Анатомия мотылька. Глава третья

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

 Кастинг душ и репетиция апокалипсиса

Лофт был преображен. Вся лишняя мебель сдвинута к стенам, создавая пустое, похожее на сцену или место для монолога пространство в центре. Пыльные лучи полуденного солнца, пробивавшиеся сквозь грязные окна, выхватывали миллионы частиц пыли, танцующих в воздухе, как мошки.

Посередине стоял одинокий стул. Такой старый, деревянный, с облупившейся краской. Он выглядел инородным телом в этом стерильном промышленном пространстве.

Алиса была в своем черном комбинезоне, но сегодня он выглядел как «летучая» мантия. Ее руки скрестились на груди.

Дверь со скрипом открылась. Вошла первая модель — Камила, лет двадцати с небольшим. Одета в ультрамодный oversized-пиджак и узкие джинсы. Ее походка отражала уверенность, можно сказать, демонстративную. Волосы окрашены в ядовито-розовый цвет. На лице  профессиональная, открытая улыбка, которую учат на модельных курсах.

— Здравствуйте! Камила. Мое портфолио... — она протянула папку.

Алиса жестом, коротким и точным, как удар скальпеля, оборвала ее. Указала на стул.

— Садитесь.

Камила, слегка ошарашенная, подчинилась. Спина прямая, ноги сложены изящно.

— Расскажите мне о вашей самой большой неудаче. В жизни. О провале, о котором вы до сих пор думаете ночами. — Алиса медленно обходила ее кругом.

Улыбка Камилы замерла, стала натянутой. Глаза забегали, ища поддержки у Лео, но он был неподвижен за объективом, его лицо скрыто камерой.

— Ну... я... не знаю. Провалила когда-то важный кастинг в Милане... Из-за простуды, голос сел... — она нервно поправила пиджак.

— Нет. Не то. — Алиса остановилась перед ней, перебивая. — Я спросила о жизни. Не о работе. Ваши руки дрожат. Вы боитесь не того, что не получите эту работу. Вы боитесь, что вас увидят. Настоящую. Без этого... — она провела рукой по воздуху, очерчивая ее образ, — ...костюма.

Алиса наклонилась ближе.

— Вы тратите огромные силы, чтобы казаться... соответствовать. Я же ищу тех, кто готов обнажить свой изъян и сделать его своим достоянием. Спасибо, что пришли.

Она выпрямилась и отвернулась, ясно давая понять, что разговор окончен. Камила сидела несколько секунд, униженная и растерянная, затем ее каблуки громко застучали по бетонному полу.

Лео тихо щелкал затвором, фиксируя выражение лица Алисы в этот момент  усталую неизбежность, словно она проводила болезненную и необходимую сортировку.

Дверь открылась снова, впуская вторую модель — Ирину, лет двадцати. Ее движения сливались с тишиной и осторожностью, будто она боялась задеть что-нибудь или занять слишком много места. Волосы спрятаны под простой трикотажной шапочкой. Большие, светлые глаза, с эффектом прозрачности. В них читалась постоянная настороженность оленя, заслышавшего щелчок охотничьего ружья.

Она неслышно подошла к стулу и села, сгорбившись, стараясь занять как можно меньше места. Ее пальцы бессознательно теребили край платья.

Алиса изучала ее несколько мгновений, ее взгляд смягчился на градус. В этой девушке не было фальши. Вместо нее лишь тихая, съедающая ее изнутри паника.

— Вам не нужно говорить, если не хотите. Можно просто сидеть.

Девушка кивнула, исподлобья глядя на Алису.

— Скажите мне одно слово. Первое, что придет в голову, когда вы думаете о доме. — Алиса подошла ближе, но не вторгаясь в ее личное пространство, сохраняя дистанцию.

— Одиночество. — шепот был едва слышен, но в тишине лофта он прозвучал выстрелом.

Алиса была впечатлена. Это слово, сказанное с такой тихой обреченностью, висело в воздухе, наполняя пространство. Она обменялась с Лео быстрым взглядом. Он уже снимал, его камера фокусировалась на крупном плане ее рук, бессильно лежащих на коленях, на легкой дрожи века.

— Да. Я вижу. Вы носите его на себе. — Алиса сделала шаг назад, давая ей пространство. — Вы будете «Эффектом Мотылька». Хрупкость, прижившаяся в темноте, боится собственного света. Боится обжечься об него.

Ирина кивнула, и в ее глазах появилось странное понимание, облегчение. Она нашла того, кто говорит на ее языке, кто видит ее насквозь.

