Сплюснутые

Обычай слепо подвергать гонениям все необычное прослеживается у представителей всех Размерностей. Эдвин Эбботт


***
Морозное утро напоминало мазню Клода Моне «Восходящее солнце» — всё в дымке, размытость контуров, розовые пятна на голубом. Я ехал по Тверской, в голове зудела одна мысль: на летучку успеть. Хряпс — затор мертвый. Пришлось срезать по тротуарам и дворам, где пенсионерские стада несли наличку в какой-то очередной «бессрочный облигационный ё-заём». Финансистам ведь тоже не чужд импрессионизм. Если в мозгах у населения дымка, то почему бы не втюхать размытые обязательства?

Боюсь, парочку несунов у сберкассы я всё же сплющил — на капоте остались характерные царапины. Мигалки нам не полагались. Службе дезинсекции тюремных камер выдавали аж двух цветов, отделу утилизации архивов тоже выделили, но синие. Социальным биологам — шиш на постном масле. Будто мы лохи педальные, а не опора режима.

Вбегаю в зал — наши сидят с бледными физиономиями. Шеф опять устроил дешевый театр: залип в кресле, как мисс Марпл, ножки укутал пледом, вяжет носки. Тишина какая-то душная. Я пристроился с краешка стола, но дерматин предательски скрипнул. Все рыла мигом повернулись в мою сторону, как на шарнирах.

— Геннадий, душа моя! — ласково вскинулся патрон. — Заждались мы тебя, брат наш. Видишь, носочки вяжу. Ангорская шерсть, первый сорт. Согреет ступни даже покойнику.

На что он намекал? Кого уже списали в утиль? Поджилки затряслись, но я вовремя вспомнил, что по департаментам собирали гуманитарку для нищих провинций. Кажись, пронесло. Глазки шефа зажглись такой чистой христианской искоркой, что подмывало упасть на колени и покаяться.

— Евсей Казимирович, сами знаете, пробки…
— Ладно, забей, Гена. Скажи лучше, как биолог чиновнику: тебе по малолетству доводилось бросать дрожжи в деревенский сортир?

Вот всегда он так — умеет вынести мозг одним неожиданным вопросом.

— Э-э… не припомню...
— Чисто ради опыта, голубчик. Знатно субстанция бурлит! Вот и сейчас, — он покосился на пухлую папку с донесениями, — мощные бульканья пошли по регионам. Есть мнение, что хотят опорочить концепцию суверенного рыбнадзора… Тьфу, при чем тут рыбнадзор? Это я твою прошлую экспедицию вспомнил, Гена. Как ты жаберных мутантов на чистую воду вывел.
— Рад стараться, Евсей Казимирович! — чеканю я, пока уши горят от стыда.
— Правда, пришлось потом зачищать хвосты… силами моторизованной дивизии…

Сотрудники при этих словах дружно заржали как кони. Обожает наша контора такой невзрачный силовой юморок.

— Смеяться рано! — Шеф задрал указательный палец к потолку, и его котлы сверкнули бриллиантами лимонов на семь китайских юаней. Вся кодла мигом хлеборезки захлопнула. Зал окаменел.
— Мглов-Неплюевский… Слышал о таком месте? Городишко задрипанный, а население позорно мутирует. Спрашивается, какого рожна мы тратим триллионы на развитие провинции? Короче, наблюдается синдром compressionis corporalis. Уплощаться мерзавцы вздумали, прикинь! — сорвался на визг патрон.
— В смысле? — я конкретно зависаю от медицинских терминов.
— В прямом! — гремит шеф и барабанит пальцами по сукну. — Наглая дискредитация трехмерной реальности! Дескать, государству нужны не живые люди, а физические лица — плоские, как гербарий, чисто ради удобства подшивки к отчетности. Обнаглели, хамы! Приказываю прекратить раздувать этот двухмерный хайп!
— Слушаюсь!
— Билет на завтра. Соберешь биоматериал, сделаешь замеры. Но умоляю, братец: в разборки местных элит не суйся. Там две доминирующие самки город поделить не могут, форменная эпидемия бабьего бешенства. Эти рептилии порвут тебя на горчичники и не поморщатся.

Шеф прискорбно вздохнул и снова взялся за прерванное вязание.

— Береги себя, родной, — тихо добавил он, устремляя взор в потолок. — Меркурий сейчас в дурном настроении, под пагубным влиянием Плеяд… Я буду за тебя молиться, Геннадий.


