Анатомия мотылька. Глава вторая

ГЛАВА ВТОРАЯ

 Анатомия души: Картография чувствительности

Яркие и весьма бесцеремонные утренние лучи врывались в лофт, высвечивая миллионы пылинок, танцующих в воздухе в каком-то безумном, невидимом балете. Пространство, еще недавно бывшее убежищем ночных кошмаров и откровений, теперь выглядело стерильным в своем безжалостном реализме. Пыль на станках, груды ткани, следы на полу, все обнажилось, потеряв свою ночную таинственность.

Лео стоял посреди зала, ощущая себя чужим, непрошеным гостем на этом празднике вывернутой наизнанку боли. Он слышал  негромкие шаги, но твердые, эхом отдающиеся по бетону.

Из глубины лофта, из-за громадного токарного станка, выходила Алиса в том же черном рабочем комбинезоне, что и в ночь прорыва, но сегодня он выглядел не одеждой, а униформой палача или хирурга, пришедшего на сложную операцию. Ее волосы были стянуты в тугой, без единой выбившейся пряди, пучок. Лицо — маска сосредоточенного, отрешенного безразличия. В руках она несла старый, потертый кожаный медицинский чемодан коричневого цвета.

Она бросила его на металлический стол с оглушительным, звенящим стуком, от которого Лео вздрогнул всем телом. Щелкнули массивные замки. Внутри, на бархатном, выцветшем от времени ложе, лежали хирургические инструменты: скальпели разных размеров и изгибов, зажимы, пинцеты, расширители, крючки. Все стерильно чистое блестело под лучами солнца холодным, смертельным, неумолимым блеском.

— Правило первое, — начала она, даже не взглянув на него. — Не мешай. Правило второе: снимай все. Все, что видишь. Правило третье: никаких вопросов. Пока я не разрешу.

Лео замер. Его взгляд переходил с устрашающих инструментов на ее каменное лицо, пытаясь найти в нем хоть крупицу сомнения, человечности, но находил лишь лед вечной мерзлоты.

— Алиса... что мы будем делать?

— Мы ничего делать не будем. Оставь это мне. А ты  будешь свидетельствовать. Начинаем.

Алиса подошла к манекену с табличкой «КОЛЬЦО». Она положила на его «плечо» кусок белого, плотного, дорогого шелка, похожего на саван для новорожденного и на лепесток гигантской лилии  из ткани до неприличия чистой и девственной.

В ход пошел скальпель. Движения выверенные, отточенные, лишенные малейшей дрожи. Она поднесла лезвие к своей левой ладони, туда, где линия жизни на ее руке была рассечена свежим, багровым шрамом от розы, тем самым, что вчера так старательно растравливала.

Лео инстинктивно сделал шаг вперед, его рука сама потянулась остановить ее, схватить за запястье.

— Алиса, стой! Что ты делаешь?!

Легкий, точный, почти невесомый надрез был готов. Темно-алая, густая капля крови тут же выступила на бледной коже спелыми ягодами. Лицо ее оставалось бесстрастной маской врача, проводящего эксперимент над самим собой. Она собрала кровь на кончик скальпеля, словно краску на кисть, и перенесла ее на белоснежный шелк. Алая капля впитывалась, расползаясь причудливым, изысканным, живым багровым пятном.

— Основа. Пигмент. Краска души. — Она наконец подняла на него глаза. — Все, что ты видишь дальше, будет сделано из этого. Из меня.

Лео смотрел на нее в ужасе, в отвращении и в странном, гипнотическом очаровании. Он медленно, почти против своей воли, поднимал камеру. Его пальцы дрожали. Щелчок затвора прозвучал кощунственно громко в звенящей тишине, как выстрел.



(Три года назад)

Роскошный ресторан с панорамным видом на ночной город. Искристый вечер.

Молодая Алиса, с сияющими, полными надежд и наивной веры глазами, в элегантном, еще не отточенном до холодного совершенства платье собственного пошива, сидела напротив Марка, красивого, ухоженного мужчины с обаятельной и расчетливой улыбкой финансового магната, случайно забредшего в мир искусства в поиске диковинок и перспективных, многообещающих активов.