Вошла третья модель — Светлана, лет тридцати, в рабочей одежде — грубых штанах и плотной футболке, пахнущей дезодорантом. У нее были сильные руки, и ее лицо выдавало усталость, носило отпечаток тяжелого физического труда. На правой руке, от запястья до локтя, тянулся грубый, багровый, келоидный шрам от старого ожога — след от взорвавшегося котла на заводе, где она когда-то работала.

Она села на стул с прямой и четкой выправкой. Ее взгляд был направлен куда-то в пространство за спиной Алисы, в прошлое.

— Что вы ненавидите в себе больше всего? Какую часть вы вырезали бы, если бы могли. — Алиса стояла напротив, ее изучающий взгляд был прикован к шраму.

Светлана непроизвольно прикрыла шрам ладонью, как делала это тысячи раз. Ее лицо затвердело, стало каменным.

— Это... некрасиво. Пугает людей. Отталкивает.

— Покажите мне. — Алиса сделала шаг вперед.

Светлана нерешительно убрала руку, обнажая бугристый, багровый рубец , ведь совсем близко шрам казался древним манускриптом психологических и физических надрывов прошлого.

— Вы ошибаетесь. Это... текст. История, написанная на вашей коже огнем и болью. Она кричит о том, что вы выжили. Что вы прошли через ад и выстояли. Вам нечего стыдиться. Вам нужно этим гордиться. Это сделало вас сильнее. Жестче. Оно  ваша броня.

Алиса повернулась к Лео, ее глаза горели.

— Она будет «Колючей Ветвью». Броней, выкованной из пережитого. Защитой, охраняющей от тех, кто пытается приблизиться без разрешения. Она говорит: «Я прошла через огонь. Не трогай меня».

Старое, въевшееся унижение и стыд Светланы сменились странной, свирепой, зарождающейся гордостью. Она выпрямила плечи, и ее осанка стала еще прямее. Она чувствовала себя бойцом, достойным триумфа.



Кастинг закончен. Лео сидел на полу, прислонившись к стене, и листал на дисплее камеры отснятые портреты. Шесть лиц. Шесть совершенно разных типов уязвимости, страха, затаенных чувств и нерастраченной силы.

Алиса застыла перед манекеном «Эффект Мотылька». Она набрасывала на его безликую форму несколько слоев тончайшего серого и дымчатого тюля, создавая призрачный, неоформленный, зыбкий силуэт, который вот-вот мог развеяться от дуновения ветра.

— Они, чистое воплощение, станут тканью, плотью этих эмоций и проживут эти чувства на подиуме. Каждый шаг, каждый взгляд, каждый жест... исповедь, вместо игры.

Лео поднял взгляд от камеры. Он смотрел на ее спину, на то, как ее плечи были напряжены под грубой тканью комбинезона, неся на себе тяжесть не только своей, но и чужой душевной истерзанности.

— Ты проводишь... психологический эксперимент над ними.

— Это не эксперимент. Единственный способ выжить в “эстетическом” на первый взгляд мире, который пытается тебя перемолоть в пыль, — вывернуть себя наизнанку и посмотреть, что там, внутри. Принять его условия. И заставить других посмотреть вместе с тобой. Чтобы они, может быть, увидели в этом отражении что-то от себя. И перестали бояться.



Глубокая ночь. Алиса одна. Шесть распечатанных, еще пахнущих химикатами фотографий Лео лежали на металлическом столе. Они были крупные, черно-белые, невероятно детализированные, запечатлевшие самую суть тех, кто пришел к ней сегодня.

Рядом стояла небольшая стеклянная банка с густой, сине-черной жидкостью — специальными чернилами, смешанными с фиксатором. И тонкая, волосяная кисть.

Алиса взяла первую фотографию — Ирины («Эффект Мотылька»). Она перевернула ее. Окунула кисть в чернила и на обороте каллиграфическим, точным и архитектурным почерком вывела одно слово: «МОТЫЛЕК».

Так она проделала миссию, с каждой фотографией, вешая их на стену рядом с соответствующими манекенами. Каждое слово было вердиктом, имя ее демона, получившего плоть и кровь, имя и лицо в лице модели.

МОТЫЛЕК. КОЛЬЦО. БРОШЬ. ЦВЕТЫ. ВЕТВЬ. РЕДКИЙ ОБРАЗ.