***

В купе первого класса я почувствовал себя как барсук на зимовке. Забился на верхнюю полку и давай коньяк глушить. Ох, уж эти мне дальние командировочки! От тоски достал папку с материалами по делу.

Бюрократическую справку о городе читать не хотелось. Ну что там могли написать? Что центральный коллектор нуждается в капремонте по постановлению от 1937 года? Так это ежу понятно, у нас везде так. Коммунальщики какого-нибудь Мглова — они ведь тоже импрессионисты в душе. Насмотрятся на полотна Эдгара Дега, возьмут за образец, скажем, «Танцовщиц». Опять-таки дымка, а в ней тетки вроде как по пояс в чем-то мутном и коричневом увязли… и грубая структура холста просвечивает. Художник называл это «эффектом выдержки времени». Вот в городе и устраивают на улицах эту «выдержку» в виде дырявых труб и живописно размытых грунтовыми водами фекалий.

Хотя отдельные жалобы населения выглядели весьма забавно, прямо крик ущемленной души:

«Прошу признать жилище аварийным. Хотите верьте, хотите нет, но жилплощадь нарушает закон Гука и другие постановления правительства — она, сволочь, неуклонно сжимается. После работы бегаю по комнате с лазерной рулеткой как бобик. Всякий раз выходит, что стены придвинулись друг к другу сантиметров на десять. Спрашивается, по какому праву? Двуспальная кровать, что мы с женой приобрели на свадьбу, теперь тупо не влезает в спальню. Пришлось поставить на бок. Одеяло, прикиньте, сползает, тут уж не до сна. А что будет с демографией? Всякий акт деторождения идет коту под хвост. Чую, что на честную фамилию Плоскогубцевых скоро ляжет пятно недоверия…»

Железная дорога конкретно забила на принцип «тише едешь — дальше будешь». Оборвалась посреди тайги. От тупиковой станции летали дряхлые этажерки У-2. Их в народе прозвали «философские кукурузники». Летит такой экспонат медленно, как дохлая курица, но моргалы на ледяном ветру продувает так, что от слез варежки делаются мокрые. Защитных очков пассажирам не выдают. Прямо спиричуал-трип в героическое прошлое. Для полного реала не хватает разве что зениток снизу. Тулупчик оверсайз не спасал, благо пилот угостил водярой с резким душком скипидара.

Слезящиеся глаза гарантируют идеальный «эффект Ренуара». Известно ведь, что Ренуар на склоне лет страдал ревматизмом, пальцы его дрожали, кисть фиксировали бинтами. В итоге глянешь на его полотна «красного периода» — сплошное вибрирующее, расплывчатое марево. Таков же и Мглов-Неплюевский с высоты птичьего полета. То тайга зелеными пятнами в снегу, то торфяники чернеют.

Ближе к городу открылось поле, густо утыканное холмиками красной глины. Могилки выкопали, но пока они были пустые. Пилот втирал, что этот троллинг задуман специально для западных спутников разведки. Пусть думают, что смертность зашкаливает, а на самом-то деле, благодаря неусыпной заботе властей, рождаемость прет как танк.

На заснеженном аэродроме меня ждала рыхлая бабенция с анемичной мордой — Люся Штык из НИИ «Периода полураспада», что изучал упадок постиндустриального общества. Оказалось, у нее натуральный отходняк после родов: пятеро сорванцов уже чалились по интернатам на попечении мясного комбината. Мотивация — зверски выгодная программа по материнству.

— Смотри-ка, — Люся с гордостью кивнула на небо, — вон он, наш мясной гигант!

И правда, над городом, среди облаков, чернела разбухшая железобетонная туша комбината им. Бонч-Бруевича. Словно паукообразный броненосец на пяти кривых, тонких ногах. На боку этой архитектурной фантазии красовался гигантский баннер: «Сила в мясе!».

Механизмы погрузочных ковшей проржавели и издавали утробный рев, как краны в больших портах. Из стального брюха заднего отсека сочащейся бурой массой вытекали избытки государственного фарша «Иванушка». Кучка бдительных старух с сумками-колясками резво суетилась внизу. Проворно орудуя саперными лопатками, они паковали сырье вперемешку с грязным снегом в целлофан и тащили этот сочный крафт на местный рынок.

