Анатомия мотылька. Глава четвертая

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

 Шоу нагих душ и тишина после

Зал постепенно заполнялся. «Хор Остатков Роскоши» рассаживался на свои места, отведенные им в первом ряду. Их нарядные, кричащие костюмы и платья казались злой, неуместной пародией на то, что должно было вот-вот произойти на их глазах.

Лео занял свою позицию  в углу, с видом на подиум и на первый ряд зрителей. Его пальцы проверяли настройки камеры, привычным движением заряжая пленку. Готовность номер один к грандиозной летописи экзистенции.

Лидия села в центре первого ряда, как королева, пришедшая на казнь, чтобы лично удостовериться в смерти приговоренного.

Затем вошли модели. Они уже были в своих образах, но скрыты длинными, темными накидками. Их огромные глаза, подведенные и напуганные, были живым воплощением трепета перед бурей, которая должна была вот-вот обрушиться на них.

В зале погас свет. Наступила тишина, полная ожидания, напряженная, как струны.

Алиса стояла за кулисами, в полной, почти ослепляющей темноте. Она слышала гул зала, похожий на отдаленный рык голодного зверя, готовящегося к прыжку.

Перед ней виднелась узкая щель в кулисах, через которую виден край подиума и первый ряд зрителей, затылок Лидии, ее идеальная прическа, камера Лео, направленная на сцену, как дуло. Она видела темные фигуры моделей, ждущих своего часа.

И сделала шаг из темноты навстречу ослепительному свету софитов и голодным взглядам зрителей.

Она вышла на подиум  жрицей,  для совершения обряда. Бледное, ненакрашенное лицо. Взгляд, направленный поверх голов зрителей, в некую точку вечности, в никуда.

Гул зала стих, сменившись напряженной, давящей тишиной. Сотни глаз, как бинокли, впивались в нее, пытаясь разгадать, понять, оценить.

— Добро пожаловать. Вы пришли на показ моды. — Она медленно поворачивалась, встречаясь взглядом то с одним, то с другим зрителем в первых рядах. Ее взгляд — обвинение и приглашение одновременно. Вызов. — Здесь есть только правда. Голая, неудобная, уродливая и... единственно настоящая. Каждое платье, которое вы сейчас увидите, сшито не из ткани. Оно сшито из меня. Из моих шрамов, моих слез, страхов, демонов. Это  анатомия души... возможно, и вашей.

Она отступила в тень, оставляя зал в ошеломленном, шокированном молчании. На секунду показалось, что шоу провалилось, что публика не готова. Но вот раздался первый, пронзительный, нервный аккорд музыки  редким криком, рождающимся в горле и на подиум вышла первая модель...



Модель 1: «Редкий образ»

Девушка-кукла в платье из перьев и страз. На лице  застывшая, восковая маска. Походка механическая, отточенная до абсурда, до роботичности. Манекен, ожившая витрина.

Отрывки стиха заполнили фон:

Не дрогнул ни один мускул...
Глаза закрыты... люстра сияет...
У сломанного корыта...
Сцены из слепков воли...
Это часть фэшн-лука...
С помощью кружев...
Это душа нагая...
Чудно и самобытно...
Было бы всё вульгарно...
Если б не грациозность...
Ведь это... редкий... ОБРАЗ...

Она замерла в конце подиума в неестественной, вычурной, весьма сюрреалистичной позе. Зал взорвался аплодисментами, но это были аплодисменты непонимания, аплодисменты красивой обертке, скрывающей пустоту. Они аплодировали красоте формы, не видя, не желая видеть внутреннего, ужасающего опустошением содержания. Алиса в тени сжимала кулаки, до умопомрачения абстрагируясь от нахлынувшего переполоха .



Модель 2: «Эффект Мотылька»

Ирина двигалась робко, ее огромные, сломанные крылья из тюля казались непосильной ношей, камнем, который она была обречена нести.

Может, это и лучшее, что со мной было...
Это случается только однажды...
Я встретил её в неизвестных широтах...
божеством на ступеньках...
С глазами из жажды и теплого света...
До неё дотянуться рукой...
Тонкость хрупких просветов в чешуйках крыла...
Никогда не посыплется бледной пыльцой...

В кульминации, на словах «никогда не посыплется», она сделала порывистое, отчаянное движение, пытаясь «взлететь», вырваться, освободиться.