— Твои эскизы... они гениальны, конечно. Сырые чуть. Слишком много... чувств. Слишком много души. Рынок этого не переварит, милая. Дай мне стать твоим агентом. Твоим... проводником. Я сделаю из тебя звезду. Бриллиант требует огранки, иначе он так и останется куском угля. А ты... — он окинул ее восхищенным взглядом, — ...сияй. Доверься мне.

Марк протянул ей маленькую бархатную коробочку темно-синего цвета. Внутри, на черном шелке, лежало не обручальное кольцо. Дорогое, стильное, холодное кольцо из белого золота с крупным, идеально ограненным черным бриллиантом.

— Знак нашего партнерства. Нашего союза. Ты  талант, а я твоя оправа.

Алиса смотрела на кольцо с восторгом и благодарностью, затаив дыхание. Она видела в нем признание, любовь, путевку в будущее, ключ от всех дверей и не заметила потертости на бархате от предыдущих, таких же «уникальных» бриллиантов.

Я думала, он ценит мою душу, тот огонь, что горел во мне. А ему нужно лишь сырье. Алмаз, который можно огранить, вставить в подходящую оправу и выставить на продажу на самом видном месте. Я отдала ему свой огонь, а он превратил его в холодный, бездушный блеск своего бутика, в ценник.



В настоящем Алиса окунала тонкую кисть в баночку со своей кровью, смешанной с каким-то прозрачным закрепителем, чтобы «краска» не осыпалась. На белом шелке, вокруг того первого кровавого пятна-сердца, она выводила причудливый, изломанный, нервный узор, похожий на карту разорванной паутины и немного на лопнувшие капилляры под кожей.

Алиса работала в состоянии, похожем на глубокий транс, на самогипноз. Ее дыхание было ровным, глаза сфокусированы на ткани, но видели что-то далекое, болезненное, происходящее где-то в прошлом. Воспоминания заново возвращали ее в каждый момент предательства.

Лео снимал. Крупно: ее тонкие, сильные пальцы, держащие кисть, испачканные в запекшейся крови, как руки мясника после рабочего дня. Алое, живое пятно на мертвенной белизне шелка. Холодный, слепящий блеск скальпеля на столе, лежащего рядом соучастника. Он понял правила этой безумной игры и стал летописцем, хронистом ее агонии, и его долг был  фиксировать все, без осуждения.

— Ты так... работаешь над всеми... образами? — тихо, почти шепотом, нарушая ее же правило, спросил он, не в силах сдержаться.

— У каждой боли  свой рецепт. Свой способ добычи и консервации, — она не отрывалась от работы. — «Кольцо» требует крови. Это история о договоре, о сделке, скрепленной плотью. «Брошь»... потребует слез от предательства, яда, что просачивается в душу. А «Колючая Ветвь»... шьется из гнева. Из ярости, что копилась годами.

Лео не мог понять, как можно так методично, так хладнокровно разрушать себя.



(Два года назад)

Просторный, дорогой офис в стиле хай-тек. На стенах  увеличенные, стилизованные эскизы Алисы, подписанные ее именем крупно, а в углу мелким, нечитаемым шрифтом — «Собственность арт-агентства Марка С.»

Алиса, похудевшая, с тлеющим огоньком начинающегося безумия в глазах, тыкала пальцем в разворот глянцевого журнала «Vogue». В нем  ее платье, крой, идея... измененная, упрощенная, обескровленная, превращенная в коммерческий, безликий продукт для массового рынка. Бездушный ширпотреб.

— Это не мое! — в словах срывался крик, в котором смешались ярость и отчаяние. — Ты выхолостил из него всю душу! Ты вырезал нерв, сердцевину! Ты превратил его в... в дешевый продукт! В конвейерную , игрушку!

Марк сидел в своем кожаном кресле за массивным столом из черного дерева, спокоен, как удав, только что проглотивший добычу и переваривающий ее.

