Двое в комнате. Я и Пушкин

На днях завершился литературный конкурс на тему "Я и Пушкин", прошедший мимо меня потому, что голова моя (липовая) была занята в то время чем-то другим. Но вот теперь, когда это что-то другое нашло свое воплощение в паре-тройке миниатюр, стали припоминаться отдельные эпизоды и казусы, которые, как мне кажется, вполне согласуются с заявленной д-ром Ве Сооl'ом конкурсной темой.

Как ни странно, мой детский интерес ко всему, что связано с историей Древнего Рима, привел меня к знакомству с фрагментом из пушкинской поэмы "Цыганы". В одной из прочитанных мною статей, посвященных трем выдающимся фигурам золотого века римской поэзии, цитировался отрывок из этой поэмы, на всю жизнь врезавшийся мне в память:

"Меж нами есть одно преданье:
Царем когда-то сослан был
Полудня житель к нам в изгнанье.
(Я прежде знал, но позабыл
Его мудреное прозванье.)
Он был уже летами стар,
Но млад и жив душой незлобной —
Имел он песен дивный дар
И голос, шуму вод подобный ...
Не разумел он ничего,
И слаб и робок был, как дети;
Чужие люди за него
Зверей и рыб ловили в сети..."

Для меня, конечно, воспроизвести "его мудреное прозванье" труда не составляло: речь шла о Публии Овидии Назоне, которого, я, правда, как и Цицерона, почти не читал, поскольку мне, как и Александру Сергеевичу, больше нравился Апулей с его "Золотым ослом". Тогда же я познакомился с пушкинскими "К Лицинию", "К мальчику", "Кто из богов мне возвратил...", "Я памятник себе воздвиг нерукотворный...". Не прошло и полвека, как под влиянием пушкинских стихов у меня родились, в частности, такие строки:

"Если так богам угодно,
пообедаем мы вместе:
Приходи Фабулл сегодня,
прихвати с собой девчонку.

Если кое-что из снеди
принесешь ты в дом Катулла,
Попируем мы на славу
с белокурой хохотушкой..."
("Из Катулла"),

или:

"... Живем, не поднимая головы,
Со смертью день и ночь беспечно делим.
Неправда ли, Луцилий, мы мертвы,
А если живы мы, то - еле-еле?..",
(из "К Луцилию")

или, наконец:

"О, хмурый мастер, золотые руки!
Возьми задаток и заказ исполни.
На светло-сером мраморе каррарском
Увековечь бесхитростные строки:

"Здесь некто погребен, ничем не знаменитый,
Лишь в годы зрелые познавший, что на свете
Есть та, которую любить он мог сильнее,
Чем самого себя. Покойся с миром."
("Римская эпитафия)"

Можно было бы упомянуть и "Письмо римлянина" (см. Приложение), но оно сочинено под двояким влиянием: А.С. Пушкина (скорее, технически) и И.А. Бродского (скорее, тематически).

От древних римлян рукой подать до еще более древних греков. Не остались незамеченными мною элегические стилизации Поэта "Кто на снегах возрастил Феокритовы нежные розы..." и стихи "Мы рождены мой брат названый,/Под одинаковой звездой./Киприда, Феб и Вакх румяный/Играли нашею судьбой". Увы, и в "греческом случае" пушкинское влияние свелось у вашего покорного слуги лишь к сочинению еще одной эпитафии:

"Путник милый, подойди к могиле!

Мир покинув наш несовершенный,
Здесь я упокоился навеки.
Окропи мой прах вином душистым,
Сладким нардом умасти, о путник,
Розы положи и гиацинты.

Знай, что хорошо мне после смерти:
Вечная весна здесь, пенье флейты,
Хороводы муз, мой дух хранящих.

Жизнь свою земную позабывши,
Помню только - вовремя я умер.
Не спеши увидеться со мною,
Но и не откладывай свиданья."