Раздался сухой, трескучий, окончательный звук. Каркас крыла не выдержал. Проволока сломалась с щелчком. Тюль с громким, шелестящим, похожим на вздох звуком оборвалась и упала на подиум, как мертвая птица... рухнувшая надежда.

Ирина замерла в ужасе, с обломком крыла на плече, готовая расплакаться, готовая исчезнуть. Настоящая, живая трагедия, происходящая здесь и сейчас.

В зале — вздох ужаса, недоумения. Кто-то вскрикнул. Кто-то засмеялся  нервно и неуверенно.

Алиса, как раненое животное, защищающее своего детеныша, выбежала на подиум, прикрывая Ирину собой от взглядов, от смеха и аплодисментов.

— Всё в порядке! Это... часть шоу! — кричала она в зал, но ее голос срывался. — Хрупкость... она ведь всегда обречена! Такова правда!

Вот она— правда, прорвавшаяся сквозь искусство, сквозь замысел, сквозь все барьеры. Правда жизни.



Шок в зале достиг апогея. Атмосфера накалилась до предела.

Модель 3: «КОЛЬЦО»

Ксения вышла в свадебном платье, белом и воздушном, но разорванном в клочья. Из разрезов торчали алые, как артерии, нити. В руках она сжимала огромное, бутафорское, но оттого не менее тяжелое кольцо.

И стала другою, сбросила темную шаль...
В душу взглянула, словно в хрустальный шар...
Она в платице свадебном... радостна и весела...
Идет, словно по подлуну... Сжато кольцо в руках...
И в слезах повторяет: «хочется снова жить»...
Выброси это кольцо и забудь, что сказала «да»...

В финале, на последних словах, с лицом, искаженным болью и яростью, она с дикой силой сорвала воображаемое кольцо с пальца и швырнула его в зал, в лицо всем тем, кто когда-то заключал с ней сделки под видом любви. Бутафорское кольцо упало и покатилось по полу... прямо к ногам Лидии.

Лидия медленно, не спуская холодных глаз с Алисы, стоящей в тени, наклонилась. Она подняла кольцо, рассмотрела его, затем с театральным, демонстративным жестом сымитировала его примерку на палец. Жест кричал без слов: «Я владею твоей болью. Я владею твоим прошлым  и тобой тоже! Всё это  лишь товар, и я его потребитель».



Далее следовала чередой кошмарная, гипнотическая красота.

Модель 4: «БРОШЬ»

Холодная, неприступная, она сорвала с себя сверкающую, ядовитую брошь-уроборос и бросила ее к ногам Лидии. Та подняла ее, прикалывая к своему платью рядом с кольцом. Жест: «Я забираю твою сущность, твою защиту. Ты  ничто без этого».



Модель 5: «ЦВЕТЫ ИЛЛЮЗИИ»

К концу выхода с нее осыпались все искусственные, яркие цветы, оставляя ее почти голой, стоящей в куче яркого, бесполезного мусора. Ее улыбка превратилась в гримасу стыда и опустошения. Иллюзия была разрушена, обнажив наготу и пустоту.

Аплодисменты стихали, становились редкими, недоуменными. Зал замер в конфузе и шоке. Это уже не вписывалось в ранг развлечений. Скорее это было нападение на их комфорт и представления о прекрасном.



Модель 6: «КОЛЮЧАЯ ВЕТВЬ»

Последней вышла Светлана. Ее платье из металла и шипов. Доспехи бойца.В ее походке читался вызов всему миру. В ней горела та самая ярость, что рождается из пережитого унижения.

Не в угоду себе из терний разлук...
Я сплетаю колючую ветвь...
Хоть и скрыта она, как корона в сундук...
Всё равно  оголённый нерв...
Панацеей моей остаётся игра...
Одинок, я спокоен и прост...
На, корону такую на память возьми...
В ней ты ближе мне, чем была...

Она прошла, не обращая внимания на то, что шипы царапают ее кожу. Капли крови алели на металле, как рубины. Это было ее силой, правдой и заявлением: «Я жива. Я чувствую. Я существую, несмотря ни на что».

Часть зала, самая чуткая, та, что пришла не за зрелищем, а за чем-то настоящим, начала хлопать — от потрясения, от катарсиса, от узнавания. Другая часть, во главе с Лидией, сидела в гробовом, возмущенном молчании. Их лица выражали упрек в безвкусице и полное неприятие. Им было страшно и неприятно. Их мир рушился.