Она отступила назад и смотрела на эту галерею. Шесть лиц. Шесть имен чувств. Теперь ее внутренний ландшафт, ее карта душевной территории, обрел форму. Он больше не был абстракцией, терзающей ее по ночам. Он был реален и смотрел на нее с фотографий живыми, полными надежды и страха глазами, ожидая своего часа, своего преображения.



Первая репетиция. Ирина стояла в центре зала, на месте, где вчера был стул. Выглядела потерянной и напуганной, словно ее выставили на всеобщее обозрение голой.

— Ты не идеальна, Ирина. Забудь об идеале. Некоторые “идеалы”  хоронят все живое. Твоя натура, схожа с трещина в идеальном, налакированном фасаде.

Ирина нервно кивала. Она пыталась принять какую-то изящную, «модельную» позу, втягивала живот, выпрямляла спину. Получалось неестественно, как у манекена в витрине магазина.

— Нет. Это поза. Маска. Сбрось ее. Сломайся. Упади. Позволь гравитации сделать свою работу. Ты же мотылек, помнишь? Хрупкий. Уязвимый. В этом твоя сила, а не слабость. Сила  в принятии своей хрупкости.

Ирина закрыла глаза. Ее плечи медленно опали, спина согнулась, будто под невидимым грузом. Подбородок начал мелко дрожать. Она позволяла своему телу стать тем, что оно есть — усталым, напуганным, несовершенным, настоящим. Все ее тело, каждый мускул, говорил о готовности к слезам, о той боли, что она носила в себе годами.

Лео снимал, перемещаясь бесшумно, между тенями. Он не использовал вспышку, только доступный свет, падающий из окон. Щелчки затвора были тихие, приглушенные, стыдливые. Он ловил не позу, а преображение. Момент, когда человек снимает броню, ношенную, возможно, всю жизнь.



Работа с моделью для «КОЛЬЦА», с  Ксенией, женщиной с печальными, миндалевидными глазами и мягкими, уставшими чертами лица. Алиса заставляла ее вспомнить момент расставания, предательства, оказавшегося для нее той самой точкой невозврата.

— Он сказал, что я слишком сложная... что ему нужно что-то... проще. Что устал от моих «душевных метаний». — голос Ксении срывался, в нем звенели непролитые слезы.

По ее щекам текли настоящие, соленые слезы. Она позволяла себе эту рану, и это было болезненно видеть  такую наглаю, неприкрытую искренность в мире, где все носят маски.

— Твои чувства настоящие. А теперь... где прячется твой гнев?  Алиса стояла рядом. — Тот гнев, который ты, возможно, даже не позволила себе почувствовать, потому что «хорошие девочки не злятся»? Он ведь там есть, да?Глубоко.

Ксения замерла на секунду. Слезы постепенно высохли. Ее сжатые кулаки разжимались, а потом снова сжимались, но уже с силой, с яростью. Взгляд, только что полный тоски и жалости к себе, потемнел, в нем появилась сталь, ожесточение, презрение. Ее поза менялась  из сломленной, униженной жертвы она превращалась в готовую к бою фурию, в женщину, которую больше не обмануть.

Алиса повернулась к Лео, снимавшему эту мгновенную, шокирующую трансформацию.

— Видишь? Одна рана. Два лика. Две стороны одной медали. Сначала  боль, обнажающая нервы. Потом  гнев, защищающий их. Оба настоящие и должны быть показаны. Без одного нет другого.



Лео установил ноутбук на рабочем столе Алисы. Они просматривали отснятый за день материал. Каждую тончайшую и невидимую деталь, частицу микромимики. Дрожание уголков губ, неконтролируемую пластику в движениях, напряженную яремную впадину, взгляд, уходящий в себя, в свои болезненные воспоминания.

Особенно сильный, вырванный из глубин души кадр перевоплощался в момент, когда Ирина («Мотылек») инстинктивно, по-детски, прикрыла лицо руками, как будто защищаясь от невидимого удара.

— Да. Это оно. Не игра. Правда. Самая ее суть.

Алиса взяла камеру у Лео. Затем поднесла к глазу и посмотрела в видоискатель, в  магический портал в другой мир.

После чего навела объектив на Лео.

Щелчок. Звук казался невероятно громким в тишине лофта, как заключительный аккорд в симфонии.

Теперь она увидела его как соучастника.