— Душа не продается, дорогая. Не котируется на бирже. Продается образ. Бренд. Лейбл. Я просто сделал твой образ... удобоваримым. Потребительским. Благодаря мне тебя теперь знают. Твоя подпись на этикетке что-то значит. Не будь неблагодарной. Ты ведь хочешь, чтобы твое искусство видели?

Он снял с ее пальца то самое кольцо с черным бриллиантом, которое когда-то подарил. Движение было быстрым, точным, безжалостным, как щелчок капкана.

— Наше партнерство, как я вижу, исчерпало себя. Ты стала... слишком сложной. Слишком эмоциональной... Это плохо для бизнеса. Клиенты пугаются такой искренности. Им нужна красивая сказка, а не вскрытые вены.



В настоящем Алиса заканчивала работу с шелком. Кровавый узор застыл, превратившись в абстрактный и пронзительно шокирующий своей откровенностью рисунок. Он превращался в шкуру, содранную с живой, истерзанной души. Пергамент, на котором кровью была записана история предательства.

Тонкая, гибкая и в то же время прочная металлическая проволока, покрытая красной, как бы запекшейся кровью, эмалью, блестела тускло, зловеще.

— Теперь данная структура. Основа, на которую будет нанизана боль, — пояснила она. — Она должна быть прочной. Долговечной. Неразрывной и резать того, кто попытается к ней прикоснуться.

Пришлось сшивать окровавленный шелк с куском грубого, мешочного, небеленого холста, используя эту металлическую нить. Игла с трудом, со скрипом проходила через слои ткани. Тяжелая, мужская работа, требовавшая физических усилий. Каждый стежок давался с напряжением, каждый прокол был похож на акт насилия над материалом.

Лео, преодолевая отвращение, снова поднимал камеру. Щелчок. Он снимал ее руки, с силой проталкивающие иглу, ее напряженное запястье, капли пота на виске. Сюжет рождения монстра из антиморали и подлости.

— Он... тот, кто подарил кольцо?

Алиса замерла на секунду. Игла застыла на полпути. Прозвучал первый вопрос, который он задал, нарушив ее железный запрет. Ее пальцы так сильно сжали иглу, что суставы побелели.

— Да. Он был первым. Первым, кто сделал из моей любви  сделку. Кто превратил доверие в юридический контракт с пунктами о штрафных санкциях. Это платье о цене, которую ты платишь, доверив кому-то свою душу. О том, как тебя превращают в товар. В вещь с ценником. — она с силой дотянула стежок, и проволока со скрежетом затянулась. — В красивый, блестящий, пустой сосуд.



(Полгода назад)

Вернисаж в галерее Tate Modern. Алиса стояла одна в углу, с бокалом теплого, давно выдохшегося шампанского и наблюдала, как Марк, сияющий, представлял «новую звезду», «свежую кровь» — молодую, восторженную, податливую девушку-дизайнера из далеких краев. Он говорил те же слова, сказанные раньше Алисе, тем же масляным, убедительным голосом, жестикулируя теми же ухоженными руками.

К нему подошел Феникс, критик. Они стояли в паре метров от нее.

— Отлично нашел замену, старина. Алиса... увы, выдохлась. Слишком углубилась в свои душевные метания, в этот самокопательный бред. Скучно стало. Никакого гламура, одна сплошная депрессивная эстетика. Не продается.

Марк поймал взгляд Алисы через зал. Он не отводил глаз. Медленно, с едва заметной насмешливой улыбкой, он поднял бокал в ее сторону. Жест был ясен, как удар ножом: «Ты была всего лишь эпизодом. Строчкой в моем портфолио. Расходным материалом».



В мастерской Алиса заканчивала первый этап. На манекене был закреплен странный, пугающий гибрид — нежная, испещренная кровавыми узорами ткань, прошитая грубой, режущей металлической нитью. Открытая рана и грубый шов в одном. Память, вшитая в плоть.

Она отступила на шаг, чтобы оценить работу. Вытерла лоб тыльной стороной руки, оставляя легкий, размазанный кровавый след на коже.

