Неопалимый

Поместье Ильенхоф стояло на отрогах сизых гор, там, где влажные ветра, поднимаясь от долин, застревали в густых кронах реликтовых сосен. Серджо жил здесь седьмую осень, добровольно затворив себя в усадьбе, каменные ступени которой давно поросли влажным зеленым мхом. Он почти не спускался к людям, предпочитая общество старых фолиантов и терпкого бургундского, которое ему исправно доставляли с юга.
В тот вечер к нему пожаловал гость. Оливер, его давний товарищ по университету, человек язвительного ума и бледного изможденного лица, прибыл в промокшем плаще. Они сидели в гостиной, освещенной лишь камином, и пили темное вино.
— Ты все еще измеряешь свою жизнь верстами, Серджо? — произнес Оливер, вращая в пальцах тонкую ножку бокала. Его голос звучал сухо, но в этой сухости таилась странная, почти родственная теплота. — Ты тоскуешь по столице, по ее площадям, по оставленной там женщине, чье имя ты даже не произносишь. Но рассуди сам: вся эта геометрия, все эти лиги и мили, отделяющие нас от прошлого или от желаемого — лишь дефект нашего восприятия.
Серджо молча смотрел на огонь. Оливер продолжил, чуть улыбнувшись:
— Доказано, и доказано неопровержимо, что протяженности не существует вне нашего познающего аппарата. Вся эта тоска по дальним берегам, боль разлуки — лишь оптический обман сознания, не способного вместить единство сущего. По сути, чтобы избавиться от бремени расстояний, человечеству были даны лишь два пути. Один из них указал нам бледный северный мыслитель, доказавший абсолютную иллюзорность физических величин, а второй путь открыл тот древний мореплаватель, что пережил великий потоп.
— И в чем же заключался его путь? — нехотя спросил Серджо, хотя уже знал ответ.
— Он высадился на сушу, посадил виноградник, выпил плод своих трудов и уснул крепким сном, — Оливер допил вино и поставил бокал на стол. — Либо чистая абстракция, снимающая оковы материи, либо спасительное беспамятство. Третьего не дано, друг мой.
Серджо не стал спорить. Его беспамятство длилось уже семь лет. Он жил в летаргии, в сонном оцепенении, прячась от собственного прошлого. Когда-то, в пору бурной молодости, в охваченной имперской лихорадкой столице, он совершил непоправимое. Тогда новый Правитель, возомнивший себя властелином не только земель, но и самого духа человеческого, повелел воздвигнуть на главной площади колоссального истукана. Это было чудовищное изваяние из потемневшей бронзы и гранита — с тяжелым бычьим челом и змеиным хребтом. Правитель согнал туда тысячи людей; оркестры гремели медью, певчие истошно выводили хвалебные гимны этому рукотворному подавителю воли. Серджо, не выдержав этого массового исступления, в припадке яростного негодования ударил офицера гвардии, принуждавшего толпу опускаться на колени. Схватки было не избежать, но в суматохе Серджо удалось скрыться. Он бежал, преследуемый криками толпы и лязгом оружия, бежал прочь от размалеванных площадей, пока не укрылся здесь, среди равнодушных гор.
С тех пор он жил как изгнанник, стыдясь не столько своего поступка, сколько своего бегства, своей неспособности изменить ход вещей.
— Пойдем пройдемся, — вдруг предложил Серджо, поднимаясь из кресла. Воздух в комнате казался ему слишком душным.
Они вышли на террасу, а затем спустились в ущелье, по которому вилась узкая тропа. Ночь была безветренной. Небо заволокли тяжелые, набухшие влагой тучи, скрывшие звезды.
— Смотри, — Оливер указал тростью вверх. — Облака кажутся непроницаемой толщей. Но если присмотреться, края их серебрятся. За этой темной завесой стоит полная луна. Ее лучи пробиваются сквозь сырую мглу, они не уничтожены, они просто скрыты. Скрытая сила всегда могущественнее того, что выставлено напоказ.
Они углублялись в ущелье. Воздух становился прохладнее, пахло влажным папоротником и хвоей. И тут, за поворотом тропы, в гуще диких рододендронов, Серджо остановился.
Впереди, среди сырых камней, происходило нечто, не поддающееся привычной логике вещей. Один из раскидистых кустов был окутан странным мерцающим сиянием. Это походило на пляшущее золотисто-шафрановое зарево, какое бывает от сильного пламени, но источника огня не было. Сияние струилось по ветвям, переливалось на глянцевых листьях, обволакивая их горячим сухим дыханием. Серджо медленно подошел ближе и протянул руку. От куста исходил отчетливый жар. Однако ни один лист не свернулся, ни одна ветка не почернела. Растение жило в этом обжигающем ореоле, дышало им, оставаясь невредимым в самом центре огненной стихии.