— Полгорода там корячится в три смены, — пояснила Люся. — Кадров всегда не хватает, у комбината политика открытых дверей. Любого, кто на проходную придет, пристроят. Конечно, от хорошей жизни туда не идут: кто в казино под ноль продулся, кто денатуратом печень подорвал, кому просто жизнь обрыдла.


***

Центральную часть города украшали элитные новостройки, каковые курировал консорциум некоего г-на Свидригайло. Именно в них и зафиксировали аномальное сжатие стен. К счастью, Люся обитала на глухой окраине, в бревенчатом бараке.

— Дом, милый дом, — чисто по-родственному осклабилась хозяйка. — Не отель «Балчуг», конечно, зато стены на мозг не давят.

Угольная печь в углу вздыхала так надсадно, будто втихаря майнила крипту для арабов. Сизый дымок ласково щипал ноздри. Мы притулились у шаткого стола, и Люся плеснула в мою чашку чифир цвета гудрона.

— Что за микстурка? — осведомился я.
— Эликсир мясника, — улыбнулась она. — Чтобы твоя нежная столичная душа быстрее к реалиям притерлась. Без чайка и «неплюевской» баранки у нас серьезные терки не ведут.

Я пригубил чай — он оказался злым, кусачим, но бодрил не хуже грейпфрута с пенициллином.

— С какого контента начнем? — спросила Люся, деловито разминая мясную баранку размером с колесо детского велика.

— Шеф предостерегал опасаться разгула феминизма. Есть такая тема?
— В натуре, он прав, твой шеф. Город делят две оборзевшие эскортницы: Гертруда Лукомор-Осетинская, в народе Могильщица Папиков, и Соня Мармеладка — сноха Свидригайло.
— И много эта Гертруда папиков схоронила?
— Троих за пять лет. На первого кто-то в прокуратуру настучал, а когда следователи пришли, он птичкой в окно сиганул. Второй утонул на рыбалке — оставил на льду лишь понтовые боты Тимберленд. Третий же словил яду от грибочков: закусил паленую водку ложными опятами.

Люся печально поглядела в окно на черный от сажи сугроб.

— Короче, сейчас Гертруда правит бал, однако в столице бедняжку жестко «отменили». С художественной гимнастикой у нее хреново: на шпагат не садится, на упражнениях с мячом пластики не хватает. С Мармеладкой она на ножах — не поделили любовника, рэпера по кличке Печень. На балу у губернатора даже парики друг дружке помяли.

В этой стремной точке нашего трепа внимание мое начало уплывать. Почему-то опять вспомнился французский импрессионизм. Когда Камиль Писсарро писал свои бульвары Монмартра, он выбирал ракурсы из окон верхних этажей, из-за чего французишки на его холстах выходили в виде безликих темных мазков. Вот и в провинции вечно так — какие-то черные штрихи вместо ярких личностей, сплошная мазня. Впрочем, я еще главного не видел…

— Окей, — сказал я, — давай, Люся, ближе к нашим баранам. Какого хрена все-таки сжимаются стены в новостройках? Что за троллинг?
— Это не троллинг, а чистый скам, — Люся перешла на заговорщицкий шепот. — Клан Свидригайло, который у нас зовут «грибницей», штампует эти дома нового типа по всей стране. И тут случился казус: местный завод компрессоров загибался без копейки. Вдруг из центра прилетает жирный транш — четыре триллиона на модернизацию. Завод закупил китайские гидравлические прессы — настолько мощные, что на верфях можно списанные авианосцы в лепешку плющить.
— Неужели эти агрегаты запихнули на стройку? — вспомнил я телегу лошары Плоскогубцева.
— В том-то и прикол. Триллионы растворились в тумане, а к приезду ревизоров склады оказались пустыми. Оборудование списали как «ушедшее в производство». В народе шептались, что ради сокрытия улик эти гигантские прессы тупо вмонтировали прямо в несущие стены высоток. Но скандал замяли с истинным пиар-блеском: по телеку тут же начали задвигать про «плоский дискурс» и запустили моду на двухмерность. Даже теорию плоской Земли достали из нафталина, а плоскостопие теперь — главный признак аристократизма. А потом пошли эти… аномалии.

Люся допила свой чифир и посмотрела на меня с явным сочувствием.

— Короче, завтра двинем в больничку. Я уже договорилась, тебе соберут группу испытуемых.