— Ты... ты в порядке? Ты не теряешь много «пигмента»?

— Это всего лишь кровь, Лео. Ее всегда можно восполнить. Организм производит ее в избытке… возобновляемый ресурс. А вот время... его не вернешь. И доверие тоже. Их не нарисуешь заново. Не сошьешь из новых ниток.

Потом Алиса умыла руки с хозяйственным мылом, тщательно, до скрипа, похожая на хирурга после многочасовой операции. Вода становилась розовой, затем прозрачной. Видимые следы стирались. Память о них оставалась на коже и в сознании.

Лео все еще не мог прийти в себя. Он ходил по мастерской, его взгляд задерживался на других манекенах, на их зловещих, как приговоры, табличках. Воздух все еще пах медью, железом и болью.

— И для каждого из них... свой «рецепт»? Своя... боль? — спросил он, глядя на табличку «БРОШЬ».

Алиса, вытирая руки грубым полотенцем, кивнула. Она взяла маленькую, изящную, перламутровую шкатулку, похожую на ту, что хранят самые дорогие украшения. Внутри, на черном бархате, лежали несколько высохших, полупрозрачных капсул-жемчужин с чем-то белесым внутри. Выглядело это как некие биологические образцы, коллекция засушенных слез или частичек окаменевшей души.

— «Брошь» —  предательство подруги, которая украла мои идеи и выдала за свои. Для нее потребуется... кое-что другое. Не кровь. Нечто более личное. Более... соленое. Более коварное.

Алиса наконец издала короткий, беззвучный, но самый настоящий смешок. Первый за все время их знакомства. Звук был хриплым, неожиданным, как скрип давно не открывавшейся двери.

— Шучу. Расслабься. Это всего лишь морская соль и засохший яичный белок. Символично, не правда ли? Соль — слезы, белок — ложь, склеивающая все  в идеальную и хрупкую форму. Эффект... будет тот же. Иллюзия сродни с частью правды. Иногда с самой горькой.

Впервые между ними пробежала искра чего-то, отдаленно напоминающего общий язык тех, кто говорит образами, даже если эти образы — порождения кошмаров и отчаяния.

День был окончен.

Алиса стояла у огромного окна, смотрела на закат, который заливал промышленные крыши и трубы кроваво-оранжевым, апокалиптическим светом. Ее силуэт казался вырезанным из черной бумаги на этом пламенеющем фоне.

— Завтра будем работать над «Брошью». Принеси свою... что там у тебя? Самую чувствительную пленку. Ту, что ловит не свет, а... тень. Нам нужно будет запечатлеть хрупкость. Момент, прежде чем стекло разобьется. Тишину перед криком.

— Алиса... Спасибо.

— За что?

— За то, что показала мне, как режешь себя на куски для забавы будущей толпы?

— Нет. За то, что позволила увидеть... почему ты это делаешь.

Он вышел. Дверь закрылась. Алиса осталась одна в огромном, залитом заревом заката пространстве. Она подошла к манекену «Кольцо», провела пальцем по холодной, острой металлической нити, вшитой в шелк. Что-то в ее осанке менялось.

Первый надрез сделан. Первый демон выпущен. И есть свидетель... Что же, посмотрим, выдержит ли он лицезрение остальных. Выдержу ли я.



Новый день. Алиса стояла перед манекеном с табличкой «БРОШЬ». Рядом на столе были разложены тончайшие пластины слюды, осколки зеркал разных размеров и форм, катушки серебряной нити и несколько крупных, искусственно составленных брошей с острыми, хищными контурами, напоминающими стилизованных пауков.

Лео входил, на этот раз с двумя камерами — цифровой и своей старой пленочной «Зенит».

— Самая чувствительная пленка, как ты и просила. И цифра, на случай, если... процесс будет слишком быстрым.

Алиса провела пальцем по его шершавому, потрепанному корпусу, словно ощупывая его душу.

— Хороший выбор. Пленка... помнит свет. Впитывает его, как губка, хранит в своих слоях. Раздробленное отражение будет беспощадным. — Она подняла на него глаза. — Сегодня мы будем работать с отражениями. С тем, что мы показываем миру. С внутренним. С блестящим фасадом и пустотой за ним.