Модели давно ушли. В лофте стояла звенящая, уставшая тишина. Алиса заканчивала работу над каркасом крыльев для «Эффекта Мотылька». Сложная, ажурная конструкция из тончайшей стальной проволоки, на которую натянуты слои серого, дымчатого и белого тюля. Крылья были огромные, почти в два раза выше манекена, но невесомые на вид, воздушные. Они должны были крепиться за спиной модели, быть одновременно ее украшением и бременем.

Она отошла, чтобы оценить работу. Повернулась, чтобы взять что-то со стола, и нечаянно, краем плеча, задела край крыла.

Раздался тихий, но отчетливый, сухой хруст ломающейся проволоки. Один край крыла смялся, тюль провис уродливым, бесформенным мешком, как у подбитой птицы.

Алиса замерла на месте. Она смотрела на повреждение. Ее первым порывом, вымуштрованным годами перфекционизма, было броситься исправлять, чинить, скрыть изъян, залатать дыру.

Но что-то ее остановило.

Она смотрела на сломанное крыло и видела не ошибку, не брак. Она видела неизбежность разрушения чего-то хрупкого и прекрасного. Метафору всей человеческой жизни.

Возможно, так и должно было быть. Возможно, эта трещина, эта случайная поломка  и была самой честной, самой главной частью всего замысла. Вместо идеальной, стерильной красоты проявилась хрупкость, случайность, уязвимость. Жизнь.

Настоящее и несовершенство восторжествовали.



Они поднялись на крышу по старой, ржавой, скрипящей лестнице, ведущей из лофта. Отсюда открывалась панорама просыпающегося города, залитая первыми лучами утреннего солнца. Небо на востоке было окрашено в нежные, акварельные тона розового, персикового и лавандового. Длинные тени лежали на крышах домов темными полосами на шкуре гигантского зверя. Воздух свежел и пах дымом с примесью далекого моря.

Алиса стояла у самого парапета, ее руки опирались на грубый, шершавый бетон. Ветер трепал ее непослушные пряди волос, выбившиеся из пучка. Она смотрела на горизонт, но ее взгляд был обращен внутрь себя, в будущее, надвигавшееся неумолимо.

— После показа... все изменится. Ничего уже не будет прежним. Ни для меня. Ни для них.  Она повернулась к нему, ее лицо освещалось сзади первыми лучами солнца, создавая вокруг ее головы ореол. — И это... пугает. До дрожи.

— Ты же хотела сжечь мосты — спросил Лео.

— Цель  не сжечь, а очиститься огнем. Но никто не гарантирует, что ты не сгоришь дотла.

Впервые за все время он видел ее без привычной маски уверенности, без брони цинизма и безжалостности. Просто женщину, стоящую на краю  и физически, на крыше, и метафорически, на пороге того, что должно было случиться.

— Ты все еще хочешь это снять? До самого конца? Даже если конец будет... не таким, как мы ожидаем? Если я не выдержу? Если они разорвут меня на части?

Он сделал один-единственный кадр. Щелчок. Звук чистоты стал печатью на договоре с самим собой.



Репетиция была в разгаре. Шесть моделей расставлены по залу, каждая погружена в своего «персонажа», в свое естество, которое они теперь должны были нести как бесценное знамя. Воздух гудел от концентрации, прерываемой приглушенными шагами, вздохами, шепотом Алисы и тихими щелчками затвора Лео.

Она перемещалась между ними, как дирижер апокалиптического оркестра, настраивающего инструменты перед концертом на краю бездны. Ее слова были тихими, но с тем же пронизывающими, добирающимися до самых потаенных уголков души.

— Мария, твоя брошь. Это пломба. Она запечатывает пустоту внутри, ту дыру, что оставило предательство. Твое прикосновение к ней должно быть ритуальным. Нервным. Как будто ты проверяешь, на месте ли твоя защита. Не украли ли твою сущность снова.

Мария кивнула, ее пальцы потянулись к воображаемой броши на груди. Движение было резкое, полное одержимости и страха снова потерять себя.

— Ксения, ты несешь кольцо. Ты несешь его. Как гроб. Твой шаг тяжелый. Каждый шаг связан с  памятью о сломанном обещании, о слове «навсегда», оказавшимся пылью на ветру. Каждый шаг равен весу доверия, которое тебе больше никогда не вернуть.

Ксения закрыла глаза, ее лицо исказилось гримасой настоящей, физической боли, будто она и вправду тащила за собой невыносимую ношу. Ее походка становилась тяжелой, неуверенной, спотыкающейся.

Лео снимал, перемещаясь среди них тенью, духом этого места. Модели уже не замечали его, их сознание сузилось до их роли, и оно сливалось с образами, которые они воплощали.