***

Замеры я производил в состоянии полного ступора. Сперва грешил на глюки после Люсиного чифира. Однако цифры на дисплее отрезвляли как ледяной душ.

При виде графиков и таблиц любой приличный антрополог словил бы паническую атаку. Ширина подопытных экземпляров (замер от плеча к плечу) неумолимо стремилась к нулю, зато в профиль (от пупка до поясницы) эти люди раздавались до масштабов платяного шкафа. Ежели такой чувак стоял к вам анфас, поймать зрительный контакт было нереально — перед глазами маячила едва различимая вертикальная нить. Но стоило пациенту повернуться боком — и он уверенно заполнял собою всю приемную. В народе этих бедолаг уже окрестили «сплюснутыми».

Помнится, еще Поль Сезанн, предтеча кубизма и главный фанат постимпрессионистских экспериментов, истово верил, что всю природу можно запихнуть в простые формы — цилиндры, сферы или конусы. Походу, в этом городишке манифесты Сезанна чиновники приняли на полном серьёзе. Электорат дружно дезертировал из трёхмерного пространства ради экономии места и упрощения налоговой отчетности.

С точки зрения теории эволюции это явление выглядело даже разумным. Плоское бытие существенно повышало шансы выжить. Правда, возник баг с гардеробом: никакая одежда на плоское тело тупо не налезала. В итоге «сплюснутым» приходилось обрастать густой шерстью, чтобы не нарушать постановление мэра о моральном облике.

Однако кринж покруче выдало социальное анкетирование. Я задавал вопросы и чувствовал, как от экзистенциальной жути сводит спазмами кишки. Похоже, у плоских людей напрочь отсутствовало внутреннее «я» — их рассудком дирижировал голый казенный синтаксис. Ответ стопудово зависел только от постановки вопроса. Стоило вначале задать формулу: «Согласны ли вы, что?», и наши испытуемые радостно соглашались. При замене  начала фразы на: «Возмущены ли вы тем, что…» эти бедолаги так же искренне выражали возмущение.


***

Вскоре в ДК «Мясник» состоялся диспут. На повестке дня был один вопрос: как разрулить «двухмерный кризис».

Народец в зале подобрался разношерстный. На галерке толпились местные нищеброды из предместий. Им пообещали подогнать бесплатного пивасика с условием, что они устроят дебош по команде заводилы. Кафедру оккупировал ведущий — чел в новомодном малиновом френче, застегнутом под самый кадык. В процессе спича медные пуговицы пулями отлетали от его груди прямиком в партер. Чувака прямо штормило от той лютой пурги, что он самозабвенно нес.

В VIP-ложах скучали две дамы в сокрушительно дорогих мехах — полномочные амбассадорши Могильщицы Папиков и Снохи Свидригайло. А в первом ряду, заряженная гнилым пафосом, в окружении жутковатой свиты беззубых полумертвых товарок, восседала ревматическая карга Безенчук — самый зловещий босс местной политики.

Из приглашенных спикеров, не считая моей скромной персоны, на подмостки выкатились два философа из магаданского Института Эсхатологии: Иван Решало и Сидор Черномор. На подмостках своей очереди ждал восточный экономист Эскалоп-Губадуев, чье рыльце было нереально разглядеть из-за клокастой, немытой бороды.

Первым микрофон захватил Иван Решало:

— Уважаемая публика! — зарядил он. — Еще древний религиозный ученый Платон писал, что душа — это вечная манифестация тонкой материи в смердящей казарме атомной субстанции. Извините за дерзкую метафору… Впрочем, Аристотель, энергичный ученик Платона, возражал: душа — это просто функция организма. Представьте, как после обжорства в кишках выделяются газы, подобным же образом в узлах нервной системы эмулируется наше «психо». Снова сорри за подобные сравнения, господа! Давайте перейдём ближе к современным трендам…

Зал выдал утробный гул — галерка начала зевать и требовать обещанный пивас.

— Господа, по модели Джеймса, — накинул децибел оратор, — наше ментальное пространство делится на две камеры. В первой заперты остатки здравого смысла, а вторая ловит голоса из эфира от кураторов свыше, будь то боги или кто поближе… Прошу тишины в зале, плиз!

Он повелительно поднял ладонь, потому что гул в партере перерастал в реальный бунт.