(Два года назад)

Студия Алисы. День.

Молодая, сияющая Алина — бывшая подруга и ассистентка Алисы, с восторгом разглядывала эскиз в альбоме Алисы. Ее глаза горели не искренним восхищением, а жадным, хищным интересом.

— Боже, Алиса, это гениально! Какой крой... идея с «подвижным силуэтом»! Ты реально гений! Это перевернет все представления о крое!

Алиса улыбалась, доверчиво, по-дружески, разливая в кружки свежесваренный кофе.

— Спасибо, Алин. Все для новой коллекции. «Безмолвный крик». Никому не показывай, ладно? Это наш с тобой маленький секрет. Наше ноу-хау.

— Конечно! — Алина приложила руку к сердцу с театральным жестом. — Я горю нетерпением увидеть волшебство на подиуме! Это будет твой триумф! Наш триумф!

Вечером того же дня, когда Алиса ушла пораньше, сославшись на плохое самочувствие, Алина тайком, озираясь, фотографировала эскизы на телефон. В ее глазах  холодное и расчетливое торжество хищника, нашедшего лакомую добычу. Уверенность, что она умнее... заслуживает этого больше.



В мастерской Алиса брала тонкое шило и аккуратно, с ювелирной точностью делала крошечные отверстия в слюдяных пластинах, чтобы потом пропустить через них серебряную нить.

— Украденное доверие. Самый хрупкий материал в мире. Его нельзя восстановить, как кровь. Нельзя синтезировать заново в лаборатории. Можно лишь собрать осколки и склеить их в новую, более прочную, но уродливую форму, которая уже никогда не будет прежней, всегда будет напоминать о трещинах.

Она пришивала осколки зеркал и слюды к основе из жесткого, белого, ледяного бархата. Создавался эффект сверкающей, ослепительной, абсолютно непроницаемой и холодной брони. Платье начинало слепить глаза, не выделяя тепла. Оно было похоже на стену, отделанную льдом и стеклом.

Лео снимал крупно ее пальцы, работающие с хрупкими, режущими материалами. Он ловил отражение ее лица в одном из осколков — оно было искажено, раздроблено на десятки частей, каждая из которых выражала свою трагедию.

— И это платье... «Брошь»... новая форма, та самая склеенная?

— Это  предупреждение. — ответила Алиса, вкалывая иглу в бархат. — Красота, которая не впускает внутрь и отражает тех, кто смотрит, показывая им лишь их собственное, искаженное отражение. Блестящая, совершенная, мертвая пустота, прикрытая блеском.



(Полтора года назад)

Модный показ. День.

На подиуме  дебютная коллекция Алины. Крики восторга, вспышки камер. Алиса сидела в первом ряду, застывая с каждой секундой. Ее кровь постепенно превращалась в лед. Платья  точь-в-точь ее украденные эскизы, лишь слегка измененные для массового вкуса, лишенные той самой нервной, живой нити, что делала их уникальными.

После показа Алина, сияющая, как новенькая монета, давала интервью фэшн-блогеру.

— Алина, потрясающая коллекция! Этот «подвижный силуэт» — просто революция! Как вам пришла в голову эта гениальная идея?

— О, спасибо! — она скромно опустила глаза, играя в смущение, но во всей ней видно было торжество. — Да, это была моя идея. Я долго над ней работала, вынашивала... очень личное, очень болезненное для меня переживание, вылитое в ткань.

Алиса поймала ее взгляд через толпу журналистов и фотографов. Алина не смущалась, не отводила глаз. Она смотрела на Алису с холодным, безразличным вызовом и легкой, торжествующей улыбкой в уголках губ. Жест был ясен: «Спасибо за материал. Ты была полезным инструментом. А инструменты, милая, меняют».



На готовом «панцире» из зеркал уже красовался центральный элемент — крупная, искусственно составленная брошь в виде змеи, кусающей себя за хвост. Уроборос. Древний символ вечного цикла, замкнутого на себе, не имеющего выхода... саморазрушения и вечного возвращения к точке боли.

