25. Друг семьи

А в мае 1904 года Андрей Белый получает от Блока настойчивое приглашение приехать в Шахматово. И в последние числа июня он с Петровским, который решил присоединиться, отправляется в дорогу. В Шахматове встретили их, по воспоминаниям Белого: "две,... невысокого роста растерянных дамы; они были худы, нервны и порывисты (мать поэта и тетка поэта)... Мать Блока... - нервная, тонкая, очень скромно одетая (в серенькой кофточке), точно птичка, - живая, подвижная, моложавая: зоркая до... прозорливости..., впоследствии понял я: вид "институтки" есть выражение живости Александры Андреевны, ее приближавшей, как равную, к темам общения нашего с Блоком: тот род отношений, которые складывались меж "матерями" и молодым поколением, не мог с ней возникнуть; "отцов и детей" с нею не было, потому что она волновалася с нами, противясь "отцам", не понимая "отцов", - понимая "детей"; скоро мы подружились..."

Белый и Петровский прошлись по тенистому саду, вышли в поле и там - издали тотчас же увидали А. А. и Л. Д., возвращающихся с прогулки: "Любовь Дмитриевна, облеченная в струйно-розовый, раздуваемый ветерками капот, шедший ей, с белым зонтиком на плечах, молодая, розовощекая, сильная, с гладкой головкою, цвета колосьев... А Александр Александрович, шедший с ней рядом - каким он казался высоким, широкоплечим, покрытым коричневым загаром! Без шапки, рыжеющий волосами на солнце, был очень под стать он Л. Д.; в своих длинных, рыжеющих голенищами сапогах, в очень белой просторной рубахе,...  подпоясанный поясом с пестрыми и густыми кистями, напоминал мне Ивана Царевича. Созерцая прекрасную, розово-белую пару в цветах полевых поливаемых жарящим солнцем, я слушал горячие визги стрижей, расстригающих небо: церковных стражей; переливы далекие поля ржаного - запомнились: чуть ли не вырвалось вслух:
- Как подходят друг к другу они..."

Позднее приехал в Шахматово и Сергей Соловьев. ИНтересный разговор произошел как-то между Блоком и Белым:
"Раз, средь сиденья в гостиной А. А. меня под локоть взял; и, подталкивая, повел на террасу; с террасы спустились мы в сад, упадающий круто; проходили лесными тропами; и выбрались - в поле; шли медленно, останавливаясь, мне А. А. выговаривал мысли, подчеркивал мысли его - не минутный каприз: нет, он знает себя; мы считаем каким-то особенно светлым его, а он - "темный"; поглядывал он на меня очень детскими голубыми глазами; с кривящимся ртом нагибался ко мне среди сеянцев трав колосистых и блеклых, рассеянно грыз переломанный злак; я не верил ему. Он настаивал: "Ты же напрасно так думаешь", снова настаивал, "вовсе не мистик я; не понимаю я мистики..."
Я помню непререкаемость тона, с которым он мне развивал это все: "Да, да, да - все темно!"...
Лишь тогда Белый понял блоковские стихи, так удивлявшие О. М. и М. С. Соловьевых.
Сбежал с горы и замер в чаще:
Меня проищут до зари.
Как бьется сердце злей и чаще....
И опрокинувшись заглянет
Мой белый призрак им в лицо."

Внешне- полная идиллия царила в Шахматово. Однако в августе 1904 года тетка Блока Мария Бекетова записывает в своем дневнике:
"Но вот что новое и страшное – Сашура и Люба. Сашура – злой, грубый, непримиримый, тяжелый; его дурные черты вырастают, а хорошие глохнут. Он – удивительный поэт, но злоба, деспотизм, жестокость его ужасны. И при этом полное нежелание сдерживаться и стать лучше. Упорно говорит, что это не нужно и что гибель лучше всего... Но за год жизни с Любой произошла страшная перемена к худшему. Она не делает его ни счастливее, ни лучше. Наоборот. Что то? Она – недобрая, самолюбивая, она – необузданная. Алю она так и не полюбила и жестока с ней. Мне кажется часто, что это сгладится, что у нее ложный стыд мешает много, но я боюсь за будущее. Давно ли у него были добрые порывы? А теперь? Что же это будет?"