— И тут возникает главный вопрос: каков вообще статус души у нашего «сплюснутого» соплеменника? Когда твое тело плоское, как лист бумаги, — это же вызов законам природы! Душа неизбежно будет вылезать за края усохшего торса. В этом и трагедия плоского индивидуума: сам он проскальзывает в любую щель в заборе, а душой цепляется за острые гвоздики бытия, ловя незаживающие душевные травмы…

Второй магаданский мудрец, Сидор Черномор, не выдержал этого душного контента и бесцеремонно вытолкал коллегу, используя огромные кулачищи.

— Господа! — гаркнул он в микрофон. — Все эти терки про духовность — чисто схоластика и потеря времени! В крайнем случае, накинем плоским недельку поста — и вопрос закрыт!

В зале раздался одобрительный смешок и жидкие хлопки.

— Гораздо важнее, — продолжал Черномор, — заценить эту аномалию в аспектах обороны. Будет ли польза отечеству? В профиль плоский ратник — ходячая мишень для артиллерии противника. Но! Если пустить его вдоль солнечных лучей и оберегать от боковых порывов ветра, он просочится в любой вражеский тыл невидимой тенью. Беспощадный, невидимый глазу лазутчик…

Тут гопота с галерки по сигналу заводилы устроила такой дикий ор и улюлюканье, что бедный философ позорно слился со сцены. На кафедру взгромоздился экономист Эскалоп-Губадуев и немедля загундосил в микрофон:

— Плоские сограждане — это, если хотите, инаковость, — веско изрек он, попутно выковыривая ногтем какую-то живность из глубин бороды. — Инаковость у нас не жалуют, и это база единства. Но давайте включим здравый смысл. Экономика, как наука о дележке и откатах, утверждает, что плоские подданные — это же наше вторая Сибирь с ее недрами! Расходы на выплату пенсий обнуляются. Дыра в пенсионном фонде сама затягивается с божьей помощью. Затраты на медицину? Не смешите мои тапки! Что там лечить, если все внутренние органы можно упаковать в один целлофановый пакетик? А похороны? Тело сворачивается в трубочку и помещается в обычный чертежный тубус. Освободившуюся гробовую древесину будем гнать в Китай! Предлагаю вводить новые кварталы и планомерно плющить население, чтобы никто не чувствовал себя ущемленным…

Зал буквально взорвался бурными овациями. Очевидно, вопросы экономии и дележа бабла волновали мгловцев куда сильнее, чем платоновская хиромантия.

Вспомнилась знаменитая картина с вокзалом Сен-Лазар Клода Моне. Пространство густо заполняли клубы пара народных прений, и человеческие фигуры буквально растворялись в нем, превращаясь в плоские силуэты. В конце концов, подумал я, идея плющить людей ради финансовой отчетности — это же чистый импрессионизм.

— Стоять! — вдруг мертвенным голосом крикнула карга Безенчук из первого ряда, потрясая костылем. — Вы тут лапшу вешаете на уши, будто эти выродки нигде не накосячили! Между тем, от бдительных жильцов разные сигналы поступали… В старину таких умников звали висельниками! Потому что в помыслах они грешат. Знаем мы их! Притрутся плоской спиной к стенке, ироды, и пакостят, пакостят исподтишка… Глядишь — из-за их фокусов подсолнечное масло в лавках опять подорожало! Скотские падежи в уезде участились, ящур свирепствует, интернет на ладан дышит… Я бы этих сволочей немедля проверила силами окружной прокуратуры!

В этот момент мне стало чертовски дурно. Верно, сказался резкий «кукурузный» джетлаг, да и вообще смена климата ударила по мозгам. По чесноку, токсичный воздух провинции знатно подкосил нервишки. Эх, чарочка скипидарного коктейля сейчас бы не помешала…

Едва добравшись до Люсиного барака, я повалился на топчан. В горнице пахло углем, сохнущими портянками караульной службы и протухшими детскими подгузниками. Отчетливо слышалось, как за перегородкой скребут половицы и обреченно грызут мебель народившиеся сверх плана детишки.


***

Пока я страдал похмелюгой, в городе начались ежегодные крещенские купания. По традиции поводили соревнования по подледному бдению. Ожидали, что в этом году женская сборная «Моржихи Мглова» займет первое место, побив мировой рекорд. Однако на пятые сутки спортивных мероприятий в городе случилась трагедия.

