Часть 1. Лаборатория в степи.
I.
Характер у него был еще тот! После чьей-то канцелярской оплошности, или халатности, его возмущению не было предела. Его можно было понять.
Его лучший друг Янкевич тоже знал что характер у него был не из легких. Любая несправедливость, любая чиновничья глупость мгновенно воспламеняли его, словно сухой порох от случайной искры. А тут было отчего прийти в ярость: чья-то канцелярская безалаберность одним росчерком пера перечеркнула все его планы.
— Нет, ты только подумай! — почти выкрикнул он, с такой силой швырнув на стол казенную бумагу, что та, скользнув по сукну, слетела на пол. — Нет, ты только подумай, Янкевич!
Высокий, широкоплечий юноша нервно заходил по комнате. Его длинные пальцы то сжимались в кулаки, то вновь разжимались. Щеки горели румянцем, серые глаза метали молнии.
— Я разнесу его самого и его конуру в клочья! Слышишь? В клочья! — Он резко остановился посреди комнаты и рубанул ладонью воздух. — Чертовы дети! Я этого так не оставлю. Разнесу к дьяволу всю их богадельню!
Сделав несколько глубоких вдохов, он стремительно подошел к окну.
Янкевич стоял возле распахнутой створки. Он неторопливо курил папиросу, выпуская сизый дым в вечерний воздух. На лице его не дрогнул ни единый мускул, словно бушевавшая рядом буря его нисколько не касалась.
Между тем пострадал он от этой ошибки ничуть не меньше.
— Послушай, друг Янкевич, — Менделеев почти навис над ним. — Ты хоть понимаешь, что они там натворили? Натворили! — Он ткнул пальцем в сторону валявшейся на полу бумаги. — Какой, к черту, Симферополь? Я просил Одессу! О-де-с-су! Неужели так трудно прочитать написанное человеческими глазами?
Янкевич молча стряхнул пепел за окно.
— А что я могу поделать? — наконец произнес он.
Голос его был удивительно ровным и спокойным, словно речь шла о погоде, а не о судьбе человека.
— Поверь, я возмущен не меньше твоего. Канцелярские крысы напутали, а тебе теперь лямку тянуть. Но криком дело не исправишь.
Менделеев сердито фыркнул и отвернулся.
Янкевич проводил его внимательным взглядом и слегка прищурился.
— Лично я ни в какую Одессу не собирался, — продолжал он. — Меня другое занимает.
Он сделал последнюю затяжку, выбросил окурок в окно и медленно повернулся к другу.
— Ты что теперь собираешься делать, Дмитрий Иванович?
Менделеев остановился. Желваки заходили на его скулах. В глазах вспыхнул тот опасный огонек, который хорошо знали все, кому доводилось становиться на пути его упрямой воли. Ну что за человек? -сплошная упертость!
Похоже, чиновников ожидали весьма беспокойные дни.
- Меня вот что интересует, Янкевич прошелся по комнате словно репетировал то что собирался сказать, а потом выдал,- ты что собираешься делать?
- Обращусь в третье отделение.
- Вот там тебя и прихлопнут, и поедешь ты Дмитрий по батюшке Иванович совсем не в Симферополь.
- Что же предлагаешь ты?
- Извольте-с подчиниться, вот что я предлагаю.
- Что?
- А то, что слышали.
- Да никогда.
— В таком случае мы вместе отправимся к Гирсу. Одного я тебя не отпущу, — предложил Янкевич.
Менделеев резко обернулся.
— Это еще почему?
Янкевич неторопливо улыбнулся уголком губ.
— Потому что я слишком хорошо тебя знаю. Ты ведь не разговаривать к нему идешь, а штурмовать его канцелярию. Боюсь, после твоего визита придется заново вставлять стекла, пересчитывать чернильницы и успокаивать перепуганных писарей.
На мгновение на лице Менделеева мелькнула хитрая усмешка.
— Преувеличиваешь.
— Нисколько. В прошлый раз ты так стукнул кулаком по столу инспектора, что тот потом полчаса искал под бумагами свое пенсне.
Менделеев хотел возразить, но лишь махнул рукой.
Гирс был человеком в университете известным. Занимая должность, название которой большинство студентов не могли выговорить с первого раза, он ведал таким количеством бумаг, прошений, распоряжений и предписаний, что, казалось, сам давно превратился в ходячий архив. Говорили, будто он способен среди тысячи документов мгновенно найти нужный. Правда, злые языки утверждали, что с такой же легкостью он способен и потерять его снова.
Студенты относились к нему с осторожным уважением. Преподаватели — с терпением. Канцелярские служащие — почти с благоговением. Сам же Гирс смотрел на мир поверх очков так, словно вся Вселенная была создана исключительно для правильного оформления бумаг в трех экземплярах. Однако мало кто знал, что Гирс был в звании полковника, но к какому ведомству или соединению он был приписан, было государственной тайной.
— Надеюсь, он сегодня в хорошем расположении духа, — заметил Янкевич, надевая сюртук.
— А если нет?
— Тогда будем ждать, пока появится хорошее.
— А если не появится?
— Тогда, — серьезно ответил Янкевич, — придется выпустить вперед тебя. После пяти минут разговора с Дмитрием Ивановичем Менделеевым даже самый мрачный чиновник начинает ценить жизнь и человеческое общение.
Менделеев рассмеялся, хотя раздражение еще кипело в нем, словно вода в медном самоваре.
— Ну что ж, идем.
Он поднял с пола злополучную бумагу, сложил ее вчетверо и решительно сунул в карман.
— Пора выяснить, каким образом Одесса ухитрилась превратиться в Симферополь.
— Только умоляю, — сказал Янкевич, направляясь к двери, — сначала говори, а уж потом размахивай руками.
II.
Август 1855 года выдался на редкость теплым.
Петербург жил под низким северным небом, над которым лениво плыли тяжелые облака, то открывая солнце, то вновь затягивая его сизой дымкой. Лето уже клонилось к закату. По утрам над Невой поднимался влажный туман, пахнущий речной водой, мокрым гранитом и далекими корабельными верфями.
Город был величественен, как и прежде, его величие никуда не делось.
Над широкими проспектами возвышались дворцы и казенные здания. Золотой шпиль Адмиралтейства по-прежнему пронзал небо, а бронзовый ангел на колокольне Петропавловского собора, казалось, с высоты наблюдал за всей северной столицей. По гранитным набережным грохотали экипажи, звенели подковы лошадей, торопливо шагали чиновники в мундирах, студенты в поношенных сюртуках и купцы с важным видом.
Но за привычным великолепием скрывалось беспокойство.
Петербург словно прислушивался.
В трактирах, гостиных и университетских аудиториях говорили об одном и том же — о Крыме.
