Присутствие. Часть вторая

К утру следующего дня люди понесли овощи, масло, початки кукурузы, рис, ещё втайне надеясь, что возьмут и уйдут, что закончится этот больной затянувшийся сон.

Они, одетые сегодня получше, толпились у плетня, разглядывая свою судьбу — этих троих.

Запуская во двор по одному, солдаты указывали, куда ставить провизию и, вымерив на глаз добро, что-то записывали.

Староста, такой же, как и остальные, босой и худой, с выпирающими под кожей позвонками между тёмными маленькими лопаточками, был в ветхом дхоти из грубой ткани. Он торопливо шептал переводчику имена пришедших, количество кормильцев, детей.

Всё прошло тихо, хотя ожидали худшего, потому что принесли меньше затребованного.
Успокоившись, люди разошлись по домам, так и не дождавшись ни слова о том, что будет дальше и каким будет это «дальше».

Тут же, следом, вновь запылил по улице хромой проводник и, не глядя в глаза, звал к вечеру одного носильщика от семьи к колодцу у старого баньяна.

Значит, сегодня — за перевал; но облегчения не пришло. Потому что плакали в доме Джоши. Потому что жались по хижинам соседей семеро детей Бхера Рамы без дома, перебиваясь чужим солнышком. Потому что троих хватило, чтобы нарушить святое, необоримое право Всевышнего творить порядок в Гадваде — право древнее, как мир.

Ожидать высшей справедливости от Бога, наверное, по занятости обминувшего взглядом маленькую деревушку, только и оставалось.

Далеко за полдень солнце сникло, схоронилось за жиденькими перистыми облаками.
Пахнуло сыростью. Воздух отяжелел, напитанный приятной острой прохладой.
Тучи огромными рваными клочьями двигались из долины, заволакивая последние проёмы-просини.

Стало темно. Огромное чёрное небо, казалось, начиналось у самой земли.

Наконец оно лопнуло, забило тяжёлыми тугими струями, закачалось из стороны в сторону лавинами неразличимых капель.

Девять дней стояли над высоким всхолмьем Гадвады стены дождя, заслонив горизонты, закрыв перевал, растворив мир, сузив его для каждого до отдельной хижины.

Наконец непогода утихла.

Под вечер в ровной серой мгле размыло окна, и небо, сорвавшись с краёв туч, упало на землю синими сумерками.

Глубокой ночью люди сквозь сон ощутили «ворчание Рани» — нараставший гул прорвавшихся масс воды, ещё один жуткий жребий, уготованный Гадваде с незапамятных времён.

Не сговариваясь, деревенские неприметными во мраке ночи сомнамбулами потянулись на соседний холм — переждать летевшую в безудержном восторге беду.

Холм, где укрывались люди, был чуть выше и стоял следующим после холма Гадвады на пути воды, а значит, принимал на себя уже ослабленный удар.

Когда густая непроглядь ночи задрожала, растревоженная глухой рокочущей яростью лавины, вспомнили об англичанах. Кинулись было несколько человек обратно — да куда там!

Страшно вздыбилась от толчка земля.

Всё утонуло в жутком крике боли на много часов. Было темно. Было страшно. Люди жались друг к другу на крохотной плоской вершине холма, слушая, как поёт у самых ног тяжёлый шум воды.
 
И лишь когда уже забытое солнце окатило серебром восхода дальнее небо, вода ослабла и нехотя отступила в русло, и всё стало иным.

Люди смогли вернуться к себе. Передние застыли, потрясённые открывшимся видом деревни.

Страшный таранный удар первой волны в склон холма вызвал обширный оползень с размытого половодьем ската горы.

Второй удар был роковым.

Гадвада лежала тихо, погребённая заживо, с торчащими кое-где обломками серых стен да жёлтыми пятнами разодранных и смятых соломенных крыш.

Раджи, среди первых пришедший к деревне, вдруг снова ощутил щемящее чувство присутствия высшей воли.

Скользя глазами по подножию горы, он заметил, как над развалинами хижины Бхера Рамы смутно колыхнулись четыре лёгкие тени и медленно поплыли в уцелевший перелесок — туда, где с осторожным треском лопнула сосновая шишка, выронив в чёрную влажную землю несколько невзрачных семечек.

пос. Партизанский, 1998 май