Однако пора перейти к тому Пушкину, которого "проходили" в средней советской школе. "Евгений Онегин" показался мне, сопливому семикласснику, скучной тягомотиной. Нет, конечно, в памяти остались хрестоматийные отрывки и осколки типа "Мой дядя самых честных правил...", "Татьяна ах! а он реветь...", "недремлющий Брегет", "Как денди лондонский одет...", "Кругла, красна лицом она, /Как эта глупая луна...", "пошлый мадригал" и даже какие-то "Малек-Адель и де Линар". Но в целом вся эта история о "лишнем человеке" и чудесной метаморфозе, произошедшей с провинциальной дворянской девушкой Татьяной, в школьные годы волновала мало.

Но когда школьник превратился в папашу, читающего дочке-школьнице на ночь пушкинский роман в стихах, ему неожиданно открылось неброское очарование многих строк этого произведения, например, таких:

"... Меж гор, лежащих полукругом, /Пойдём туда, где ручеёк,/Виясь, бежит зелёным лугом/К реке сквозь липовый лесок./Там соловей, весны любовник,/Всю ночь поёт;/цветёт шиповник,/И слышен говор ключевой, — /Там виден камень гробовой/В тени двух сосен устарелых...
...На ветви сОсны преклоненной,/Бывало, ранний ветерок/Над этой урною смиренной/Качал таинственный венок./Бывало, в поздние досуги/Сюда ходили две подруги,/И на могиле при луне,/Обнявшись, плакали оне..."

А когда дочка-школьница выросла и превратилась в студентку, престарелому папаше вздумалось сочинить на один литературный конкурс, объявленный, кажется, в Самиздате, отрывок из воображаемого им пушкинского наброска к "Е.О." (в Приложении), начинающийся следующим образом:

"...Не верю я, что мой Онегин,
Кляня несчастную дуэль,
Умчался прочь в печальном беге,
На дальнем очутился бреге
 И стал невидимым отсель -
В провинции уединенной,
Вдали Империи надменной.
Однако ж, пусть и без причины,
Я допущу сие на час,
Наполню вымыслом картины,
Где пальмы, море, бригантины
 И мой герой встречают вас..."

А теперь из немощной старости я позволю себе перенестись в свою кипучую молодость, небольшая часть которой протекла в социалистической тогда Чехословакии. Там, в Златой Праге, в воскресном номере газеты "Млада фронта", ориентированной на молодежную аудиторию, попалась мне на глаза небольшая заметка о "выдающемся русском поэте Александре Пушкине", и в качестве образчика его творчества юным читателям предлагалось "эротическое стихотворение", показавшееся мне в чешском переводе настолько неприличным и даже физиологичным, что я не поверил, что ТАК мог писать Пушкин. Особенно меня заинтриговало употребленное в этом переводе существительное "krci-крчи" (судорожные сокращения; прямой аналог нашему существительному множественного числа "корчи").

Вернувшись на родину, я принялся отыскивать в ПСС Поэта оригинал и - о, радость! - обнаружил-таки его! Речь шла о глубоко интимном стихотворении "Нет, я не дорожу мятежным наслажденьем...", в котором автор по сути сравнивает свои ощущения от близости с блудницей и женой, отдавая последней предпочтение. Неудивительно, что это произведение не публиковалось ни при жизни Александра Сергеевича, ни долго после его кончины. Но даже в этом, что называется, "плотски страстном" шедевре интимнейшие вещи описываются таким высоким, чистым и в то же время точным слогом, что поневоле диву даешься мастерству его создателя. Кстати, чешские "крчи" в оригинале звучат как "содрогания" ("она торопит миг последних содроганий") - сказано весьма метко, так сказать, со знанием "дела".

Признаюсь, пушкинская эротика подвигла и меня, грешного, нафантазировать нечто подобное и одновременно почти противоположное. Обернув его в форму английского сонета и обозвав "Непристойность низкая", привожу сей опус от греха подальше в Приложении. На этой эротичной ноте я позволю себе завершить избранную тему, не касаясь таких своих статей, как "Гений чистой красоты" и "О пушкинских эпиграммах", ибо, по моему мнению, они говорят сами за себя. Замечу лишь в заключение, что пушкинские маленькая трагедия "Дон Гуан" и недописанная баллада "Альфонс садится на коня...", восходящая к "Рукописи, найденной в Сарагосе" Яна Потоцкого, витали в моей памяти при сочинении своей "Рукописи, приобретенной в Париже".