Каждая новая почта с юга ожидалась с тревогой. Газеты раскупались мгновенно. Возле книжных лавок и почтовых контор собирались группы людей, жадно обсуждавших последние известия. Одни винили министров, другие генералов, третьи саму судьбу. Но все понимали: война складывается для России тяжело.
Город еще не успел оправиться от другой новости.
Всего несколько месяцев назад умер император Николай Павлович.
Тридцать лет его железная воля определяла жизнь огромной империи, и теперь многие чувствовали себя так, словно корабль вышел в бурное море без привычного капитана. Новый государь, Александр Николаевич, внушал надежды, но надежды эти пока были неясны и расплывчаты, как туман над Невой.
Петербург ждал.
Ждал перемен.
Ждал мира.
Ждал будущего.
По вечерам набережные наполнялись гуляющими. В садах играл военный оркестр. Молодые офицеры ухаживали за барышнями. Старики обсуждали политику. Студенты горячо спорили о науке, литературе и судьбе России.
Казалось, сама столица застыла между двумя эпохами.
Еще стоял николаевский Петербург — строгий, мундирный, чиновничий.
Но уже где-то за горизонтом рождался другой — более живой, беспокойный, стремящийся к знаниям и переменам.
В те дни Петербург умел волноваться не только из-за войны.
За несколько недель до этого весь Невский проспект потешался над историей одного весьма важного статского советника. Господин этот, желая произвести впечатление на публику новым английским экипажем, так увлекся приветствиями знакомых, что не заметил ремонтных работ на мостовой.
Лошадь благополучно перепрыгнула канаву.
Экипаж тоже.
А вот сам советник, по причине собственной важности и солидной комплекции, вылетел из него с неожиданной для своего чина стремительностью.
На следующий день о происшествии знала половина столицы.
Говорили, что пострадала не столько его голова, сколько достоинство.
— Слава Богу, жив остался, — замечали одни.
— Чин тоже уцелел, — отвечали другие.
— А вот важность придется собирать по всей мостовой.
История эта несколько дней кочевала по гостиным, трактирам и университетским коридорам, неизменно вызывая смех даже у самых серьезных людей.
Впрочем, в Петербурге того времени смеялись охотно.
Особенно над чиновниками.
Потому что над войной смеяться уже не получалось, да и какой приличный человек посмел бы смеяться над войной.
Именно в эти дни по его улицам ходил высокий двадцатиоднолетний выпускник Главного педагогического института Дмитрий Иванович Менделеев.
Он еще не знал, что через несколько десятилетий его имя узнает весь мир.
Пока же его занимала куда более насущная проблема.
Какой-то нерадивый чиновник решил отправить его в Симферополь, хотелось набить ему морду.
На следующий день еще не спевший остыть от вчерашней несправедливости студент Менделеев прибыл на Чернышевскую площадь и тут же лично направился не к дабы кому, а лично к директору департамента народного просвещения Павлу Ивановичу Гаевскому, которого все называли не иначе как Гирс.
В приемной их встретил молодой стажер.
На вид ему было не более девятнадцати лет. Рыжие волосы торчали во все стороны, словно их каждое утро расчесывал встречный ветер. Веснушчатое лицо выглядело еще совсем мальчишеским, и было похоже на сорочье яйцо, зато зеленые глаза смотрели с той особой наглостью, которую иногда приобретают люди, едва получившие самую малую власть над другими.
Увидев посетителей, он даже не поднялся со стула.
— Куда? — коротко спросил он, ковыряясь зубочисткой в зубах.
— Туда, — столь же коротко ответил Менделеев.
Стажер усмехнулся.
— Павел Иванович никого не принимает. Совещание. Подождешь.
Правая бровь Дмитрия Ивановича медленно поползла вверх.
С детства он терпеть не мог хамства. Особенно того, которое принимало себя за служебное усердие.
— Не «подождешь», молодой человек, а «извольте подождать», — спокойно поправил он.
— Какая разница?
— Для воспитанного человека огромная.
Янкевич поспешил вмешаться:
— И долго нам ожидать?
Рыжий лениво развалился на стуле и заложил руки за голову.
— А это уже я решу.
Менделеев медленно шагнул вперед.
— Да?
— Да.
Стажер явно наслаждался собственной важностью.
— Извольте подождать.
Несколько секунд они смотрели друг другу в глаза.
Янкевич уже знал этот взгляд друга. Такой взгляд обычно не сулил окружающим ничего хорошего.
Менделеев неожиданно улыбнулся.
От этой улыбки Янкевичу стало еще тревожнее.
Он мягко взял стажера за воротник сюртука и одним движением поднял со стула. Не грубо, не резко — так поднимают котенка, забравшегося туда, куда не следует.
Ноги рыжего беспомощно заболтались в воздухе.
Наглость мгновенно исчезла из его глаз.
Через секунду он уже стоял в углу приемной, растерянно моргая.
— Вот здесь и стой, — совершенно миролюбиво сказал Менделеев. — И подумай над тем, что чин человеку выдают не раньше воспитания.
Стажер открыл рот.
Закрыл.
Потом снова открыл.
Но ни одного подходящего слова так и не нашел.
В приемной воцарилась тишина.
Где-то за дверью скрипнуло перо.
В соседнем кабинете кашлянул чиновник.
А Янкевич, отвернувшись к окну, изо всех сил старался не рассмеяться.
Потому что зрелище было поистине поучительным.
Еще минуту назад рыжий юноша чувствовал себя едва ли не министром просвещения.
Теперь же выглядел школьником, которого впервые в жизни поймали на проказе, и судя по выражению его лица, урок этот обещал запомниться надолго.
Резко открыв дверь, он вошел в кабинет, в котором кроме Гирса сидели еще пятеро.
- Что вы себе позволяете молодой человек,- воскликнули недовольные голоса,- Вы хоть знаете…..?
- Знаю, оборвал Дмитрий Иванович, - какого черта вы в своей Богадельне людям судьбы ломаете? После этого несколько слов были гм… непечатные. В Одессу мне надо, а вы меня в Симферополь, вы совсем здесь ….ли, (простите, опять непечатные выражения).
- Извольте выйти вон, закричал Гирс, приподнявшись со стула, - пошел вон хам. Я доложу о вас куда надо.
- Иди докладывай, дорогу показать?
- Что-о? Да как ты смеешь сопляк? Фамилия.
- Пиши, пиши, Менделеев Дмитрий Иванович. Крючкотворы хреновы.
Тут же раздались раздраженные голоса других участников совещания, назревал скандал и дело могло закончиться приходом жандармов. идя, что натиск усиливается, Дмитрий Иванович решил вытащить из рукава свой единственный, но весьма убедительный козырь.
— Ах так? — произнес он неожиданно спокойно. — Тогда я на ваш произвол Кирееву пожалуюсь.
