посмотрел на него, потом на тренера, потом на портрет на стене.
  И вспомнил Афганистан. Мальчик, погибший под колёсами БТР. Белые кроссовки, красная кровь на асфальте.
  Я вернул автомат.

— Ну, как знаешь, — сказал тренер. — Ты знаешь, где меня найти.
  Он взял автомат, положил на диван. Вытащил сигарету, закурил.
— А машину, — добавил он, — вернут. Завтра. Без царапин.
  Выходя, я спросил:
— А почему твои ребята в крестах ходят? Они что, верующие?
Тренер усмехнулся.
— Это не кресты, Гвоздь. Это статус.

  Машину вернули на следующий день. Целую, невредимую, даже с бензином в баке. Как будто её угоняли на сервис.
  Но я уже знал, что так не может продолжаться. Мы торгуем, нас грабят, мы платим налоги, нас душат. А кому-то — всё можно.
  Я поехал на стрелку. Не один — с Володей. Он сказал: «Я с тобой». Сергей остался в офисе — подписывать какие-то бумаги.
  Их приехало трое. Тех, в кожаных куртках, с крестами на цепях. Стояли у подъезда, курили. Увидели меня — усмехнулись.
  Я подошёл к ним. Володя — за мной.
  Дальше помню смутно. Помню только, как трещали челюсти и вминались носы под бейсбольной битой, которую я купил на рынке за полторы тысячи. Которой я отомстил за машину, за бизнес, за всё. За тайгу? Может быть, и за тайгу.
  Володя стоял в стороне и смотрел.
— Ты бы помог, — сказал я, вытирая разбитые костяшки.
— Я морально, — ответил он.
  Мы ушли. Быстро.

  Заехал домой, забрал вещи — спортивную сумку, паспорт, деньги. Сказал маме, что уезжаю на заработки. Она не поверила, но кивнула.
  Отдал ключи соседке.
— Надолго? — спросила она.
— Не знаю.
  Уже отходя от дома, я увидел, как подъехали две «девятки» с парнями. В руках одного блеснул ствол. Приехали разбираться.
  Но ноги несли меня на вокзал.

  Куда ехать — не знаю. Денег только на билет. Да на съём квартиры. В руках — спортивная сумка, на которой когда-то было написано «Спартак», но буквы стёрлись. Содранные костяшки пальцев сжимают ручку.
  Дальше — как в тумане. Билеты были до Питера. Вагон плацкартный, запах кипятка и дороги. Стук колёс, за окном — ночь, огни станций.
  И музыка Цоя. Из магнитофона, который поставил на полку молодой парень в тельняшке.

  «Перемен! — требуют наши сердца…»

  Я закрыл глаза. Время не ждёт.