Приложение:

"Письмо римлянина"

1. ... Я знаю, Рима не выносишь ты. Тебе по нраву жизнь провинциала, жизнь без доносов, смут и суеты, без Цезаря зловещего оскала. В провинции не встретишь ты врагов, обманутым не будешь при расчете; там чтут еще отеческих богов, и Гений императора в почете. Там мыслят основательно и здраво, исполнив долг, не требуют наград; там - царство справедливости и права, и воздух свеж и сладок виноград... Простолюдин там труженик, не бражник, до зрелищ непотребных неохоч; там есть любовь, но нет любви продажной, и друг в беде всегда готов помочь.
2. Там спин не гнут перед рабом презренным, - свободные там правят, не рабы! - не льстят сената прихвостням надменным, не ропщут под ударами судьбы... Там на пирах речей не терпят пьяных, но чутки к откровеньям мудреца; там ветеранов уважают раны, там души велики, чисты сердца!
3. Не прочь и я покинуть Рим порочный, но, посылая с сим письмом привет, открою то, о чем известно точно: в Империи таких провинций - нет...

Отрывок из набросков к "Евгению Онегину"

...Не верю я, что мой Онегин,
Кляня несчастную дуэль,
Умчался прочь в печальном беге,
На дальнем очутился бреге
 И стал невидимым отсель -
В провинции уединенной,
Вдали Империи надменной.
Однако ж, пусть и без причины,
Я допущу сие на час,
Наполню вымыслом картины,
Где пальмы, море, бригантины
 И мой герой встречают вас...

 ...Уж не дышало зноем небо,
Нежарким становился день,
Дремал эфир в объятьях Феба
И кипарисов стройных тень
Дарила сумрак и прохладу;
Смежит мне очи так в награду
 За все мои труды она,
Вакханка с чашею вина:
Дерзка, капризна и игрива,
До мадригалов голодна,
То искренна, то холодна
То простодушна, то ленива.
Известна многим господам
И опытна не по годам.

Сие греховное виденье
Оставлю, впрочем, я теперь.
Благодарю вас за терпенье
И на Восток открою дверь,
К нежданной подведу картине:
Ноябрь, Онегин в Палестине.
Привез его лукавый грек
И высадил на влажный брег.
В тоске, с душою уязвленной
 Евгений, мрачный мой герой,
При церкви ветхой, под горой,
Жил бедно и уединенно,
Он был во власти тяжких дум,
Измучивших холодный ум.

В Земле Святой Обетованной
Неспешно дни его текли
Среди природы первозданной.
Завидев в море корабли,
Внимал беглец им так печально,
Как пенью птиц монах-молчальник.
Бродил, кляня свою тоску,
Он по прибрежному песку;
Верхом тащился на верблюде -
Так местный ездит здесь арап,
Лихой разбойник, беглый раб;
Его пугались звери, люди.
Метался грустный мой изгой,
Искал вотще себе покой.

Он вспоминал дуэль и бегство
 В Одессу и Бахчисарай,
Впадал, подобно старцу, в детство,
Прибыв в ветхозаветный край;
Блуждал в бессмысленной ловитве
Иль руки простирал в молитве,
С ума готов был повернуть
Иль в Африке закончить путь.
Он спал и бодрствовал без меры,
Всё знал, не ведал ничего.
Рассудок занят был его
Нередко символами веры.
Он книги древние читал,
Да Бога страстно почитал...

"Непристойность низкая"

Заполночь. Лежу в полуистоме,
Полузабытьи и полусне.
Вдруг твои горячие ладони
Будят вожделение во мне.

Бес любви, минутной, неглубокой
Гонит прочь ненаступивший сон.
Ты - моя, но как мне одиноко,
Скучно содрогаться в унисон!

Мучиться недолго, я предвижу
Наших окончание потуг,
А развязка ближе, ближе, ближе...
Вспыхнул факел! Вспыхнул - и потух.

Я лежу, бессильный и бесстыдный:
Почему она не ты? Обидно.