В кабинете мгновенно стало тихо.
Даже маятник старинных часов, казалось, начал тикать осторожнее.
Гирс, уже успевший подняться из-за стола, медленно опустился обратно в кресло.
— Тому самому? — негромко спросил он.
— Тому самому.
Гирс снял очки.
— А дальше?
— А дальше он сам знает кому писать.
На этот раз молчание затянулось.
— То-то же, сукины дети, — удовлетворенно заключил Менделеев.
После чего развернулся и покинул кабинет, хлопнув дверью так, что со шкафа осыпалась пыль.
Гирс некоторое время сидел неподвижно.
Потом тяжело вздохнул.
Причина его беспокойства имела вполне определенное имя.
Киреев.
В Петербурге хватало людей богатых, влиятельных и даже могущественных. Но Киреев принадлежал к редкой породе людей, которые могли испортить настроение чиновнику одним письмом.
Сам он не занимал особенно громких должностей. Во всяком случае, таких, которыми принято хвастаться на балах.
Однако обладал качеством куда более опасным.
Он знал всех.
Министров.
Профессоров.
Генералов.
Сенаторов.
И, что было хуже всего, они знали его.
Говорили, что если Киреев чихнет на Васильевском острове, то к вечеру на Невском уже будут обсуждать причины этого события.
Если он писал письмо, его читали.
Если он задавал вопрос, на него предпочитали отвечать.
А если он проявлял недовольство, то где-нибудь обязательно начиналось служебное расследование.
Среди чиновников ходила даже старая шутка.
— Что страшнее ревизора?
— Киреев.
— Почему?
— Ревизор приезжает один раз.
Киреев помнит всю жизнь.
Шутка эта пользовалась популярностью именно потому, что была слишком похожа на правду.
Поэтому, когда Гирс услышал знакомую фамилию, перед его мысленным взором сразу возникла весьма неприятная картина: сначала письмо Киреева, затем запрос из министерства, потом объяснительные записки, комиссии, проверки и бесконечные доклады.
А все из-за какого-то несчастного Симферополя.
— Нет, — пробормотал он, потирая переносицу. — Лучше уж перевести Менделеева в Одессу.
IІІ.
Академик Иван Иванович Давыдов, человек умнейший и добрейший, как ни как а целый председатель отделения русского языка и словесности при академии, принадлежал к той редкой породе людей, которых одинаково уважали и студенты, и профессора, и даже чиновники, хотя последние обычно уважали только начальство и жалование.
На первый взгляд ничего особенно величественного в нем не было.
Невысокий, немного грузноватый, с покатыми плечами человека, просидевшего за книгами большую часть жизни. Густые седые волосы давно утратили былую дисциплину и порой напоминали взъерошенный воробьиный хвост. Крупный лоб избороздили морщины, оставленные не столько возрастом, сколько бесконечными размышлениями о судьбах русского языка, литературы и человеческой глупости. Давыдов принадлежал к уходящему поколению людей, которые знали русскую литературу не по книгам, а по личным знакомствам.
В молодости ему довелось встречать людей, чьи имена уже тогда произносились с почтением. Он был знаком с Василием Жуковским, часто беседовал с Пётром Вяземским, состоял в переписке со многими известными литераторами своего времени. В академических кругах он не раз пересекался с Николаем Васильевичем Гоголем и был лично знаком с людьми из ближайшего окружения Александра Сергеевича Пушкина. У постели умирающего поэта он стоял рядом с Ильей Васильевичем Буяльским.
При этом удивительное дело: прожив долгую жизнь среди писателей, поэтов, профессоров и чиновников, Давыдов так и не научился злословить.
Когда в его присутствии начинали перемывать кому-нибудь кости, академик неизменно находил что сказать в защиту отсутствующего.
— Да, характер у него непростой, — соглашался он. — Но зато какая память!
Или:
— Стихи, может быть, не лучшие, зато человек замечательный.
Или:
— Ошибается часто, спору нет. Но ведь старается же.
Порой окружающие даже сердились.
— Иван Иванович, да неужели в этом человеке нет ни одного недостатка?
— Отчего же нет? — удивлялся академик. — Есть, конечно.
— И какой?
— Пока не знаю. Надо подумать.
Особенно смешно это выглядело на заседаниях Академии.
Пока остальные ученые спорили до хрипоты, Давыдов пытался примирить всех сразу.
— Господа, оба мнения имеют свои достоинства.
— Но они противоречат друг другу!
— Тем более интересно.
Со временем за ним закрепилась репутация человека, неспособного обижаться.
Студенты любили его.
Молодые преподаватели уважали.
Даже университетские сторожа неизменно снимали перед ним фуражки.
А где-то между кафедрами, аудиториями и академическими коридорами родилось прозвище.
Сначала его произнесли шепотом.
Потом стали повторять чаще.
Наконец оно разошлось по всему Петербургу.
Ванька Добряк.
Узнай об этом кто-нибудь другой — непременно обиделся бы.
Но Давыдов только рассмеялся.
— Хорошее прозвище.
— И вас не задевает?
— За что же?
— Несолидно для академика.
— Напротив, — ответил Давыдов. — Гораздо лучше, чем если бы меня называли Ванькой Злодеем.
После чего вопрос был окончательно закрыт.
В конце концов, в Петербурге хватало людей умных.
Хватало знаменитых.
Хватало влиятельных.
А вот Ванька Добряк был всего один.
Особенно запоминались его глаза. Серые, внимательные и необыкновенно добрые.
Такими глазами обычно смотрят хорошие врачи на больных детей или старые учителя на любимых учеников.
Узнав о произошедшем инциденте не находил себе места. Он вызвал к себе Менделеева и отчитал его как следует, по-своему, по Давыдовски.
- Ну то же ты любезный в департаменте наделал? Да разве можно так? Отвечайте на мой вопрос.
- Выхода не было Иван Иванович, я не жалею о содеянном.
- Вот гляньте на него, -вспылил Давыдов, -и что с тобой теперь делать?
- Отчитайте и забудем.
- Нет дорогой мой, отчитыванием здесь вы точно не обойдетесь. Завтра в одиннадцать ноль ноль к министру для объяснений. Выпейте побольше микстуры госпожи Уинслоу. Да и еще советую вам найти более убедительные аргументы, более вас голубчик не задерживаю.
На следующий день как и было велено Дмитрий Иванович в сопровождении Янкевича отправился на ковер к министру народного просвещения. Ровно в одиннадцать ноль ноль он переступил порог приемной. Народа здесь было прилично. Минутой позже в приемную вошел и директор департамента Гаевский, он же полковник Гирс.