Алиса остановилась перед «Колючей Ветвью»  Светланой. Та отрабатывала резкую, мужскую, агрессивную походку. Ее движения приобрели угловатость, в них читался вызов и готовность к бою, отпор всему миру.

— Хорошо. Сила есть. Но где воля, Светлана? — Та воля, что родила эту силу? Ты  боец со шрамами, не признающий этого, не позволяющий себе  почувствовать слабость. Покажи мне эту кровь. Дай мне увидеть ее в твоих глазах. Всего на мгновение.

Светлана смотрела на Алису, и в ее глазах, таких жестких и неуступчивых, проскользнула та самая старая, незаживающая, детская рана, тот ужас и беспомощность, которые она так тщательно скрывала за завесой гнева и силы. Это длилось долю секунды, но ее хватило. Мгновение чистой, незащищенной, обнаженной уязвимости.

— Да. Вот оно…истинная сила.

Алиса нашла то, что искала.

Лео ловил этот  мгновенный миг, шокирующий переход от ярости к уязвимости и обратно, к еще большей, отчаянной ярости, чтобы скрыть эту слабость. Его палец не отрывался от кнопки спуска, он снимал серию кадров, запечатлевая эту мгновенную метаморфозу, борьбу внутри одного человека.



В лофт пришли участники «Хора Остатков Роскоши» — шесть человек, нанятых Алисой. На них кричала дорогая одежда, их лица выражали скуку, цинизм, легкое, пресыщенное презрение ко всему происходящему. Они изображали тех самых зрителей, тех самых «ценителей искусства», что будут сидеть в первом ряду.

Алиса ставила их в первый воображаемый ряд. Она работала с ними так же интенсивно, как с моделями, но с другим, противоположным посылом.

— Вы  голос того самого мира, который разбил эти души и потребляет их, не задумываясь. Ваши аплодисменты ледяные, вежливые, снисходительные. Ваши взгляды режут скальпелями, препарирующими каждую деталь, каждый шов, каждую слезу. Восхищение во власти потребления. Вы оцениваете, стоит ли  кусок чужой, истерзанной души вашего внимания, времени, денег. — ее голос становился жестким, язвительным. Она сама когда-то была частью этой системы и знала ее изнутри.

Она заставляла их репетировать холодные, отточенные, безэмоциональные аплодисменты. Отрабатывать снобистские, снисходительные ухмылки, обмен многозначительными, полными подтекста и сплетен взглядами. Она учила их быть идеальными потребителями чужой трагедии.

Лео снимал все. Их искусственные, натянутые, пустые, как кукольные, лица на фоне искренних, вывернутых наизнанку мучений моделей выглядели жутко, нелепо и отталкивающе. Две стороны одного спектакля — жертвы и палачи, страдальцы и те, кто пришел на страдание поглазеть, словно в древнем Риме. Контраст был настолько резким, что вызывал физическую тошноту.



Репетиция закончена. Модели и Хор разошлись. В лофте царил привычный, гнетущий, вымотанный тишиной хаос после бури. Повсюду были разбросаны детали костюмов, булавки, обрывки ткани, стоял запах духов и адреналина.

Алиса сидела на полу, прислонившись к манекену «Мотылька», и пила воду из бутылки большими, жадными глотками, словно умирающая от жажды. Она выглядела опустошенной и выжатой.

Минуту, другую они сидели в тишине. Слышно было только их прерывистое, уставшее дыхание и отдаленный, монотонный гул города за окном, который жил своей жизнью, не подозревая о том, что творится здесь, в бетонной крепости.

— Иногда мне кажется, я сошла с ума. Что я создаю не искусство, а монстров. Что я насильно разрываю их души, их старые раны, под предлогом... чего? Исцеления? Катарсиса? Или просто чтобы доказать что-то всем вокруг? Или... себе? Что я ничем не лучше Марка или Феникса. Я тоже использую их боль. Я тоже делаю из нее шоу.

— Ты превращаешь немую, невысказанную, съедающую их изнутри боль в песню.

Алиса удивилась тому, что он все еще пытается понять, найти оправдание ее безумию, ее жестокости во имя правды.

— Песню, которую никто не захочет слушать дважды... один раз  услышат. И этого может быть достаточно?

— Именно. Одного раза может быть достаточно. Чтобы кто-то там, в зале, почувствовал себя менее одиноким в своей вселенной.



