питер

Питер

  Глава первая. Дождь
  Питер встретил меня дождём.
  Не южным — проливным и ласковым, когда хочется раздеться и встать под него, подставив лицо. Не северным — где под ледяным ветром струя дождя сечёт, как струна, оставляя на коже красные полосы. А именно питерским — затяжным, моросящим, которому нет конца и который навевает тоску.
  Я вышел из вагона, поднял воротник куртки и остановился. Вокзал гудел, люди бежали, а дождь падал и падал. Он был каким-то бесконечным, как время, как ожидание, как жизнь, которая только начиналась и уже казалась чужой.
— Гвоздь! — крикнули справа.
  Я обернулся. Валера и Таня. Валера — худой, длинный, длинноволосый, в чёрной джинсовой куртке, с гитарой за спиной. Таня — маленькая, кудрявая, в плаще болотного цвета, с зонтиком, который она не раскрывала. Она была подругой одной моей знакомой, которая перебралась в город на Неве после провала экзаменов в университет. Знакомая куда-то пропала, но Таня осталась. И Валера остался.
— Ну, здравствуй, — сказал Валера, хлопнув меня по плечу. — Добро пожаловать.
— Спасибо.
— Ты как? — спросила Таня.
— Мокрый.
— Это пройдёт.
— Когда?
— Никогда, — засмеялся Валера. — Это Петербург.
  Они повели меня показывать город. Как заправские экскурсоводы, тыкали пальцами в здания, называли улицы, перечисляли имена. Я открыл рот и смотрел. Невский проспект — широкий, как стремнина, полный людей, машин, огней. Дома — высокие, старые, с колоннами, с атлантами, с лепниной, которая крошилась от времени. Каналы — чёрные, холодные, с гранитными берегами.
  Я шёл и вертел головой, как деревенский парень, впервые попавший на ярмарку. Идиотская улыбка не сходила с лица.
  И тут проходившая машина — чёрная «Волга», кажется, — окатила меня водой из лужи. Вода была холодная, грязная, с запахом бензина. Улыбка сползла.
— Привело в чувство? — спросила Таня.
— Да уж, — ответил я.
  А чувство не подсказывало ничего хорошего. Полная неизвестность. Ни работы, ни жилья, ни знакомых, кроме этих двоих. Денег — на пару недель.
— Ладно, — сказал Валера. — Поехали к нам.

  Глава вторая. Комната
  Они жили в коммуналке. На Петроградской стороне, в доме с облупившейся лепниной и запахом кошек. Коридор длинный, тёмный, с множеством дверей. На одной табличка: «Не стучать — укушу». На другой — вырезан ножом череп с костями.
  Их комната оказалась большой, с высокими потолками, с окном во двор. На стенах — плакаты «Кино», «Аквариум», «ДДТ». В углу — гитара, на подоконнике — пустые бутылки из-под кефира.
— Живи пока здесь, — сказал Валера, кивнув на пол. — Матрас найдём.
  Матрас нашли. Старый, пружинный, с пятном, похожим на карту Австралии. Положили на пол, накрыли простынёй.
— Нормально, — сказал я.
— Терпи, — ответила Таня. — Это Питер.

  Накормили борщом. Настоящим, с мясом, с капустой, со сметаной. После поезда, после дороги, после всей этой неизвестности — он показался мне лучшим блюдом в мире.
— Слушай, — сказал Валера, отодвигая тарелку. — А ты знаешь, что мы клуб строим?
— Какой клуб?
— Рок-клуб.
  Я не понял. Рок — это что-то западное, запрещённое. Помню, в школе слушали кассеты, переписанные на "Свеме", с шипением и треском. "Кино", "Алиса", "Аквариум". Родители говорили: "Это музыка для дураков". А клуб ассоциировался с деревенским клубом, где по праздникам показывали кино и танцевали под гармошку.
— Рок-клуб, — повторил Валера. — Ты что, не знаешь? В Питере рок-клуб — это легенда. Там Цой играл, Кинчев, Шевчук, Бутусов.
  При упоминании этих фамилий что-то замерло внутри. Восторженный трепет. Те самые голоса, которые звучали из кассетного магнитофона в нашей челябинской кухне, когда мы пили чай и курили в форточку. Те самые песни, которые учили играть на гитаре во дворе, с аккордами, подгляденными у ребят. "Кукушка", "Группа крови", "Всё идёт по плану".
  Вспомнил стены домов в Челябинске, где было написано: "Цой жив". Спорили, жив ли, умер ли, и был ли он вообще. А тут — люди, которые с ними общаются. И клуб строят. Совместно.
— Хочу посмотреть, — сказал я.
— Поехали.