***
Андрей Белый часто приезжал в Петербург и тогда посещал Мережковских. Зинаида Гиппиус, по-видимому, нуждалась в общении с Андреем Белым, ей не хватало его блестящего красноречия, искрометности, остроумия. В одной из своих статей Гиппиус написала о Белом: "Б. Бугаев не гений, гением быть и не мог, а какие-то искры гениальности в нем зажигались, стрелы гениальности, неизвестно откуда летящие, куда уходящие, в него попадали".

9 января 1905 Белый, как обычно, приехал в Питер и первое время жил там у знакомого офицера, в той самой казарме, где жил Блок. В этот приезд его поразил взбаламученный вид Петербурга; еще в парикмахерской бривший его парикмахер решительно ему заявил:
- Так нельзя больше жить!
- Вот сегодня рабочие отправляются к Государю, который их примет!
Я спросил:
- Примет ли?
- Как же иначе: примет! Пора прекратить эксплуатацию: а пойдут они мирно, с иконами. Все мы пойдем! Как не примет? Всех примет!

И тоже гудело вокруг на перроне вокзала:
- С иконами!
- Примет!..
- Не примет!..
- Умрем, а не будем так жить!..

Белый навестил Блоков, а затем отправился к Мережковским. Декадентская мадонна, красавица- поэтесса Зинаида Николаевна Гиппиус его встретила возгласом:
- Здравствуйте! Ну и выбрали день для приезда!

Вскоре Белый перебрался жить к Мережковским. Их теснейшее общенье с Зинаидой Гиппиус скоро перешло в настоящую, очень конкретную дружбу. Разговоры их часто затягивались до четырех часов ночи; и даже позднее, пока не раздавался стук в стену Д. С. Мережковского, которому не давали они спать.
 
И несмотря на тесную дружбу с Мережковскими, каждый день Белый посещал Блоков. Зинаиду Николаевну это очень удивляло, ведь она хорошо знала молчаливость и необщительность Блока. Она окрестила отношения Белого к Блокам, как "завивание в пустоту", намекая на то, что тирады Белого редко получали ответ со стороны Блока. Это название прижилось и нередко слышалось в их гостиной:
- Будет Бердяев: и будут внушительно подниматься "проблемы". Где Боря?
- У Блоков: и вместо общего дела опять завивается в пустоте.

Белый возвращался от Блоков и снова попадал в гостиную Мережковских, где кипел "важный, как мир, разговор, от которого, конечно, зависит свершенье истории (протестовать или нет в либеральных газетах "трем честным интеллигентам" против "гнуснейшего" послания иерархов)". Так иронично описывал Белый горячие дискуссии в доме Мурузи. "Мережковский, лукаво взглянув на меня, пытается с мягкой любовностью и меня ввести в тему надменного рассуждения Философова и летания Карташева по комнате:
- А мы вот, пока вы "завивались" - без вас обсуждали...
И я начинаю теперь поднимать на плечах пудовую общественно-религиозную тему: за Философова против А. В. Карташева; или - обратно: за Карташева - против Д. В.".

Белый терпел все эти подшучивания только потому, что "Д. С. и З. Н. мне высказывали действительно "maximum" дружбы, терпенья, внимания"... Чего не позволишь чужим, то позволишь "своим"; Мережковские были воистину мне своими родными. Я с грустью вспоминаю те года; и хочется все-таки через все им сказать:
- Спасибо, спасибо: за все!"

А причиной "убеганий" Белого к Блокам был все возрастающий интерес, или попросту влюбленность его в Любовь Дмитриевну Менделееву-Блок.
Он вспоминал: "Мое путешествие из дома Мурузи к Казармам происходило в 2-3 часа (каждый день); просиживал часто у Блоков часов до 6, до 7; очень часто обедал у них. Запомнилась мне их квартира, естественно, разделенная на половину А. А. и Л. Д. и на прочие комнаты; половина А. А. состояла из кабинета и спальни".

Когда Блоков не было дома, то общался Белый с матерью Блока, с которой он подружился. Возможно причиной этому были семейные неурядицы, одиночество и несчастное существование Александры Андреевны. Об этом писала ее сестра:
"19 октября. Петербург
Опять зачастила к Але, потому что нужна ей. Вчера у нее обедала и видела ее страдания и унижения. Дело доходило до крайнего отчаяния.
Я забыла дома среди своих мирных занятий и дум мрачную безысходность ее положения – Любино бессердечие, Сашурину злобу порой, Алино глубокое одиночество и страшную обиду. Франц один своей непрестанной нежностью облегчает. Милый мой Франц. Его любовь только и спасает ее. Больше моей".