Алиса занималась готовым платьем «Цветы Иллюзии». Сотканное из невероятно красивых, но искусственных, ядовито-ярких цветов из шелковой резины и проволоки. Каждый цветок — пион, роза, орхидея, блистал идеалом и был прикреплен так, чтобы его можно было легко сорвать одним неосторожным движением, одним прикосновением.

Алиса сжала в кулаке идеальную и безжизненную, холодную розу. Искусственные шипы впивались в кожу, но это не было больно. Они были ненастоящие, бутафорские, как и все, что он символизировал.

Она смотрела на этот фальшивый, прекрасный цветок со смесью ненависти и тоски. Вспоминала все те красивые, лживые слова, комплименты, обещания, что ей дарили в жизни. Все те «цветы иллюзий», что преподносили ей, маскируя равнодушие, предательство, корысть. «Ты гениальна». «Мы вместе навсегда». «Я тебя люблю». Все  было такими же бутафорскими розами — красивыми, но не имеющими ни запаха, ни жизни, ни души.

Она с силой швырнула цветок об стену. Послышался глухой, пластмассовый стук, и он бесшумно упал на пол, ничуть не пострадав, не потеряв ни одного лепестка, ни одной частички своей фальшивой, «вечной красоты».

Бесполезно. Их нельзя уничтожить. Они бессмертны в своей лжи.



Следующим вечером Алиса и Лео шли по пустынной набережной. Огни города отражались в черной, маслянистой воде канала, создавая дрожащие, искаженные блики, как в кривом зеркале. Они молчали, но  молчание было комфортным, насыщенным общими переживаниями, пониманием того, что они прошли вместе и что им предстоит.

— А что будет после? — спросил Лео. — После показа? Когда все... закончится? Когда ты вывернешь себя наизнанку перед всеми и опустошишь до дна? Когда они увидят все, что ты так долго и тщательно скрывала?

Алиса смотрела на отражения в воде, на эти дрожащие, ненастоящие огоньки, похожие на ее собственные, нестабильные состояния, на ее жизнь, которая вот-вот должна была измениться навсегда.

— Не знаю. Я не думала об «после». «После» —  другая планета, другая галактика, о которой я ничего не знаю. Я сосредоточена на том, чтобы просто долететь до нее. Совершить  прыжок в неизвестность. — Пауза. Она подняла взгляд на темный, усыпанный звездами горизонт. — Возможно, я зашью все эти раны наконец. Залечу их. Или... сошью из них что-то новое. Уже не из боли, а из... шрамов. Шрамы ведь прочнее, чем кожа…память о том, что ты выжил. Что ты прошел через это и остался стоять.



У манекена «Мотылек» сломано крыло, как результат той самой случайности. Она не стала его чинить, скрывать изъян. Вместо этого принесла инструменты и теперь методично довела разрушение до совершенства, до осмысленности. Обработала сломанные края проволоки, закрепила провисший тюль так, чтобы он висел именно так, а не иначе, создавая новую, трагическую, но полную достоинства форму. Превратила случайную поломку в преднамеренную часть замысла. В метафору хрупкости и устойчивости одновременно. В утверждение, что сломанное может быть прекрасным.

Возможность сломаться выставлена напоказ эстетикой силы и принятием акта могущества, оставившим слабость позади.



Полная генеральная репетиция. Модели в своих доведенных до совершенства, пугающих и прекрасных в своем уродстве нарядах. Хор и Лео на своих местах.

Алиса дала сигнал. Зазвучала музыка — тревожная, многослойная, диссонирующая симфония, написанная молодым, но уже известным в узких кругах композитором-авангардистом. Симфония, в которой скрипки плакали криками, а ударные — ударами сердца перед казнью.

Модели выходили одна за другой. Это уже не была репетиция, а спиритический сеанс, шабаш вышедших наружу демонов, парад душ, вывернутых наизнанку. Они проживали свои роли с такой шокирующей, пугающей интенсивностью, что воздух в лофте становился густым, тяжелым, трудным для дыхания, насыщенным грандиозными переживаниями и электричеством.

«Мотылек» возникла со сломанным крылом. Ее хрупкость, ее обреченность, ее тихий ужас перед собственным существованием заставляли сжиматься сердце. «Кольцо» шла на «эшафот», ее лицо стало маской экстатического страдания и подавленной, готовой вырваться наружу ярости. «Колючая Ветвь» — ее взгляд, полный отчаяния и гнева, прожигал пространство, бросая вызов каждому, кто осмелится на нее посмотреть.