ФИНАЛ

Все шесть моделей вышли на подиум. Картина насытилась сюрреалистичной и пронзительной до слез атмосферой: сломанная бабочка, невеста с разбитым сердцем, женщина-боец в колючей броне, обнаженная иллюзия, пустая кукла и холодная аристократка. Весь спектр человеческих ипостасей, вывернутый наружу.

Алиса вышла к ним. Она смотрела на зал. На маски. На Лидию, сжимающую в руках ее «кольцо» и «брошь».

— Вот она. Моя коллекция. — Она сделала паузу, давая словам достичь цели. — Вся моя... СУТЬ. А теперь... ваша очередь. Что вы видите? Красивые платья? Или... себя? Свои страхи? Свои маски? «Остатки роскоши»? Несбывшиеся мечты? Сломанные крылья?

Она повернулась и посмотрела в огромное, наклонное зеркало, установленное в конце подиума. Ее отражение множилось, сливалось с отражениями зрителей, с искаженными, прекрасными и ужасными лицами моделей. Стиралась грань между сценой и залом, между правдой и ложью, между переживаниями и зрелищем, между актером и зрителем. Они все были в этом вместе. В одном кошмаре. В одной правде.



Поднялся оглушительный, разноголосый гул. Аплодисменты, переходящие в свист и возмущенные крики. Шум толпы, не знающей, как реагировать на то, что только что произошло. Кто-то кричал «Браво!», кто-то — «Возмутительно!». Свет медленно возвращался. На подиуме никого не было. Модели и Алиса ушли.

Зрители начали вставать, возбужденно, яростно обсуждая увиденное. Лица некоторых покраснели, другие стали чуть бледнее, жесты резкие. Кто-то штурмовал выход, хватая пальто, кто-то, наоборот, застыл на месте в ступоре, не в силах сдвинуться с места.



За кулисами, в гримерке, царила странная, опустошенная тишина. Модели, сняв свои костюмы, сидели на стульях, на полу. Некоторые тихо плакали, другие смеялись — истерически, с облегчением, с непонятной эйфорией. Они сжимали руки друг другу, обнимались и больше не были аватарами страданий. Они прошли через катарсис, через очищение огнем накопившихся чувств и обрели свободу.

Алиса сидела в углу, наедине с собой. Она сняла и свою «маску».

Тишину гримерки нарушил резкий, отрывистый стук в дверь.

Все замерли. Модели перестали плакать и смеяться.

Алиса медленно подняла голову. Она знала, кто пришел. Она чувствовала их присутствие сквозь стальную дверь. Такое холодное, давящее, неумолимое.

— Они пришли, — тихо сказала она. — Забрать свои трофеи. Или то, что от меня осталось.

Лео встал, его лицо стало решительным, твердым. Он протянул ей руку.

— Встань. Пойдем. Закончим дело. Вместе.



Зал после показа был похож на утро после маскарада. Повсюду валялись обрывки тюля, осыпавшиеся цветы, осколки броши.  Зеркало «видело» пустоту и следы недавнего хаоса.

Перед ним, как три парки, три судьи, стояли Лидия, Хлоя и Элеонора. Они материализовались из теней ее сознания, обрели плоть в полумраке опустевшего зала.

Хлоя — воплощение холодного, бездушного перфекционизма, в безупречном строгом платье, с лицом- маской презрения и брезгливости.

Элеонора — вечная, утонченная жертва, в развевающихся серых, полупрозрачных тканях, ее глаза полны тоски и молчаливого упрека.

Лидия — как всегда, невозмутима, наблюдательница и верховный судья, держащая в руках «кольцо» и «брошь» — символы своей власти над муками Алисы.

Алиса и Лео вышли из-за кулис. Она отпустила его руку и сделала несколько шагов вперед, чтобы встретиться с ними лицом к лицу.

Хлоя заговорила первой.

— Ты проиграла, Алиса. Ты показала свою слабость. Свою неряшливую, сырую, неприкрытую печаль. Ты позволила им увидеть твою наготу. Твою неидеальность. Теперь тебя никогда не воспримут всерьез. Ты уничтожила себя как художника. Позор для самого понятия «искусство». Искусство должно возвышать, а не ковыряться в грязи.