Сперва ангел-покровитель подкинул Мглову четкий знак: орел, который пролетал над монументом «Первый костыль» (увеличенная копия костыля, вбитого при закладке ж/д полотна), схватил инфаркт и рухнул на прямо на участок недостроенной узкоколейки. Одновременно пришло внеплановое потепление, и с востока на город двинулись вспученные фекалии.

Вскоре в мэрию прибежал встревоженный сторож Прохорчук. Он твердил, что на хлебном элеваторе творится чертовщина — кто-то там в темноте постоянно скребется, воет и отчетливо стучит копытами. Не иначе, как Вельзевул.

Оказалось, всё гораздо прозаичнее: скопившиеся на мясокомбинате излишки костной муки в порядке исключения вывезли на элеватор. Закачку производили по ночам, чтобы не будоражить и без того наэлектризованную публику. Мука лежала плотными пластами и начала греться из-за химических реакций. Когда датчики показали, что температура внутри башен скакнула к критической отметке, главный инженер смекнул, что дело табак. Вместо приказа об эвакуации на элеватор немедля водрузили транспарант: «Хранить — значит беречь».

Рвануло в ночь на субботу, когда моржихи все еще сидели подо льдом. Элеватор тяжко вздрогнул, изрыгнул столб дыма с густым ароматом погоста и расцвел в небесах огненной хризантемой. Ударная волна снесла крышу с мэрии и играючи перевернула стенд с графиком неуклонного роста валового продукта. Тушить это торжество химии было бесполезно: от воды реакция только ускорялась.

Опытные бабули вышли на балконы и стали экстренно снимать влажное белье — они-то понимали, что белые хлопья просто так с неба не сыплются. Вскоре припустил дождь — липкий, клейстерный, превративший все улицы в тарелку с адским киселем. Мне опять припомнились художества Камиля Писсарро: не дороги, а грязная, вязкая каша, где полностью растворялись контуры объектов.

Сноха Свидригайло, закутавшись в меха элитного песца, с перекошенным лицом ворвалась в телеэфир:

— Мы двадцать лет вставали с колен! Спрашивается, зачем? Чтобы теперь в ножки падать администрации Северного нефтепромысла?! — кричала она в камеру. — Землю грызть надо, умоляя столицу закинуть еще бабла! Пеклись о безопасности, а в итоге навлекли гнев Господень!

Следом к микрофону вышла Могильщица Папиков в шубе из нутрии. Лик ее был суров и непоколебим, как лобовая броня танка на приемочных испытаниях:

— Это все плоские ироды наколдовали, стопудово! — гремела она на весь город. — Мы позволяем молодежи смотреть жалкие потуги Голливуда — вот вам и результат. Рожки да ножки от державы останутся, если прямо сейчас же ежовыми рукавицами не схватим врага за горло!

Наводить порядок принялись энергично. Первым делом свинтили всех коммерсов из пищевого сектора — особенно тех, кто клал в японские роллы сыр «Филадельфия». Потом упаковали пятнадцать философов, предъявив им кражу трудов Аристотеля из местной библиотеки. Апофеозом новой политики стал полный запрет на фрукт манго, потому что его форма отклоняется от канонического яйца.

Город превратился в зону бедствия. Откуда ни возьмись, на улицах появились странные чуваки в камуфляже с ручными пулеметами, из которых эти наглецы без разбора палили по окнам и витринам магазинов. Какой-то мымрик в черном френче с золотым шитьем разъезжал в кузове армейского пикапа и орал в мегафон полную дичь. А по телеку в это время молдавская ведунья Небоженка Жабова уверенно предрекала нашествие библейских «песьих мух».


***

Еще во время своей хвори я слинял в местную гостиницу. Зачем стеснять Люсю, да и похмеляться в одно горло сподручнее. Мои стопы по неведомым причинам опухли и дико покраснели. Финальный отчет для шефа категорически не клеился.

Судьба «сплюснутых», ясный перец, мучила совесть. Но мало ли кого нам бывает жалко в этой суровой жизни. Слонов, например, в Африке или вымирающих пингвинов в Антарктиде. Разве что пробросить патрону идею связать партию эксклюзивных плоских носочков…

Я прикинул, не вывезти ли одного «сплюснутого» контрабандой в Москву, дабы коллегам на кафедре было на ком опыты ставить. Но вовремя осекся: всякому овощу — своя грядка. На калорийном столичном фастфуде эта субтильная, обделенная натура вряд ли долго протянет.