Хор отрабатывал свою роль идеально. Их холодные, оценивающие, пустые взгляды, их вежливые, безразличные аплодисменты. Последний, завершающий штрих в хаотичной картине современного ада, циничного и беспощадного.

Алиса наблюдала из тени, из-за кулис. Ее лицо не выражало ничего. Оно было маской режиссера, наблюдающего за своим творением, но ее пальцы так сильно впивались в ладони, что на коже проступали красные, кровавые полосы от ногтей. Она сама, клетка за клеткой, нерв за нервом, проживала эту агонию вместе с ними, будучи и режиссером, и актером, и зрителем в своей собственной пьесе.

Потом, словно во сне, Алиса в одиночестве подошла к своему рабочему столу. На нем лежал толстый альбом с эскизами, весь испещренный ее почерком, пятнами краски, крови, слез. Она открыла его на чистой, нетронутой странице.

Взяла карандаш и нарисовала простой, летящий, невесомый силуэт. Платье, в котором можно бежать по полю, дышать полной грудью. Платье без шипов, без страз, без крови, без зеркал. Платье из простой, мягкой, дышащей ткани, для обычной жизни.

Она рисовала медленно, с наслаждением, впервые за долгое время получая удовольствие от самого процесса творения, а не от экстракции переживаний, не от вскрытия вен. На ее губах играла легкая, неуловимая улыбка.



Предрассветный сизый свет залил лофт. Алиса не спала всю ночь. Она стояла перед зеркалом, в которое когда-то впервые увидела призрак Лидии. Руки за спиной сцеплены так, что костяшки побелели.

Взгляд сквозь отражение, вглубь стекла, как будто пытаясь разглядеть того, кто придет сегодня вечером, разглядеть свое будущее. Ее лицо — маска спокойствия, но каждый мускул, каждая клетка напряжены до дрожи, до предсмертного озноба.

Сегодня я открою все двери. Выпущу всех демонов. И закроюсь за ними. Навеки. Или... откроюсь навстречу чему-то новому? Нет. Нельзя думать о «новом». Только о том, что должно случиться. Только о правде. Только о конце. Или о начале чего-то нового, великолепного.

Она медленно поднесла пальцы к зеркалу, слегка касаясь его. Отражение сделало то же самое. Пальцы почти встретились на холодной, непроницаемой поверхности стекла. Два мира, разделенные тонкой границей. Сегодня эта граница будет разрушена.



Лео застал Алису за странным, схожим с мистикой ритуалом. Она расставила на длинном столе шесть хрустальных бокалов разной формы. В каждый она налила из разных сосудов немного жидкости: в один — густое красное вино («кровь»), в другой — мутноватую, соленую воду («слезы»), в третий — темный, крепкий, горький алкоголь («яд»), в четвертый — игристое, пустое и шипучее («иллюзия»), в пятый — кристально чистую воду («ясность»), в шестой — ничего, оставляя его пустым («пустота», «тишина»).

— Что это? — его голос прозвучал глухо в утренней тишине.

— Напитки для моих... гостей. Для тех частей меня, что придут сегодня на пир. На свой последний ужин. Каждая выпьет свое. Каждая получит то, что заслужила.

Алиса взяла пустой бокал и посмотрела сквозь него на рассвет.

— Этот  мой. Для тишины. Которая наступит после. Когда все закончится. Когда все голоса умолкнут.

Лео молча подошел и взял бокал с чистой, прозрачной водой.

— А этот?

— Этот... возможно, для тебя. — она наконец повернулась к нему. — Если захочешь остаться. После. Когда останется только эта... ясность. Или ничего.



Раздался резкий, настойчивый, нетерпеливый стук в металлическую дверь. Стук, полный претензии и права входить без спроса.

Алиса медленно подошла к двери. Приложила ладонь к холодному, неподатливому металлу, как будто чувствуя того, кто за ней, ощущая его ненависть, его страх, его любопытство сквозь сталь.

— Алиса. Я знаю, что ты там. И ты знаешь, что я приду. Зачем оттягивать неизбежное? Открой. Давай посмотрим друг другу в глаза перед началом. Перед твоим... самоубийством. — из-за двери донесся бархатный, спокойный и полный яда голос Лидии.

Алиса закрыла глаза. Ее лоб коснулся холодной двери. Она искала силы, опоры.

— Ты придешь вечером. Как и все.

— Я пришла сейчас. Я понимаю истинную цену тому, что ты собираешься сделать. Открой, Алиса. Дай мне посмотреть на тебя. На твою... готовность.