А когда возвращались молодые супруги, то уходили они с Белым  в маленький кабинет Блока. "Здесь посиживали часто мы часами втроем; иногда разговором была недовольна Л. Д.: быстро вставала, без слов уходила к себе, нас наказывая отсутствием.
Кабинетик А. А. занимали: объемистый письменный стол, полированный, красного дерева; и такого же дерева шкаф, очень мягкий диван (от стола вдоль стены), очень-очень удобное кресло, в котором А. А. неизменно посиживал, под руками имея свою деревянную папиросницу;.. у окна цепенели два кресла и столик; здесь сиживала Л. Д., иль, верней, собиралась в комочек, залезши с ногами на кресло, склонив свою голову в руки, обхватывающие деревянную спинку (любимая поза ее). Я сидел на диване, облокотяся о стол. Так встают предо мною сидения вместе.
Запомнилась статная молодая фигура А. А., уходящая в тени кресла с руками, небрежно положенными на ручки, с откинутою курчавою головою; запомнился взор его, будто растерянно-любопытный; улыбчиво-грустно сидел он, внимательно вглядываясь... во что? Он был в той же черной, уютной рубашке, свисающей складками, не перетянутой поясом, открывающей крепкую, лебединую шею, которую не закрывал широчайший воротничок..
Ведь вот: разговора-то не было: было журчание струй: разговаривал я; и - пускал ручей слов, разрезавший ландшафты душевного испарения, образовавшего облака, где взвивались причудливо птицы фантазии".

Из Петербурга Белый снова возвращался в родную Москву. "В это время Москва волновалась; митинговали везде; по преимуществу в богатых домах; буржуазия была революционно настроена; часто такие собрания протекали в особняке на Смоленском бульваре, у М. К. Морозовой;.. она имела способность объединить музыкантов, философов, символистов, профессоров, общественников, религиозных философов; нас, символистов, влекло к ней ее понимание зорь 901-902 годов; она зори видела: воспринимала конкретно; профессора, музыканты, общественники находили в ней нечто свое, мы, московские символисты (поздней "мусагетцы"), в ней видели "нашу"; она понимала поэзию Вл. Соловьева и Блока большою душою своею".

Революция захватила всех; "Аргонавты" сносилися с социал-демократами через Эллиса; Эллис забыл, что он стал символистом; притаскивал он нелегальных; и заставлял: читать Маркса. В Университете шел митинг; и предлагались платформы для выражения отношенья студентов к событиям; две платформы - гласили: одна - превратить Университет в революционную трибуну для агитации; закрыть его; а другая гласила: оставить занятия, для часов, освобожденных от митингов.
В это время Белый, Эллис, Петровский, - склонялись к меньшевикам; Соловьев - был эсером; Сизов и П. П. Киселев - анархистами. ".

В очередной раз приехав в Петербург и зайдя к Блокам, Белый внезапно почувствовал напряженность их семейной обстановки. Понял: "им было тяжко самим, углубились меж ними различия; было труднее им вместе; вплетение лишней судьбы - осложняло; чего-то во мне испугались; А. А. был под гнетом, передавшимся: и - в заботах: экзамены (государственные) предстояли ему; не до меня тут; а я появился; и - требовал точно чего-то".
Но суть была совсем не в экзаменах, а в желании А. А. отмахнуться от всех, с А. А. бывали периоды, переходящие просто в угрюмость; она развивалась в позднейших годах; для меня же отметилась только в этом периоде,... он убегал от людей; мне позднее случалось спрашивать:
- Что Блок?
- Блок - мрачен, невидим... И иногда прибавляли:
- Он - пьет"...

Белый ходил теперь не к Блоку, а к его жене. "Потеряв в А. А. брата, привязанность к "коллективу" я перенес на нее; а граница меж мной и А. А., переходящая во взаимное недоверие, просто оформилась тем обстоятельством, что А. А. предстояли экзамены: я же - не буду "мешать"; говорили об этом не раз мы с Л. Д., с Александрой Андреевной.