Серджо завороженно смотрел на это явление. В его груди, долгие годы скованной ледяным сном, вдруг что-то дрогнуло. Он вдруг отчетливо, с пронзительной ясностью осознал непреложную истину: то, что истинно живо, не может быть уничтожено внешним жаром или гневом. Оно способно пребывать в самом центре разрушения, не теряя своей сути.
В этот момент погода резко переменилась. Как это часто бывает в высоких горах, с северных перевалов внезапно свалился поток ледяного воздуха. Тучи, еще недавно медленно плывшие над ними, разорвались, обрушив на ущелье жесткий секущий град, смешанный с ледяным дождем. Температура стремительно падала. Капли воды быстро замерзали, покрывая камни, ветви и землю стеклянной коркой льда.
Оливер плотнее запахнул плащ, поеживаясь от пронизывающего холода. Но Серджо стоял неподвижно. Его разум, повинуясь тому самому отрицанию расстояний, о котором говорил его друг, вдруг совершил непостижимый скачок. Пространство схлопнулось. Он оказался там, в далекой столице, на той самой площади.
Он увидел ее не в блеске имперских торжеств, а в плену такой же внезапной, сокрушительной стихии. Он видел, как небеса над городом раскололись, обрушив на площади бураны и град. Великий бронзовый истукан, символ незыблемой власти, покрывался толстым панцирем льда. Лед забирался в сочленения металла, расширялся, кроша базальтовое основание. Истукан, тяжелый и страшный, не выдержал натиска безразличной природы. Серджо внутренним взором наблюдал, как колосс накренился, издал долгий, скрежещущий стон и рухнул, разлетевшись на бесформенные куски, которые тут же заносило снегом.
А люди, еще вчера в ужасе преклонявшие колени, разбегались в смятении. И среди них, потеряв свою семиярусную корону, скользя по обледенелой брусчатке, брел сам Правитель. Теперь он был неотличим от самых жалких оборванцев. Он пытался кутаться в расшитые золотом одежды, но они лишь тяжелели от льда. Он брел прочь из города, туда, где на полях, среди замерзших стад, жались к кострам обычные пастухи. Владыка, возомнивший себя богом, искал у них тепла, став просто дрожащим существом из плоти и крови.
Ветер в ущелье выл, обрывая сухие листья. Серджо моргнул, возвращаясь в реальность. Сияние вокруг рододендрона исчезло, скрытое потоками ледяного дождя, но куст стоял живой, гибкий, покачиваясь под порывами ветра.
— Нам пора возвращаться, — крикнул Оливер сквозь шум непогоды. — Иначе мы превратимся в ледяные статуи!
Они двинулись обратно к усадьбе. Ступени Ильенхофа уже покрылись тонким слоем льда, скользкого и опасного. Войдя в теплую прихожую, Серджо помог Оливеру снять отяжелевший плащ.
Они вернулись в гостиную. Камин все еще горел, бросая на стены подвижные отблески. Оливер подошел к огню, протягивая к нему озябшие руки.
— Забавная вещь — климат, — пробормотал он, глядя на пламя. — Он напоминает нам о том, что любые наши попытки установить свой порядок — ничто перед дыханием атмосферы.
Серджо налил себе вина, но пить не стал. Он смотрел в окно, за которым бушевала ледяная буря. Расстояния больше не имели над ним власти. Разлука утратила свою пугающую плотность. Там, за сотни лиг отсюда, ледяной панцирь сковал обломки чужой гордыни, а здесь, в его собственной груди, что-то продолжало гореть ровным сухим жаром, не сжигая, а согревая.
Он повернулся к Оливеру.
— Знаешь, — сказал Серджо — я думаю, мы завтра отправимся в путь.
Оливер вопросительно поднял брови, оторвав взгляд от камина.
— В столицу? — спросил он с легкой, едва заметной усмешкой.
— В столицу, — кивнул Серджо. — Нужно посмотреть, как тает лед. И, быть может, встретить тех, кто не замерз в этой долгой зиме.
Он поставил нетронутый бокал на стол. За окном выл ветер, но Серджо точно знал, что за тяжелой толщей облаков, никем не видимая, плывет в лазури светлая и безмятежная луна.