- Вот мы и прибыли, - сказал громко во всеуслышание Янкевич, - но ты Дмитрий Иванович не бойся. Сейчас сюда прибудет Павел Николаевич Киреев, и во всем разберется. Уж он вставит кому надо.
Услышав последнее, Гаевский убрался вглубь приемной и сел в противоположный угол. Прием к министру начался, однако вызова в кабинет не было. Статс-секретарь вызывал то одного, то другого. Через три часа дверь наконец отворилась.
Из кабинета вышел старик. При каждом шаге по паркету раздавался сухой деревянный стук.
Странное дело: этот звук почему-то сразу заставлял людей замолчать.
Даже самые разговорчивые чиновники невольно понижали голос.
Словно вместе с человеком по коридору шагала сама история.
Дмитрий Иванович поднялся.
Авраама Сергеевича Норова он узнал сразу.
Его трудно было не узнать.
Высокий, слегка сутулый, с красивой седой головой и спокойным лицом человека, который видел слишком многое, чтобы удивляться по пустякам.
Левая штанина была аккуратно подвернута.
Вместо ноги — деревяшка.
Бородино.
Одно это слово объясняло многое.
Менделеев вдруг подумал, что, пожалуй, не смог бы представить Норова молодым.
Казалось, тот всегда был таким.
Всегда ходил по земле своей размеренной походкой.
Всегда смотрел на людей добрыми, немного печальными глазами.
Всегда знал что-то такое, чего не знали остальные.
А между тем когда-то он был мальчишкой.
Почти таким же, как сам Дмитрий Иванович.
Когда над Россией поднялась гроза двенадцатого года, Норов ушел на войну и оставил часть своей жизни на Бородинском поле.
Другие после такого начинали жить воспоминаниями.
Норов — путешествиями.
Судьба словно решила вернуть ему отнятую ногу дорогами.
И он отправился странствовать.
Из заснеженного Петербурга — туда, где над песками дрожит раскаленный воздух.
К древним городам, о которых большинство образованных людей знало лишь по книгам.
К храмам Иерусалима.
К берегам Нила.
К камням, помнившим времена фараонов и пророков.
И вот что удивительно.
Из своих путешествий он привез не восточную важность, не любовь к громким рассказам и не привычку поучать окружающих.
Он привез любопытство.
Детское, почти мальчишеское любопытство к миру.
Наверное, именно поэтому его так любили студенты.
В Норове совершенно не было того чиновничьего холода, которым обычно покрываются люди после многих лет службы.
Он искренне радовался чужим успехам.
Поддерживал молодых.
Верил в науку.
И если видел талант, то начинал хлопотать о нем с таким усердием, словно речь шла о собственном сыне.
Многие сановники любили власть.
Норов любил людей.
А это встречается гораздо реже.
Стук деревяшки постепенно удалялся по коридору.
Авраам Сергеевич шел медленно, слегка опираясь на трость.
И вдруг Дмитрию Ивановичу пришла в голову странная мысль.
В этом человеке удивительным образом уживались два века.
Один остался на дымном Бородинском поле среди пушек и атакующей французской кавалерии.
Другой уже смотрел вперед — в университеты, лаборатории, книги и науку.
Пожалуй, именно такие люди и соединяют времена.
Не политики.
Не генералы.
А тихие старики с добрыми глазами и деревянной ногой.
Опираясь на трость, Авраам Сергеевич пристально оглядел вставших со стульев Менделеева и Гаевского.
- А вы что голубчики в разных углах сидите? А ну как подойдите оба сюда.
Деревянная нога Норова несколько раз глухо стукнула по паркету.
Министр остановился посреди кабинета и некоторое время молча разглядывал присутствующих.
Сначала Гаевского.
Потом Менделеева.
Потом снова Гаевского.
— Господи Боже мой... — наконец произнес он. — И из-за вас я отложил два важных письма?
Никто не ответил.
— Ну-с, кто тут войну начал?
Гаевский кашлянул.
— Ваше превосходительство, студент...
— Не студент, а выпускник, — немедленно поправил Менделеев.
Первым попал под удар Гаевский.
- Ты Гаевский совсем ополоумел , это что там твои писаря творят! В пустяках напутали, а доверь им важное дело, и то испортят. Впредь не потерплю, всех выпорю. Взгляд обращенный к Менделееву был еще более колючим.
- А ты что щенок себе позволяешь, не успел со школьной лавки соскочить, и тут же старшим грубить. Впредь не потерплю и тебя выпорю. А теперь целуйтесь.
Меделеев и Гаевский недоуменно посмотрели друг на друга.
- Целуйтесь, говорю вам.
Пришлось целоваться.
Норов пригласил себе всех в кабинет.
— Вот уже вижу, кто. В кабинете кто-то хмыкнул.
— Гаевский, — продолжил министр, — это правда, что ваши писаря умудрились перепутать назначения?
— Произошло досадное недоразумение...
— Нет, голубчик, недоразумение — это когда человек надевает разные сапоги. А когда канцелярия путает служебные бумаги — это уже не недоразумение.
Менделеев едва заметно кивнул.
— Не радуйся раньше времени, — немедленно заметил Норов.
Теперь его взгляд остановился на молодом ученом.
— А ты что вытворял?
— Добивался справедливости.
— Кулаками?
— До кулаков дело не дошло.
— Но очень хотелось?
В кабинете раздался смешок.
Менделеев честно подумал и ответил: — Было такое намерение.
Даже Норов не удержался от улыбки. — Верю.
Судя по твоему лицу, было. Он подошел к столу и оперся обеими руками на трость.
— Вот скажи мне, Дмитрий Иванович. Ты действительно полагал, что после скандала тебя непременно отправят в Одессу?
— Я надеялся.
— А я надеялся когда-то разбить Наполеона лично. Однако Господь распорядился иначе.
Янкевич прыснул.
Норов тут же повернулся к нему. — А ты чего смеешься?
— Простите, ваше превосходительство.
— Не прощу.
Янкевич окончательно смутился. — Потому что ты единственный здесь ведешь себя как разумный человек. И этим ставишь остальных в неудобное положение.
На этот раз рассмеялся уже сам министр. А следом и все остальные.
Напряжение, висевшее в кабинете последние часы, начало понемногу рассеиваться.
Норов снял очки и устало потер переносицу. — Эх, господа...
Он посмотрел на Менделеева уже совсем другим взглядом — не министра, а старого человека, многое повидавшего в жизни. — Знаешь, что я тебе скажу?
— Что?
— Не место делает человека.
Менделеев промолчал.
— Если в тебе есть талант, ты и в Симферополе останешься Менделеевым и в Одессе останешься Менделеевым. И в Петербурге.
Старик немного помолчал. — А если таланта нет, то даже Париж не поможет.
В кабинете стало тихо.
Эти слова были сказаны уже без шуток.