Элеонора вступила, ее голос, казался шепотом с кладбища:

— И снова упала. Как Орфей, ты оглянулась на свою боль, позволила ей поглотить тебя, затянуть в прошлое. И теперь снова одна. Стала камнем... холодным и бесчувственным, чтобы больше никогда не чувствовать. Думала, что станешь свободной, а стала еще более одинокой, чем была. Никто не поймет тебя теперь. Никто не подойдет близко.

Лидия заключила, с интонацией финального приговора:

— Ты продала свои чувства, Алиса. «Если бы можно было чувства продать, как вещи...» Ты выставила свою душу на всеобщее обозрение, превратила ее в спектакль, в аттракцион. И что теперь? «Остатки роскоши»? Опустошение? Минутный восторг толпы, который испарится к утру, оставив тебя одну с твоими демонами? Ты не исцелилась, а просто... истощила себя. Довела до конца собственное уничтожение.

Алиса молча выслушала все их обвинения. На ее лице не было боли. Не было защиты. Оставалось лишь усталое, безграничное понимание. Понимание того, кем они были для нее. И кем они были на самом деле.

Медленно она повернулась и подошла к огромному зеркалу.

— Вы правы, — сказала она тихо, глядя на свое отражение. — Все правы. Я  слабая, сломанная, продаю свои чувства с остатками роскоши. Но знаете что? Это  моя слабость, моя боль, моя роскошь, мое право! Я не хочу быть идеальной, как ты, Хлоя. Не хочу быть призраком, как ты, Лидия. Не хочу быть вечной жертвой, как ты, Элеонора.

— Я хочу быть... живой. — это слово повисло в воздухе, наполненное силой.

— Я  не фарфор. Я трещина, по которой прошла молния и оставила свой след... И я умею ценить... то, что бесценно... что нельзя сфотографировать, но можно вдохнуть, как воздух после грозы...

Ее осанка выпрямилась.

— Вы  часть меня. Мои страхи. Мои сомнения. Мои несбывшиеся идеалы. Вы были моими защитниками и моими пленниками. Но сегодня... я вас увидела, разоблачила и победила. И теперь... я вас отпускаю.

Слова «я вас отпускаю» прозвучали как заклинание и акт высшей воли. Они повисли в воздухе, наполненные такой силой, что, казалось, дрогнули стены.

Лидия, Хлоя и Элеонора начали меняться. Их четкие, ядовитые силуэты стали прозрачными, невесомыми, как дым. Они таяли, растворялись в воздухе, как тени при восходе солнца и кошмары при пробуждении.

Хлоя: — Ты победила. На этот раз... (ее голос терялся эхом)

Элеонора: — Сквозь тернии... к тишине... (ее шепот сливался с тишиной)

Лидия: — Когда любовь узнаешь в лицо... (ее фраза оборвалась, не законченная)

Они полностью растворились, не оставив после себя ничего. Ничего, кроме ощущения освобождения, легкости и той самой тишины, о которой говорила Алиса.



Алиса и Лео вышли через черный ход на пустынную, еще спящую улицу. Ночь закончилась. Небо на восходе разгоралось нежно-золотистым, румяным светом, обещающим ясный день.

Шаги гулко отдавались в утренней тишине, нарушаемой лишь редким чириканьем проснувшихся воробьев. Они шли мимо спящих домов с зашторенными окнами, парков, утонувших в зелени корон деревьев, мимо всего обычного, настоящего, что составляло ткань нормальной жизни, жизни вне кошмара и славы.

Алиса остановилась, подняла лицо к небу. Первые, еще косые лучи солнца коснулись ее кожи, согревая ее. Она закрыла глаза, вдыхая полной грудью свежий, прохладный, пахнущий влажным асфальтом и свежестью воздух. На ее губах играла та самая легкая, настоящая, невымученная улыбка.

— После омутов темных и алой зари... жажда внутри раскрыть в себе что-то светлое... радости россыпь, блесточки конфетти... чтобы взглянуть по-новому на Вселенную... — она прошептала строчки, которые когда-то казались ей недостижимой мечтой.



 ЭПИЛОГ

 Тишина

Прошло несколько месяцев.

