Мартышка и кувшин

Мой давний приятель, человек умный, тонкий и оттого перманентно несчастный, аккуратно помешивал ложечкой остывающий чай. У него за плечами были тридцать лет безупречной научной карьеры, пара неизданных монографий и застарелый радикулит, который обострялся всякий раз, когда курс рубля совершал очередное патриотическое пике. Он долго молчал, глядя в окно, а потом повернулся ко мне, прищурился сквозь запотевшие очки и тихо, почти интимно спросил:

— Послушай, ну вот без этого твоего обычного публицистического пафоса... Без цитат из Салтыкова-Щедрина и ссылок на Канта. Как ты считаешь — чисто практически, как доктор доктору: как долго ещё будет длиться эта... э-э... спецоперация? Сколько нам ещё в этом вариться?

Я вздохнул.

— Понимаешь, дорогой мой, — сказал я, аккуратно укладывая очки на салфетку, — тут ведь дело давно уже не в геополитике. И не в запасах снарядов на складах в Сибири. И даже не в упрямстве коллективного Генштаба, где лампасы, кажется, уже давно вросли непосредственно в головной мозг. Тут чистая зоология. Классический, я бы сказал, академический случай из учебника по поведению высших приматов. Помнишь классическую ловушку на мартышку?

Приятель удивлённо приподнял бровь. Ложечка в его стакане замерла.

— Ловушку? Это какую же?

— Старую, как сам институт государственной службы, — кивнул я. — Берётся кувшин. Обычный такой кувшин с очень узким, изящным горлышком. Внутрь насыпаются орехи. Или один большой, красивый, безумно привлекательный орех — назовем его, для солидности, «сакральным геополитическим фундуком». Кувшин намертво крепится к дереву или к земле. Приходит мартышка. Она видит орех. У неё внутри мгновенно вскипает то, что наши придворные философы называют «национальным интересом», а биологи — элементарной жадностью. Она запускает лапу внутрь кувшина. Горлышко узкое, но пустая лапа проходит туда без малейшего труда. Проскользнула, как по маслу. Мартышка нащупывает орех, пальцы её сжимаются в кулак... И вот тут, дражайший мой, начинается самое интересное. Физика, чтоб её.

Я сделал глоток минеральной воды, давая приятелю возможность прочувствовать драматизм момента.

— Кулак с орехом внутри по объёму получается значительно больше, чем диаметр горлышка. Назад лапа не лезет. Хоть ты тресни. Она тянет вверх — никак. Тянет вбок — кувшин держит мёртвой хваткой. Казалось бы, ну чего проще? Разожми ты эти свои волосатые пальцы. Выпусти добычу. Оставь этот несчастный фундук в покое, вернись на ветку, поешь бананов, займись привычным делом — лови блох у сородичей, радуйся жизни. Но нет. Тут включается высшая нервная деятельность, густо замешанная на инстинкте самосохранения в условиях авторитарного социума.

— И в чём же эта деятельность заключается? — спросил приятель, подавшись вперёд.

— В том, — я грустно улыбнулся, — что лапу без ореха вынимать категорически не хочется. Это первый фактор. Психология собственника. «Как это я отдам то, что уже посчитала своим? Я же на этот орех столько сил потратила, три часа вокруг кувшина прыгала, слюной исходила!» Но есть и второй фактор, гораздо более существенный. Наша мартышка — она ведь не в вакууме живёт. Она прекрасно знает законы родных джунглей. Она знает, что на соседних ветках сидит очень внимательная, очень зубастая и крайне немилосердная стая. И как только она вынет из кувшина пустую, чистую, ничем не украшенную лапу... её тут же, без лишних дискуссий и права на апелляцию, придушат как неудачницу.

Я сделал паузу, наблюдая, как в глазах приятеля начинает брезжить понимание.

— Да-да, — продолжил я. — Придушат именно за это. Не за то, что полезла в кувшин — лезть в чужие кувшины у них в стае считается делом почётным и даже патриотичным. Придушат за то, что не справилась. За то, что показала слабость. В джунглях, дорогой мой, не прощают отсутствия результата. Если ты вожак или претендуешь на эту роль, ты обязан принести добычу. А если ты вернулся с пустой лапой, да ещё и потрёпанный — значит, ты больше не альфа. Ты — обед. И мартышка это знает. Каждой клеткой своего спинного мозга чувствует. Вот и вся причина, почему лапа до сих пор там, внутри этого проклятого сосуда.

— Но позволь, — возразил приятель, наморщив лоб, — ведь можно же попытаться этот кувшин разбить? В конце концов, если ты сильный зверь...

— О! — я поднял указательный палец. — Вот тут мы переходим ко второй части нашей зоологической драмы. Конечно, она пытается его разбить! Более того, ей перед началом этой увлекательной операции её личные, карманные шаманы и штатные аналитики из Координационного совета джунглей в уши пели: «О великая! О мудрейшая! Кувшин этот — глиняный! Хрупкий, как западная экономика. Один раз стукнешь им о ствол вековой липы — и он разлетится в мелкие брызги, а в лапе у тебя останется чистый триумф и вечная слава!» Ну, она и стукнула.