  Глава третья. Театр нерешённых проблем
  Здание бывшего кинотеатра стояло на Лиговском проспекте. "Север" — называлось когда-то. Сейчас на фасаде красовалась надпись: "Театр нерешённых проблем". Буквы были кривыми, намалёванными краской из баллончика, и казалось, что они сейчас осыплются вместе со штукатуркой.
  Сам "театр" напоминал здание деревенского клуба времён расцвета социализма. Такое ощущение, что в него угодила бомба — разрушившая не только стены, но и само существование здания. Этой бомбой была перестройка. А новые хозяева — "Театр нерешённых проблем" — оказались собранием слегка поехавших головой творческих людей, которые о хозяйственной деятельности даже думать не хотели.
  Напоминает эпизод из фильма "Собачье сердце" про пивунов, которые всё пропили во времена революции. Но зато дух фантазии витал в воздухе. Можно было закрыть глаза и представить, как здесь гремит музыка, как зал рукоплещет, как звёзды рока выходят на сцену.
  Валера показывал куда-то в пустоту и говорил:
— Здесь будет зал на тысячу человек. Там — репетиционные точки. А там — студия звукозаписи. И бар. И магазин пластинок.
  Я смотрел на дырявую крышу, на облупившуюся краску, на груды строительного мусора. И верил. Потому что хотел верить.

  Глава четвёртая. Легенда
  Тут появился человек.
  Крепкого телосложения, в кожаном плаще до пят. Волосы длинные, седые, как у старого викинга. В ушах — многочисленные серьги. В руках — чашка кофе.
— Петрович, — прошептал Валера.
  Голос его был странным. Таким голосом говорят, когда показывают мумию вождя в мавзолее.
— Легенда русского рока, — добавила Таня.
  Петрович подошёл, пожал мне руку. Пальцы сильные, сухие, с кольцом на безымянном.

— Новенький? — спросил он.
— Да.
— Из Челябинска.
— Откуда знаешь?
— Чувствую, — усмехнулся он.
  Петрович рассказал о трудностях с финансированием, о том, как городские власти не хотят выделять деньги, о том, что нужны спонсоры. Рассказал о жене — американке. Это добило меня окончательно.
— Как — американка? — спросил я.
— А так. Живу в Петербурге, жена — американка.
  Я смотрел на этого человека и не мог поверить. Для меня, выросшего в Челябинске, где всё советское было святым, а заграница — запретным плодом, он казался инопланетянином. И его жена — инопланетянкой.
— А что, — спросил я, — с ней можно познакомиться?
— Можно, — ответил Петрович. — Если достроим клуб.

  Глава пятая. Марьяна
  Под занавес появилась женщина.
  Она шла по коридору, слегка пошатываясь. Лицо её было красивым, но каким-то измождённым. Глаза — впалыми. Волосы — спутанными. От неё пахло потом и чем-то дешёвым, валерьянкой или корвалолом.
— Марьяна, — шепнул Валера.
— Жена Цоя? — не понял я.
— Да. — вдова. Марьяна — не вдова. Марьяна — муза.
— Какая муза?
— Такая.
  Женщина прошла мимо, не взглянув на нас. Скрылась за дверью, где висела табличка "Склад реквизита".
  Валера пояснил:
— Она помогает. По хозяйству. Приносит чай. Иногда — деньги.
  У меня под ногами разверзлась земля. Только что я видел легенду русского рока, который жил с американкой. А теперь — музу самого Цоя, которая приносила чай и иногда — деньги.
  Я был готов не только строить клуб, а жизнь отдать за рок-движение. И за этих людей.

  Глава шестая. Начало
  Так началась новая жизнь.
  Я не искал работу. Не искал жильё. Я ходил в "Театр нерешённых проблем" и таскал доски, мешки с цементом, ящики с аппаратурой. Спал на матрасе, который был похож на карту Австралии, и просыпался оттого, что Валера играл на гитаре песню "Звезда по имени Солнце".
— Ты спишь? — спрашивал он.
— Нет, — отвечал я. — Думаю.
— О чём?
— О том, куда я попал.
Он усмехался.
— Ты попал, Гвоздь, в сказку. В питерскую сказку. С дождём, рок-н-роллом и нерешёнными проблемами.
Я закрывал глаза и соглашался.
А за окном моросил дождь. Бесконечный, моросящий, которому нет конца.
Который навевает тоску.
Который зовёт в дорогу.