Новая мастерская. Она была меньше предыдущей, светлой, с большими панорамными окнами, выходящими в зеленый, уютный двор, где летали голуби и рос старый, разлапистый клен. Повсюду  уютный, осмысленный порядок. На стенах — несколько самых важных, выстраданных фотографий Лео с того показа. Бесценные свидетельства эмпирического опыта.

Алиса стояла за большим, деревянным, потрепанным, но добротным столом. Перед ней были разложены четкие выкройки и образцы тканей — мягкий, дышащий хлопок, струящийся, ласкающий кожу лен, уютная, теплая шерсть.

Она проводила рукой по куску кремового, неотбеленного хлопка, ее прикосновение было нежным и благоговейным.

К Алисе пришла гостья — Ирина, бывшая «Эффект Мотылька».

— Я хотела спросить, — начала она, немного нервничая. — Вы не могли бы... научить... шить? Для себя. Чтобы платье сидело удобно. Чтобы в нем хорошо себя чувствовать.

— Конечно, Ирина. Приходи. У меня как раз есть лишние выкройки. И много ткани.



Алиса заканчивала свое новое платье. Оно действительно было простым. Платье-рубашка свободного кроя из того самого кремового хлопка, с широкими, удобными рукавами и мягким, струящимся силуэтом, подчеркивающим естественность, а не конструкцию. Никаких украшений. Только безупречный, продуманный крой и приятная коже ткань.

Она надела его и подошла к зеркалу в своей новой спальне. Посмотрела на свое отражение.

Она повернулась к Лео, который наблюдал за ней, снимая на пленочную камеру для памяти.

— Ну как?

— Идеально.

И в этом ответе, вместе с отложенной камерой, заключилась целая вселенная обретенного покоя и счастья быть, а не импровизировать и подстраиваться.

— Знаешь, я думала, что после того шоу во мне ничего не останется. Что я опустошу себя до дна, как бутылку, и выброшу, — сказала она, не глядя на него. — Я опустошила. Выпила все до последней капли. Вывернулась. И знаешь, что я обнаружила на дне? — ...Тишину. Глубокую, чистую, как горное озеро. И в этой тишине наконец-то стало слышно... себя.

Она взяла его руку. Ее пальцы теперь были теплыми, живыми. На них остались тонкие шрамы.

— Спасибо. За то, что остался. Чтобы услышать это. Чтобы увидеть всю гармонию сквозь туман неизвестности.



Чуть позже Алиса приняла неожиданного гостя — Светлану, бывшую «Колючую Ветвь». Та стояла на пороге новой мастерской, выдавая в себе неуверенность. Ее руки были без перчаток, шрам на предплечье открыт.

— Я уезжаю в другой город. Нашла работу инженером. По специальности. — Она показала свою руку со шрамом. — Перестала его прятать. Спасибо вам за это. Вы... вы показали мне, что я сильнее, чем я думала.

Алиса обняла ее на прощание.



Лео принес готовые, отпечатанные вручную фотографии. Он развешивал их на светлой стене в гостиной. Новые, наполненные светом: Алиса, смеющаяся за завтраком, с размазанным по щеке вареньем; Алиса, сосредоточенно шьющая свое нежное кремовое платье, с солнечным зайчиком на руке; Алиса в этом платье на фоне большого окна, оглянувшаяся на двор, ее фигура насытилась воплощением покоя.

Он повесил последнюю — ту, которую она сделала сама, его «Зенитом», в гримерке перед показом. На снимке — ее лицо, полное страха, решимости, боли и последней надежды. Последний снимок «старой» Алисы рядом с новыми. И ей вдруг стало немного не по себе от того, что он лишь единственный в своем экземпляре...

Но это было правильное, легкое беспокойство. Беспокойство живого человека, у которого есть прошлое, но есть и будущее.



За окном новой мастерской садилось солнце, окрашивая комнату в теплые, медовые тона. Алиса сидела за столом с чистыми листами бумаги и карандашом в руке. Лео стоял у окна, наблюдая за закатом.

— О чем думаешь? — спросил он, не оборачиваясь.

— О том, что самое сложное… не вывернуть себя наизнанку перед толпой. Самое сложное… остаться собой, когда толпа расходится. И не бояться этой тишины.

Она взяла карандаш и начала рисовать. Простой, летящий силуэт. Платье для женщины, которая научилась дышать.

Лео улыбнулся и поднял камеру.

Щелчок.

Звук затвора прозвучал не как выстрел, а как утверждение жизни.