Я откинулся на спинку стула, чувствуя, как внутри разливается привычная горечь.

— И каков результат? Оказалось, что кувшин-то — металлический. Из хорошей такой, прочной советской стали, отлитой ещё в годы первой пятилетки на каком-нибудь уральском заводе, или вообще импортного титанового сплава, который нам по глупости когда-то продали бывшие партнёры. Помять его можно. Вмятины на нём остаются — о, сколько угодно! Краска облупилась, бока пошли уродливыми волнами, звон от этих ударов стоит на всю тайгу такой, что уши закладывает и птицы с веток замертво падают. А вот разбить — извините, никак. Конструкция оказалась на редкость неразрушимой, хотя и абсолютно бесполезной для нормальной жизнедеятельности.

— И что теперь? — тихо спросил приятель.

— А теперь — быт, — ответил я. — Суровый приматный быт. Проблема ведь ещё и в том, что с этим железным кувшином на правой лапе чертовски неудобно добывать себе пропитание. Попробуй-ка попрыгать по веткам, когда у тебя на конечности болтается пятикилограммовая дура. Баланс нарушен, координация ни к чёрту. Другие мартышки на тебя смотрят уже не с благоговением, а с лёгким недоумением, плавно переходящим в брезгливость. Ловить блох неудобно. Бананы срывать — целая войсковая операция. Можно ведь так и с голоду подохнуть, в конце-то концов! Экономика джунглей, знаешь ли, не рассчитана на то, что её ключевой субъект будет круглосуточно занят бессмысленной борьбой с металлической посудой.

— Так сколько это продлится? — повторил приятель свой вопрос, но уже без прежней надежды в голосе.

— Дорогой мой, — я посмотрел ему прямо в глаза. — Это будет длиться ровно до тех пор, пока работает один из трёх биологических сценариев. Первый сценарий — физиологическое истощение. Когда мартышка просто обессилеет от голода и таскания этой тяжести, её хватка ослабнет сама собой — чисто механически, по причине прекращения подачи нервных импульсов к конечностям. Но до этого момента ещё далеко: подкожного жира, накопленного за тучные годы высоких цен на бананы, у неё ещё предостаточно. Она будет худеть, чахнуть, терять шерсть, но лапу не разожмёт.

Второй сценарий — это если сук, на котором она сидит, не выдержит веса этой конструкции и обломится. Рухнет всё дерево целиком, похоронив под собой и мартышку, и кувшин, и тех сородичей, которые имели глупость устроиться на нижних ветках. Это то, что у нас принято называть «геополитической катастрофой».

Ну и третий сценарий... Самый грустный и самый реалистичный. Мартышка так и будет жить с этим кувшином. Она постепенно привыкнет. Придворные поэты напишут сотни стихов о том, что кувшин на лапе — это наш особый, суверенный путь, наше исконное отличие от бездуховных бесхвостых обезьян, которые прыгают по веткам без всякого утяжеления. Из кувшина сделают культ. Его будут полировать до блеска левой лапой, его объявят сакральным символом стабильности. Дети в школах джунглей будут писать сочинения на тему «Роль металлической посуды в формировании национального характера».

Приятель грустно усмехнулся и покачал головой.

— Какая точная, какая пугающая метафора... Но ведь это же безумие. Абсолютное, дистиллированное безумие. Неужели они там, наверху, этого не понимают? Там ведь тоже сидят люди с высшим образованием, некоторые даже книги читали.

— В том-то и ужас, что понимают, — ответил я. — Всё они понимают. Но у них, понимаешь ли, своя калькуляция. Для них признать ошибку — это не просто потерять лицо. Это потерять всё. Систему, статус, безопасность, активы, а для некоторых — и саму свободу, если не жизнь. Они построили мир, в котором движение назад приравнивается к государственной измене. Они сами себя заперли в этом коридоре, где стены постепенно сжимаются, а впереди — только глухая стена. И они продолжают идти вперёд, просто потому что остановиться страшнее, чем продолжать маршировать в пропасть.

— Знаешь, — сказал приятель, — а ведь самое страшное во всей этой истории с мартышкой — это то, что мы с тобой сидим на том же самом дереве. И когда ветка обломится...

— Обломится, — тихо подтвердил я. — Обязательно обломится. Законы гравитации, в отличие от законов канонического права или указов президента, отменить невозможно. И падать мы будем все вместе — и те, кто хватал орех, и те, кто просто сидел рядом и интеллигентно рассуждал о зоологии.

Мы пожали друг другу руки и разошлись в разные стороны. Я шёл по тротуару, глядя под ноги, и мне почему-то вспомнилась старая советская детская книжка, которую мне читали в детстве. Там тоже были звери, кувшины и весёлые приключения. Но в жизни, к сожалению, сказки пишутся совсем другими авторами. И финал у этих сказок всегда один и тот же, сколько бы томов придворные летописцы ни пытались выдать за великую победу.

 Но это уже совсем другая история.