— Символ вечного возвращения к предательству. И вечного одиночества в самой гуще толпы. Когда тебя окружают люди, аплодируют тебе, а ты понимаешь, что абсолютно одна. Что все это  лишь отражения в твоей же собственной, холодной броне.

— Ты с ней больше не разговаривала? Не пыталась выяснить... почему?

— Зачем? Чтобы услышать новые оправдания? Узнать, что  я сама во всем виновата, что была слишком наивна, слишком доверчива, слишком... глупа? Нет. Некоторые люди... они безусловно токсичны. Ядовиты. Их нельзя переубедить, их нельзя исправить. Их можно только вырезать из своей жизни. Без сожалений. Без оглядки.

Взгляд упал на готовое платье. Оно ослепительно сверкало в лучах заходящего солнца. Это был холодный, мертвенный, отталкивающий блеск. Блеск льда, одиночества и выжженной земли, где больше ничего не может вырасти.



Алиса и Лео пили кофе в дорогом и фешенебельном кафе в центре города. Первая их встреча вне мастерской. Алиса нервничала, ее взгляд постоянно скользил по залу, она сидела, как на иголках, ожидая нападения из-за каждого угла. Пальцы бессознательно теребили салфетку, разрывая ее на мелкие клочки.

— Ты как на иголках. Здесь тебя никто не тронет.

— Ты не знаешь предстааленный тебе мир. Он маленький, тесный и очень жестокий. Здесь тебя могут съесть за обедом, даже не поперхнувшись, и поблагодарить официанта за вкусный ужин. Особенно если ты перестанешь быть... удобным. Перестанешь играть по их правилам.

И словно по злому, насмешливому року, в кафе, с колокольчиком над дверью, вошел Феникс, тот самый критик. Он заметил Алису и, как коршун, учуявший падаль, направился к их столику с сардонической, самодовольной улыбкой во всю ширину его усатого лица.

— Алиса, дорогая! Какая неожиданная и приятная встреча! А мы уж думали, вы в затворничество ушли, творите нечто эпохальное в своем легендарном лофте? Готовите нам новый «шедевр» из мусора и слез?

Алиса смотрела на него, не мигая, ее лицо — каменная маска, за которой клокотала ярость.

— Я всегда творю нечто эпохальное, Феникс. А эпохи бывают разные. Иногда — громкие и пустые, как твои заголовки. А иногда  тихие и... с катаклизмами, сметающие все на своем пути.

Феникс заметил Лео, его простую одежду, потрепанную камеру «Зенит» на стуле. Его брови поползли вверх, выражая открытое удивление.

— О, и я вижу, вы нашли... нового муза? Как мило и богемно. Надеюсь, он вдохновит вас на что-то... менее депрессивное. Мир, дорогая, жаждет красоты и легкости! Легких тканей, легких мыслей, легких отношений! А не этих ваших душевных метаний и самокопаний. Это же так... утомительно для окружающих.

Не дожидаясь ответа, он удалился к своему столику, оставляя за собой шлейф цветочного парфюма, тяжелое, гнетущее молчание и ощущение осквернения.

Лео смотрел на уходящего Феникса с нескрываемым отвращением.

— И этот человек... шут в дорогом пиджаке... решает, что будет модно? Что имеет ценность, а что  нет? — прошептал он, сжимая свою кружку.

Алиса пила кофе, ее рука чуть дрожала, и вдруг она поставила чашку с грохотом, расплескав горячую жидкость на блюдце.

— Он лишь озвучивает приговор, который уже вынесла система. Но в этом мире приговор часто путают с истиной. Его слово — закон для тех, кто боится думать своей головой и предпочитает готовые мнения.

Ее взгляд застыл где-то в прошлом, за стеклянной стеной кафе, в том времени, когда она еще верила в их правила.