— Поэтому постановляю, — продолжил Норов более официальным тоном.
— Янкевич отправляется в Одессу. Менделеев — в Симферополь.
Дмитрий Иванович хотел было возразить. Но министр поднял палец.
— И не спорь.
— Но...
— Я под Бородином французов не всегда слушал. А уж тебя тем более не стану.
Несколько секунд они смотрели друг другу в глаза.
Первым улыбнулся Норов.
Потом, против собственной воли, улыбнулся и Менделеев.
— Ну вот и славно.
Министр удовлетворенно кивнул.
— А теперь ступайте оба. И постарайтесь прославить российскую науку больше, чем нынешняя канцелярия прославила себя.
IV.
Вернувшись в кабинет Генерал Норов сел в свое кресло. Сидевший в том же кабинете посетитель, такой же седой, как и генерал Норов, только в звании полковника что-то писал на листке бумаги.
- Ваше Высокоблагородие, я написал письмо нашему другу в Симферополь, и отправлю его сегодня же.
Неизвестный господин постучал суховатыми пальцами по столу.- Смущает меня ваш кандидат Авраам Сергеевич. Своенравен горяч, несдержанный. Сможет ли?
- Не сомневайтесь Юлий Карлович он справится.
- Дело наисерьезнейшее, ведь мы просили в помощь господину Фадееву химика.
- Норов развел руками. - Студент Менделеев закончил училище с золотой медалью, поверьте Юлий Карлович, лучшего студента вам отдаю.
- Нам необходим хороший химик.
- Юлий Карлович вы знакомы с его работой «О явлении изоморфизма».
- Не имел чести.
- Очень советую вам ознакомиться, Менделеев блестящий химик, нет не академик Севергин конечно, однако имеет будущее блестящее. Коли останется жив, будет у нас второй Ломоносов, а может и более. Лучшего помощника для господина Фадеева не найдете.
- В таком случае пусть отправляется немедля.
V.
По тенистой аллее Александровского парка прогуливались два человека, первый из них был молодым человеком лет двадцати одет он был в студенческую форму с фуражкой. Второй господин был постарше, на вид ему было лет тридцать пять одет он был, в штатский черный костюм. Медленно прогуливаясь среди стройных тополей, они вели неторопливый разговор.
Августовский вечер был на редкость хорош, и весьма приятно располагал к беседе.
Солнце медленно опускалось за крыши домов, окрашивая золотом верхушки деревьев Александровского сада. Между липами и кленами бродили прохожие, на скамейках сидели отставные чиновники и офицеры, читавшие свежие газеты. От Невы тянуло прохладой.
Гирс и Менделеев неспешно шли по аллее.
Дмитрий Иванович по-прежнему выглядел человеком, которого только что несправедливо приговорили к каторге.
Гирс искоса наблюдал за ним и наконец не выдержал.
— Голубчик, вы сейчас так хмуритесь, словно не в Симферополь едете, а на Сахалин.
— Не знаю, где хуже.
— В Симферополе хоть климат хороший, -Гирс хлопнул его по плечу.
— Климатом ученого не утешишь.
— Тогда чем вас утешить?
— Билетом в Одессу.
Гирс рассмеялся.
— Вот ведь упрямец.
— А вы бы на моем месте не сердились?
— Сердился бы. Я и сейчас сержусь и вас вполне понимаю.
— Вот видите, - криво усмехнулся Менделеев.
— Однако я отходчив и моей злобы хватило бы на три дня, -спокойно сказал Гирс.
— А потом?
— Потом начал бы разбираться.
— В чем именно?
— Почему меня туда отправили, да еще и вместе с вами.
Менделеев остановился.
— Хорошо. Почему?
Гирс хитро улыбнулся.
— Наконец-то правильный вопрос.
Они свернули на боковую аллею.
Здесь было тише.
Лишь шелестела листва над головой.
— Скажите мне, Дмитрий Иванович, когда вы видели в последний раз о генерала Фадеева?
— Александр Александрович был на кафедре сорок дней назад, потом он уехал, говорили в командировку куда-то под Архангельск.
А что вам известно о его жизни до того, как он стал преподавать.
- Ничего!
— То есть почти ничего?
— Если хотите, почти ничего.
— А зря.
Гирс задумчиво покрутил трость.
— Любопытнейший человек. Артиллерист до мозга костей. Из тех людей, которые могут за завтраком читать математические таблицы и получать от этого удовольствие. Это очень редкий тип людей. это не люди-титаны!
— Уже страшно.
— Подождите. Это еще не все. Представьте себе генерала, который вместо охоты и карт предпочитает возиться с расчетами, опытами и техническими новинками.
— Такие существуют?
— Оказывается существуют, - Гирс остановился и закурил папиросу.
- Я открою вам секрет, генерал Фадеев сейчас в Симферополе.
— И что же он делает в Симферополе? Насколько я знаю местное училище и то закрыли.
— Он работает.
— Очень содержательный ответ.
— Другого пока не дам.
Менделеев фыркнул.
— Николай Карлович, вы чиновник до кончиков ногтей, но ведь вы еще и военный.
- Гирс усмехнулся, - кто сболтнул?
- Никто! Сам догадался, выправка у вас военная.
— Про вас могу сказать, что вы химик до кончиков волос, но я бы вас недооценивал.
— Не уходите от ответа.
— Не ухожу. Просто пытаюсь объяснить по порядку.
Они снова пошли вперед.
Гирс некоторое время молчал.
— Вы ведь понимаете, что война изменила многое?
— Крымская?
— Разумеется.
— Еще бы не изменила.
— Так вот. После Севастополя некоторые очень умные люди начали задавать неприятные вопросы.
— Например какие? полюбопытствовал Дмитрий Иванович.
— Почему наши пушки уступают иностранным.
— Это вопрос к артиллеристам.
— И к химикам.
— Почему?
— Потому что пушка — это не только металл.
— Порох.
— Верно.
— Заряды.
— Верно.
— Составы.
— Именно.
Гирс посмотрел на него и удовлетворенно кивнул.
— Вот поэтому мне всегда было трудно разговаривать с юристами. Вам не приходится объяснять очевидные вещи.
— Продолжайте.
— Фадеев убежден, что будущая армия будет опираться не только на храбрость солдат.
— Разумная мысль.
— На науку.
— Еще разумнее.
— На инженеров.
— Согласен.
— И на химиков.
Менделеев улыбнулся.
— Наконец добрались до сути.
— Добрались.
— И что дальше?
— Несколько месяцев назад Фадеев запросил человека.
— Какого человека?
— Молодого.
— Почему молодого?
— Потому что молодые еще не знают, какие задачи считаются невозможными.
— Красиво сказано.
— Это не мои слова.
— Его?
— Его.
Некоторое время Менделеев шел молча.