Алиса медленно, против своей воли, отвела тяжелый, ржавый засов. Дверь со скрипом, с сопротивлением открылась.

На пороге стояла Лидия. В строгом, идеально сидящем черном костюме, лицо неразличимо с маской невозмутимости и превосходства. В руках — старая книга в кожаном переплете, как символ ее власти и знания. Лидия вошла, ее сущность медленно скользнула по лофту, по готовым платьям, по фотографиям Лео на стене, по бокалам на столе. Она пришла на выставку задолго до ее открытия, чтобы вынести свой вердикт без лишних свидетелей.

— Прекрасно. И ужасно. Ты действительно сделала это, — сказала она, оглядываясь. — Вывернула себя наизнанку и развесила на вешалках, как трофеи из шкур содранных зверей. Поздравляю. Ты достигла дна.

— Это не трофеи, — тихо ответила Алиса. — смотри на... акты исповеди. Добровольной искренности.

Лидия подошла к «Колючей Ветви», провела пальцем в перчатке по одному из шипов, не касаясь его, словно боясь запачкаться.

— Исповедь предполагает отпущение грехов, детка. Ты ждешь его от них? От тех, кто придет поглазеть на чужие терзания? В викторианские времена ходили смотреть на умалишенных в клетках. Ты думаешь, их аплодисменты станут твоим искуплением?

— Я не жду ничего, — ответила Алиса, глядя в пустоту перед собой.

Лидия подошла к столу с бокалами. Ее перчатка скользнула по краю того, что с темным алкоголем — «яд». Она взяла его, поднесла к свету.

— «Если бы можно было чувства продать, как вещи на грандиозном аукционе...» — она процитировала строчку из старого, забытого стихотворения. — Ты помнишь эти строки, Алиса? Ты превращаешь свою душу в лот. Выставляешь ее на всеобщее обозрение. И что ты получишь взамен? Аплодисменты? Слезы? Или... чек? Оправдание для своего саморазрушения?

— Это не продажа! — вырвалось у Алисы. — ценный дар и только! Жертва! Во имя чего-то большего!

Лидия поставила бокал на место с тихим, но отчетливым стуком, похожим на удар молотка судьи.

— Жертва требует алтаря и веры, детка. Искренней веры. У тебя же  подиум и зрители с коктейлями. Ты не приносишь жертву. Ты устраиваешь спектакль. И я пришла посмотреть, сможешь ли ты сама отличить одно от другого. Или твое безумие зашло уже слишком далеко.

Лидия повернулась и ушла, оставив после себя тяжелое, гнетущее молчание и запах дорогих, удушающих духов. Ее слова ядом медленно просачивались в душу Алисы, отравляя последние остатки уверенности.



После ухода Лидии Алиса стояла неподвижно, будто парализованная. Ее уверенность, строившаяся неделями, месяцами, дала глубокую трещину.

— Она права? — прошептала она. — Я просто устраиваю шоу? Спектакль для богатых снобов, которым приелись обычные развлечения? Я ничем не лучше их?

Лео подошел к ней.

— Алиса. Не слушай ее. Она есть часть той системы, которую ты ненавидишь. Та самая «Роскошь», от которой ты бежишь. Ее слова , как  оружие. Единственное, что у нее есть. Она боится, всем своим существом, твоей правды, потому что у нее самой ее нет и никогда не было.

— А если это не правда? — голос Алисы дрогнул. — Если это просто... хорошо поставленная ложь? Хорошо сыгранная, продающаяся боль? Если я сама себе не верю?

— Тогда зачем тебе это? — он указал на ее запястье, на свежие шрамы, на следы от игл и порезов. — Зачем настоящая кровь? Зачем настоящие слезы этих девушек? Зачем страх в их глазах, который нельзя подделать? Твоя правда обжигает им глаза.



Опять все будто сквозь сон. Алиса одна в своей гримерке, отгороженной части лофта. Она сидит перед зеркалом, но не смотрится в него. Перед ней разложены инструменты для грима, но она не прикасается к ним. Она слышит доносящиеся из зала звуки — голоса рабочих, устанавливающих оборудование, первые, пробные аккорды тестовой музыки, которая сегодня будет звучать как погребальная симфония.

Ее дыхание сбивается. Сердце колотится где-то в горле. Начинается паническая атака. Она обхватывает себя за плечи, пытаясь унять дрожь, но тремор только усиливается. Горло сжато спазмом, не дающим дышать. В ушах — звон.