— Они все такие. Феникс, Марк, Алина... они играют роль Хора. Хор Остатков Роскоши. Они питаются чужими идеями, чувствами, энергией. Пока ты сияешь, они греются в твоем свете. А когда ты опустошена, когда от тебя осталась лишь выжатая, сухая оболочка, они бросают тебя и идут дальше, на поиски новой жертвы, нового источника света.

— А почему... «Остатки Роскоши»? — спросил Лео, завороженный ее словами.

— Потому что после них остаются лишь воспоминания о чем-то красивом, ярком, многообещающем. И горькое, тошнотворное послевкусие. Как от дорогого, но перестоявшего шампанского. Блеск  есть, искры  есть, а сути  уже нет. Одна пустота в красивой упаковке.

Встреча с Фениксом выбила ее из колеи, вернула всех старых демонов и паразитов, которых хотелось выжечь из себя своим новым проектом.

Она подошла к манекену «Брошь» и с яростью провела рукой по зеркальным осколкам. Острые, необработанные края впивались в кожу, оставляя мелкие, кровоточащие порезы на пальцах.

— Видишь? Они везде. Их нельзя избежать. Их ядовитый шепот слышен даже в тишине моей мастерской. Они как тараканы  выползают из всех щелей, стоит лишь ослабить защиту.

— Алиса. Посмотри на меня. — Лео опустил камеру. — Ты создаешь нечто настоящее. Что-то исходящее из самой глубины, из самого нутра. А они пугаются настоящего, ибо сами его лишены. Они пусты. Не позволяй их ядовитому шепоту заглушить твой голос.

— Ты странный фотограф. Не боишься запачкаться. Ни руками, ни... душой...

— Я боюсь лишь одного — прожить жизнь, так и не увидев ничего настоящего. Не запечатлев ничего подлинного. А твоя кровь, твои слезы, твоя боль... они настоящие. Как и твое искусство, которое из них рождается. И поэтому оно так пугает таких, как Феникс. Оно, как сверхточный рентген, просвечивает их собственную пустоту, фальшь и напоминает им о том, чего у них нет и никогда не будет.

Между ними повисла неловкая, но на удивление теплая, живая пауза. Стена, которую Алиса выстроила между собой и миром, дала первую, невидимую трещину, и сквозь нее пробился луч простого человеческого участия.

— Завтра будем работать над «Эффектом Мотылька». Самым хрупким. Принеси объектив с мягким фокусом. Понадобится... размыть границы. Сделать все нерезким, зыбким и ускользающим, как сон... воспоминание.

Она допустила его в самую уязвимую и болезненную часть своего творчества.



Лео проявлял пленку в своей домашней лаборатории — в затененной, проклеенной темной пленкой ванной комнате. В красном, как в арт-хаусных сценах, свете безопасной лампы фотографии медленно проявлялись в проявителе, выплывая из белизны бумаги, обретая форму.

На снимках — крупные планы, снятые за эти дни: окровавленный шелк «Кольца», ее пальцы, с силой проталкивающие иглу с металлической нитью, сосредоточенное, отрешенное лицо в полумраке лофта, искаженное, раздробленное отражение в осколке зеркала на платье «Брошь» — потерянное, многоликое, не принадлежащее никому.

Он развешивал снимки сушиться на веревке, натянутой через всю ванную. Они были мрачные, тревожные, болезненные, но в них была странная, гипнотическая, неотразимая красота. Красота правды, какой бы уродливой, жестокой и неприкрытой она ни была. Красота распада и рождения одновременно.

Он смотрел на один снимок, где его собственное отражение было поймано в одном из зеркальных осколков «Броши». Он  часть этого процесса. Часть ее боли...  безумного, прекрасного, ужасающего замысла. Теперь он соучастник тонкого акта бытия.

— Что ты со мной делаешь, Алиса?.. Куда ты меня ведешь?.. — его голос был глухим, полным смеси ужаса, восхищения и предчувствия точки невозврата, которую он уже перешел.

Он ложился спать, но долго ворочался, его веки подрагивали. Огни большого города за окном казались ему теперь призрачными, ненастоящими, бутафорскими по сравнению с тем миром боли и правды, что царил в ее мастерской.