— И кто-то решил, что этим человеком должен стать я?
— Не кто-то.
— А кто?
— Давыдов.
— Давыдов?
— Он очень высоко отзывался о вас.
— Неожиданно, не ожидал такого от Иван Иваныча.
— Норов тоже.
— Еще неожиданнее, хотя Норов умеет видеть людей насквозь.
— И даже Киреев.
Менделеев резко повернул голову.
— Не может быть.
— Может.
— Этот старый волк?
— Именно.
— И что он сказал?
— Если убрать ругательства, получится почти похвала.
Гирс рассмеялся.
Рассмеялся и Менделеев.
Впервые за весь день совершенно искренне.
— Так значит никакой ошибки не было?
— Ошибка была.
— Какая?
— Вам забыли объяснить, зачем вы нужны в Симферополе.
Они вышли на открытое место.
В лучах заходящего солнца ярко сиял шпиль Адмиралтейства.
Гирс остановился и посмотрел на молодого ученого.
— Послушайте меня внимательно, Дмитрий Иванович, дело наисерьезнейшее.
— Слушаю.
— Через двадцать лет учителей химии будут сотни.
— Возможно.
— Хороших профессоров — десятки.
— Возможно.
— А людей, способных двигать саму науку вперед, всегда единицы.
Менделеев молчал.
— Фадеев просил химика.
— И?
— А мы решили отправить ему Менделеева.
Александру Александровичу сейчас очень не хватает хорошего специалиста по химическому анализу. Нужна ваша помощь. И как вы поняли я тоже еду с вами.
На этот раз Дмитрий Иванович ничего не ответил.
Он вдруг понял, что весь день воевал не с теми людьми.
И, возможно, не из-за того города.
VІ.
Дорога к Симферополю оказалась была тягучей, скучной и полной отчаяния. А что там в Симферополе? Что будет с армией, что будет со всеми нами? Мысли Дмитрия Ивановича былип далеко не радужными. Гирс сидевший рядом больше молчал. Много лет позже в своих воспоминаниях Дмитрий Иванович описывал свою командировку так: «По дороге к Севастополю, где кишит народ, шныряют быстрые лошади татар, скрипят их арбы и идут постоянно войска, по этой дороге открывается прекрасный вид на наш жалкий в сущности городок. Направо вы увидите низенькие дома, здесь все из камня- дерева и кирпича вы почти нигде не встретите, - а между тем кое где торчат высокие тонкие башенки. Это татарская часть города и минареты мечетей, налево идут три четыре прямых широких улицы. Стоят две-три церкви-это и весь почти город, особенно если к трем прямым улицам добавить пять, шесть кривых узких до того, что две арбы в них не разъедутся, все это белеет и от того кажется чистым, но взгляните поближе на площадь, в эти узкие улицы, не говоря о татарской и европейской частях, и вы увидите что во всем этом чисты и белы одни только стены».
Дорога в Крым в суровой действительности оказалась совсем не такой, какой представлял ее себе Дмитрий Иванович, сидя еще месяц назад в петербургских аудиториях. На карте все выглядело просто и даже заманчиво: несколько губерний, станции, города, реки, аккуратно обозначенные тонкими линиями. Но карта никогда не показывает человеческого горя. Чем дальше экипаж продвигался на юг, тем чаще Менделеев убеждался в справедливости этой мысли. Война, о которой столько говорили в столице, здесь была не газетной строкой и не предметом ученых рассуждений. Она стояла на обочинах дорог, ехала навстречу в скрипучих телегах, смотрела из-под грязных бинтов усталыми глазами солдат. Война уже отгремела, но еще не ушла. Она оставалась повсюду, словно тяжелая болезнь, от которой выздоровление только начиналось.
Стоял душный августовский день. Пыль, поднятая колесами экипажа, долго висела в неподвижном воздухе, оседая на одежде, на лицах, на дорожных сундуках. Лошади тяжело тянули повозку, а степь вокруг казалась бесконечной. Она уходила к самому горизонту, где горячий воздух дрожал серебристым маревом. Гирс сидел напротив и, казалось, дремал, надвинув шляпу на глаза. Менделеев уже давно перестал читать. Книга лежала раскрытой на коленях, но мысли были далеко. Его мучили вопросы. Что ждет его в Симферополе? Для чего понадобился он, вчерашний выпускник, в разоренном войной Крыму? И почему Норов, обычно столь внимательный к доводам собеседника, оказался непреклонен именно в этом вопросе?
Размышления прервал резкий толчок. Экипаж остановился. За окном послышались голоса. Кучер что-то крикнул, затем спрыгнул на землю. Через минуту он появился возле дверцы.
— Придется обождать, господа. Солдаты идут.
Менделеев выглянул наружу и сначала не понял, что именно видит. По дороге действительно двигалась воинская колонна, только шаг ее был каким-то странным. Не было в ней ни строевой бодрости, ни привычной военной выправки. Люди шли медленно, тяжело, словно каждый шаг давался им с усилием. И лишь присмотревшись, Дмитрий Иванович заметил перевязанные головы, руки на перевязях, костыли, деревяшки вместо ног. Это были не войска, отправлявшиеся на войну. Это была сама война, возвращавшаяся домой.
Колонна приближалась. Молодой солдат с перевязанным лицом шел, поддерживая пожилого унтера. Позади брел артиллерист, опираясь на грубо выструганный костыль. Еще дальше ехала телега с ранеными. Из-под брезента виднелись забинтованные головы. Никто не разговаривал. Слышался только шаркающий звук сотен ног да поскрипывание колес. Эта тишина производила более сильное впечатление, чем любой рассказ о сражении.
Менделеев машинально снял фуражку.
Гирс открыл глаза и тоже поднялся.
— Севастопольцы, — негромко сказал он.
— Оттуда?
— Оттуда.
Некоторое время оба молчали.
— Странно, — произнес наконец Дмитрий Иванович. — В Петербурге все это кажется совсем другим.
— Потому что Петербург далеко.
— Настолько далеко?
Гирс посмотрел на проходивших солдат и ответил не сразу.
— Иногда несколько сотен верст оказываются длиннее целой жизни.
Колонна проходила мимо еще добрых четверть часа. Один молодой пехотинец вдруг заметил стоявших у дороги господ и неожиданно улыбнулся. Улыбка вышла кривой: половину лица скрывал шрам. Он приподнял фуражку и пошел дальше. Менделеев долго смотрел ему вслед.
— Господи, сколько же их...
— Много, — тихо ответил Гирс. — Гораздо больше, чем мы видим сейчас.
Колонна двигалась медленно. Пыль стояла такая, что лица людей казались серыми. Менделеев сошел с обочины и невольно остановился возле старого солдата, шагавшего, опираясь на сучковатую палку. Лицо ветерана было обожжено солнцем и ветрами, усы давно поседели, а на мундире едва держались выцветшие пуговицы.