А. А. не присутствовал при разговорах о нем, а сидел в смежной комнате: с книгой; потом выходил и с натянуто-недоуменной улыбкою, сквозь которую проступала отчетливо хмурость, искал он предлог нас покинуть: рассеяться после занятий....
Я все более понимаю Л. Д.; очень странно: до этого времени лично почти не общались мы;... это С. М. Соловьев, деспотически правивший прежде "ладьей" общения, создал почву, такой "status quo" устранял Л. Д., превратив ее в символ, в жену мирового поэта, в инспиратрису его: в знак зори; о живом человеке не знали; создали Л. Д. для себя; и она - приспособилась к нам.."

Напряженность семейной жизни чувствовали все. Судя по январским записям 1905 года в дневнике Марии Бекетовой только Андрей Белый в это время и мог разряжать их тяжелую семейную обстановку:  "Если бы был у них Андрей Белый, он бы поддержал Алю и вообще нашел бы слова, примирившие обе стороны, а Люба не посмела бы говорить резкости". Или: "У Али – Андрей Белый – милый, умный, талантливый, добрый, но боже, до чего утомителен и многословен... Он так мил с Алей, так ободряет ее своим отношением, что ему можно бы за это простить и блоковцев, но считать его непогрешимым я не могу". Однако Боря настолько важен стал для сохранения и упрочения семейного мира, что для них он стал "Боря у них пророк, больше человека – провидец".

Андрей Белый уехал в Москву 4 февраля, на вокзале его провожал А. Блок. Они условились,что Белый приедет на дачу Блоков в Шахматово летом. А в тот же день в Москве был разорван на куски бомбой террористов великий князь Сергей Александрович.

Бомбу под колеса его экипажа бросил член партии эсеров Иван Каляев. Руководство этой партией осуществлялось из-за рубежа, ее идеологом был Михаил Гоц, а комитет «Боевой организации» составляли Азеф, Швейцер и Савинков. По рекомендации Брешко-Брешковской Иван Каляев едет в Женеву, где становится членом «Боевой организации» партии социалистов-революционеров. В воспоминаниях, датированных 1917 годом, Савинков пишет: «В то время «Боевая организация» обладала значительными денежными средствами: пожертвования после убийства Плеве исчислялись многими десятками тысяч рублей». Он не открывает, кто же были эти жертвователи. Очевидно, те, кому было неугодно твердое русское правительство, кому стояла поперек горла слитность народа, самодержавия и православия, кого сила русской империи пугала.

Комитет решил организовать одновременно три покушения на местных генерал-губернаторов: в Петербурге — на Трепова, в Москве — на великого князя Сергея Александровича и в Киеве — на Клейгельса. Являясь генерал-губернатором Москвы, великий князь снискал к себе симпатию ее жителей. Обывателям жилось спокойно, мастеровые в общем-то были своей жизнью довольны. Но революционеры простить ему этого не могли и заграничный комитет социал-революционеров приговорил его к смерти. Именем Каляева в начале Советской власти была названа одна из центральных улиц Москвы.

На это громкое убийство отозвался в своем письме Белому А. Блок. "В этом - есть что-то очень знаменательное и что-то решающее. И заканчивает это письмо так : Ты незаменимый и любимый. Обнимаю тебя крепко, Боря. Мы близки". Политические события затрагивали Блока в эти годы мало. Хотя 9 января и захлестнуло душу чувство ярости, но совсем другое - это студенческие сходки, либеральная говорильня, красноречивые резолюции... Тут он пасовал и в своем письме Сергею Соловьеву признавался: " Я политики не понимаю, на сходке подписался в в числе "воздержавшихся", но... покорных большинству. Не знаю, что из этого выйдет. Читая "Красный смех" Андреева, захотел пойти к нему и спросить, когда всех нас перережут" (февраль 1905 г.)

Но все-таки революционные события 1905 года и выступления рабочих нашли некоторое отражение в творчестве Блока, но отношение остается не совсем определённым.
-… Шли на приступ. Прямо в грудь
Штык наточенный направлен.
Кто-то крикнул: «Будь прославлен!»
Кто-то шепчет: «Не забудь!»
Рядом пал, всплеснув руками,
И над ним сомкнулась рать.
Кто-то бьётся под ногами,
Кто – не время вспоминать…
1905 г.

Издание с этим стихотворением полиция потом конфискует.