В три часа пополуночи сон не шел. Я меланхолично залипал в койке и пялился на трещины в краске на стенах — знаки облезшего советского могущества. Внезапно телефон запищал. Номер был скрыт, а текст сообщения моментально вогнал в дрожь:

«Валите из города, Геннадий. Поступила жесткая директива. Комендантская служба сочла, что вы и ваша Люся зря раскачиваете лодку. К гостинице и к бараку уже вылетели боевые дроны. Поторопитесь».

Внутри у меня все конкретно оборвалось. Люся — эта девушка с печатью вечной анемии и пятью спиногрызами в казенных интернатах, — вдруг сделалась мне дороже годовых бонусов и покровительства босса. В ящике колченогого стола обнаружился увесистый молоток, позабытый, вероятно, каким-то местным забулдыгой. Я сжал это нелепое орудие, включил на телефоне бодрую рэп-аранжировку «Веселого ветра» и выскочил в пахнущую костями и фекалиями ночь.

Черное полотно неба надежно прятало дроны, даже если комендантская служба облажалась и забыла притушить диоды. Костная пыль ложилась на черный сажистый снег, словно перхоть на вдовий наряд. Я летел к окраине, мертвой хваткой вцепившись в молоток, будто этот инструмент мог спасти от беспредела.

Ворвавшись в барак, я застал Люсю в расслабленной позе. Она сидела у печи и с невозмутимым видом пришивала пуговицу к детской курточке.

— Люся, надо валить! — выдохнул я, жадно хватая ртом воздух после безумного спринта. — Москва, Ташкент, Паттайя, куда угодно! Пакуй манатки, через минуту здесь конвой загремит сапогами.

Люся взглянула на меня с мягким укором, каким обычно одаряют неразумное дитя, притащившее в дом дохлую кошку. В глазах ее светилась та голая бабья правда, перед которой любая логика выглядит полной чухней.

— Выдохни, Гена, какая Москва, дурачок? — тихо сказала она. — У меня же жесткий KPI по деторождению. Шестого богатыря кровь из носу обещала зачать к Дню народного единства. В интернате под него и койко-место уже забронировано, материнский капитал начислен… Куда же я сорвусь?
— Люся, включи мозги! Мы с тобой не вписались в местные схемы, нас заказали!
— Дева Мария — наша небесная заступница, — вздохнула она и привычно, по-хозяйски, откусила нитку. — К тому же мне за шестого пацана квартиру в новостройках обещали…
— Тебя же сплющат в этих новостройках, Люся! Китайскими прессами укатают, если до этого вообще не обнулят!
— Гена, не могу я подвести родной мясокомбинат… Что я скажу директору? Что забыла о священном долге материнства из-за страшилок заезжего ревизора? Он решит, что я спятила. Вот, посмотри, мне готовиться велели, спецснаряжение выдали…

Люся небрежно кивнула в угол комнаты. Там, среди хлама, лежал холщовый мешок со штампом ведомства. Из его недр высовывалась железяка, окрашенная в синий цвет. Губастые столярные тиски, точно такие же выдавали на уроках труда, чтобы зажимать куски фанеры для выпиливания лобзиком. Сводящие винты были густо смазаны солидолом. Хомутиком к ручке крепилась заламинированная инструкция…

Что она собралась сдавливать этими тисками, милая, анемичная Люся? Видимо, душа ее была уже сплющена прессом Свидригайло. Провинциальная жизнь — это сплошные «Стога сена» Клода Моне. Освещение меняется, годы идут, а пейзаж всё тот же — серый, плоский и безнадежный.

На аэродром я добрался как зомби на витаминах. Пачка помятых юаней упростила вопрос: «философский кукурузник» без лишних формальностей, полудохлой курицей тяжело поднялся в туманное небо.

Первые лучи солнца появились со стороны Китая. Взлетая, я видел справа железобетонную громаду мясокомбината. Вслед самолету из тумана звучали выстрелы озверевшей толпы. Кажется, в крыле появились дырки от пуль, крепкая фанерная этажерка продолжала мерно жужжать.

Шеф оказался прав насчет провинциальной «волны вспучивания». Меркурий, видать, так и не вышел из-под тлетворного влияния Плеяд…