— Из Севастополя идете, служивый? — спросил Дмитрий Иванович.
Солдат поднял глаза.
— Оттуда, ваше благородие.
— Тяжело пришлось?
Старик усмехнулся одними губами.
— Это как сказать. Кому тяжело, а кому уж и вовсе ничего.
Он кивнул куда-то назад.
— Вон там братцы мои остались. Им теперь легко.
Менделеев смутился.
— Простите.
— Да чего там, — махнул рукой солдат. — Война есть война. Она никого не спрашивает.
Некоторое время они шли рядом.
— Долго под Севастополем были?
— Почитай, всю осаду.
— И на бастионах стояли?
— Стоял.
Старик поправил ремень.
— И на четвертом стоял. И на Малаховом бывал. И в траншеях сидел. Всякого насмотрелся.
— Говорят, французы били беспрестанно.
— Били.
— Страшно?
Солдат посмотрел на него внимательно.
— Первый раз страшно.
— А потом?
— Потом привыкаешь.
— Разве к такому можно привыкнуть?
Старик задумался.
— Не к смерти привыкаешь.
— А к чему же?
— К тому, что она рядом ходит.
Ветер донес запах полыни.
Колонна медленно двигалась вперед.
— Молодой вы еще, ваше благородие, — неожиданно сказал солдат.
— Это верно.
— Потому и спрашиваете.
— А вы бы не спрашивали?
— Нет.
— Почему?
— Потому что ответы невеселые.
Старик помолчал.
— Бывало, сидим ночью в окопе. Тишина. Звезды над головой. Кто табачком делится, кто письмо домой перечитывает. Смотришь на человека, разговариваешь с ним, смеешься. А к утру его уже нет.
Менделеев нахмурился.
— Тяжело слушать такое.
— А нам тяжело было видеть.
Дмитрий Иванович не нашелся что ответить.
Старый солдат вздохнул.
— Только вы не думайте, будто зря все было.
— Не думаю.
— За Россию стояли.
— И устояли.
— Устояли.
В голосе ветерана прозвучала тихая гордость.
— Француз силен, англичанин тоже силен, а русский солдат упрямей всех. Пока жив — стоит. А как упадет, так другой на его место встанет.
Он вдруг посмотрел на Менделеева с любопытством.
— А вы кто будете, ваше благородие?
— Учитель.
— Учитель?
— Химик.
Солдат почесал седой ус.
— Это который с колбами?
— С колбами.
— Стало быть, ученый человек.
— Надеюсь.
Старик неожиданно улыбнулся.
— Ну так и служите России по-своему.
— Как это?
— Мы вот ружьем служили.
Он постучал палкой по земле.
— А вы головой служите.
После этих слов солдат поправил ранец и ускорил шаг, догоняя товарищей.
Менделеев долго смотрел ему вслед.
Странное дело — за всю дорогу никто не сказал ему ничего умнее этого старого севастопольца.
В тот вечер, когда солнце уже клонилось к закату, они проезжали мимо невысокого холма. На его склоне белели кресты. Их было столько, что издали казалось, будто кто-то рассыпал по земле тысячи деревянных щепок. Менделеев долго смотрел на них через окно экипажа. Ни он, ни Гирс больше не шутили. Оба понимали: Крым начинается не с Симферополя и даже не с Севастополя. Крым начинается с памяти о людях, оставшихся лежать в этой земле.
VII.
Месяцем ранее а именно в июле 1855 года город Лондон утопал в вечернем тумане. За окнами особняка графа Кардигана стучал мелкий дождь, а в кабинете потрескивали дрова в камине. Хозяин дома любил огонь в любое время года. По его мнению, настоящий джентльмен должен иметь возможность согреть руки даже в августе.
Напротив графа сидел мужчина лет пятидесяти, высокий, сухощавый, с острым носом и внимательными серыми глазами. Его звали доктор Фридрих Август Келлер. В научных кругах Европы имя это пользовалось известностью. Келлер изучал почвы, минералы и геологию. Он объездил Германию, Австрию, Венгрию, побывал в Польше, а еще задолго до войны несколько раз путешествовал по Российской империи. От Прибалтики до Новороссии, от Москвы до Крыма — мало кто из иностранных ученых видел столько русской земли.
Кардиган налил гостю немного хереса.
— Если не ошибаюсь, доктор, последний раз вы были в России четыре года назад?
— Почти пять, милорд.
— И в Крыму тоже?
— Разумеется.
Келлер слегка улыбнулся.
— Признаться, Крым всегда казался мне одним из самых любопытных мест Европы. Удивительное сочетание степей, гор и древних пород.
— И русских чиновников.
— Без них в России никуда.
Оба негромко рассмеялись.
Кардиган сделал несколько шагов вдоль камина.
— Вас там знают?
— Достаточно хорошо.
— Настолько хорошо, чтобы не задавать лишних вопросов?
— Смотря кто именно.
— Академики?
— Не зададут.
— Университетские профессора?
— Скорее пригласят на обед.
— Министерство?
Келлер пожал плечами.
— Если бумаги оформлены надлежащим образом, министерства обычно довольствуются печатями.
Кардиган остановился.
Именно этот ответ он и ожидал услышать.
— В таком случае я попрошу вас вновь посетить Россию.
Келлер поставил бокал на стол.
— Научная экспедиция?
— Формально — да.
— А фактически?
Граф некоторое время молчал.
Затем подошел к письменному столу и достал папку.
Из нее он вынул несколько листов.
— Вам знакомо имя генерал Фадеев?
Келлер нахмурился.
— Артиллерист?
— Именно.
— Кажется, я встречал его фамилию в каких-то отчетах.
— Возможно.
Кардиган протянул бумаги.
— Ознакомьтесь.
Несколько минут в кабинете слышалось лишь потрескивание огня.
Келлер внимательно читал.
По мере чтения выражение его лица становилось все серьезнее.
Наконец он поднял голову.
— Любопытно.
— Не более?
— Напротив.
Очень любопытно.
Келлер вновь посмотрел на документы.
— Если сведения верны, то речь идет о весьма необычных исследованиях.
— Вы полагаете?
— Я убежден.
— Продолжайте.
Ученый задумчиво постучал пальцами по подлокотнику кресла.
— Обычно подобные лаборатории располагают возле столиц или крупных арсеналов.
— Но не в Крыму?
— Именно.
Если же лаборатория находится в Крыму, значит она привязана к местному сырью.
К какому именно — вопрос другой.
Однако ради обычной селитры никто не станет содержать секретный объект в течение многих лет.
Кардиган удовлетворенно кивнул.
Разговор шел именно туда, куда ему хотелось.
— Следовательно?
— Следовательно, кто-то обнаружил там нечто важное.
— А генерал Фадеев?
— Либо руководит проектом, либо курирует его от имени военного ведомства.
Кардиган подошел к окну.
По стеклу медленно стекали капли дождя.
— Через несколько дней вы отправитесь в Петербург.
— Прямо в Петербург?
— Да.
— Не в Крым?
— Нет.
Сначала столица.
Вы ученый.
Вам следует посетить университет, Академию наук, встретиться со старыми знакомыми. Кстати в Петербурге к вашей экспедиции присоединится господин Абдул Эфенди, он будет отвечать за вашу безопасность. Кроме того, господин Эфенди имеет ученую степень, он как и вы почвовед. Но помните доктор, не позже начала сентября вы должны быть в Крыму.
Келлер улыбнулся.
- Эфенди, Эфенди он пошевелил губами будто ему сказали про щербет.
Два ученых это уже прилично и более безопасно.
— Иначе это покажется подозрительным?
— Именно.
— Затем Крым?
— Затем Крым.
— И что я должен найти?
Кардиган повернулся.
— Все.
— Это слишком широкий круг задач.
— Хорошо.
Тогда начните с лаборатории.
— Ее местонахождения?
— Да.
— А затем?
— Людей.
— Фадеева?
— В первую очередь.
Некоторое время оба молчали.
Наконец Келлер задал вопрос, который с самого начала вертелся у него на языке.
— А если сведения окажутся правдой?
Кардиган строго посмотрел прямо ему в глаза.
— Тогда, доктор, Британия должна узнать об этом раньше всех остальных.
— Даже раньше французов?
На лице графа появилась едва заметная улыбка.
— Особенно раньше французов, да и чтобы это не докатилось до берегов Босфора.
Келлер тихо рассмеялся.
Теперь ему становилось понятно гораздо больше.
Войны заканчиваются.
Союзы тоже заканчиваются.
Интересы держав остаются.
— Когда отплывает судно?
— Через неделю.
— Прекрасно.
Кардиган протянул ему руку.
— Счастливого пути, доктор Келлер.
— Благодарю, милорд.
Уже у двери Келлер остановился.
— Позвольте задать последний вопрос.
— Слушаю.
— А если этот русский генерал действительно создал нечто важное?
Кардиган некоторое время смотрел на огонь в камине.
— Тогда, доктор, он станет самым ценным трофеем всей Крымской войны. Это будет последний и самый ценный трофей.
И в комнате вновь воцарилась тишина, нарушаемая лишь размеренным тиканьем старинных часов.
Французский флаг лениво развевался над штабом союзной армии.
Вечер выдался необычайно тихим. Даже орудия под Севастополем, казалось, устали от многомесячной работы и теперь отзывались лишь редкими тяжелыми ударами. Солнце медленно уходило за холмы, окрашивая лагерь в золотистые и багровые цвета.
Маршал Пелисье стоял возле раскрытого окна.
Руки его были сцеплены за спиной.
Он смотрел не на лагерь.
Не на солдат.
Не на артиллерию.
Он смотрел куда-то дальше.
Так обычно смотрят люди, которые размышляют не о завтрашнем дне, а о следующем десятилетии.
Когда в комнату вошла молодая и элегантная Софи Бертло, маршал не обернулся.
— Подойдите сюда, мадемуазель. Вечером Крым выглядит почти мирно. Иногда полезно напоминать себе, ради чего люди начинают войны и ради чего их заканчивают.
Софи подошла к окну.
Несколько секунд оба молчали.
— Красиво, — произнесла она.
— Да. И обманчиво. Война вообще любит красивые декорации.
Пелисье наконец повернулся.
В руках у него была тонкая папка.
— Вы знаете мадмуазель, что меня всегда удивляло в политике?
— Что именно, господин маршал?
— То, как быстро союзники начинают подозревать друг друга сразу после первой победы.
Софи слегка улыбнулась.
— Вы говорите так, будто война уже закончилась.
— Она закончится. Вопрос лишь в том, когда именно. А вот вопросы, которые возникнут после нее, останутся надолго.
Он положил папку на стол.
— Сегодня утром я получил весьма любопытные сведения, и поэтому вы здесь.
— Из Парижа?
— Нет. Из английского штаба.
Софи подняла бровь, она всегда поднимала бровь когда слышала слово английский.
— Они сами поделились информацией?
— Конечно нет. Если бы англичане добровольно рассказывали все, что знают, разведка давно стала бы ненужной профессией.
Маршал усмехнулся и открыл папку.
— Скажите, что вам известно о генерале Александре Александровиче Фадееве?
— Немного. Артиллерист. Ученый. Человек с хорошей репутацией.
— Все верно. Но есть одна деталь, которая интересует меня значительно больше его репутации.
Пелисье вынул лист бумаги.
— Уже несколько месяцев вокруг имени Фадеева происходит нечто странное. Люди начинают исчезать. Появляются запросы. Доклады. Тайные поручения. А теперь за ним начали охотиться англичане.
Софи внимательно посмотрела на маршала.
— Настолько серьезно?
— Настолько, что Кодрингтон выделил для этого отдельного человека.
— Кого именно?
— Майора Рочестера.
Маршал подошел к карте Крыма.
— Умный офицер. Осторожный. Терпеливый. Именно такие люди обычно добиваются успеха. Кроме того Рочестер настолько нужный человек, что Кодринктон убрал его с передовой и отправил в недалекий тыл.
Быть может, потому что человек он непригодный для войны, улыбнулась Софи.
Маршал покрутил пальцем, - не спешите с выводами, Рочестер мастер проведения тайных и секретных операций, таких на передовую не бросают.
— И что ему поручено на этот раз?
— Найти Фадеева.
— Просто найти?
— Нет.
Пелисье покачал головой.
— Найти и вывезти.
Софи задумалась.
— Значит, англичанам нужен не генерал.
— Совершенно верно.
— Им нужны его знания.
— Наконец-то мы подошли к сути.
Маршал взял карандаш и указал на Симферополь.
— Рочестер пока действует почти вслепую. Он знает, что существует какой-то проект. Знает, что Фадеев связан с ним. Но не знает главного.
— Где находится сам Фадеев?
— Именно, пока не знает, однако для него это лишь вопрос времени.
Пелисье достал сложенный листок.
— А вот мы знаем уже сейчас.
Софи развернула документ.
Несколько секунд она читала молча.
Затем подняла глаза.
— Военный госпиталь Симферополя?
— Да.
— Любопытно.
— Очень разумно, если подумать. Кто станет искать важного человека среди раненых, врачей и больничных служителей?
Маршал прошелся по комнате.
— Вот поэтому вы и отправляетесь к Рочестеру.
— Чтобы сообщить ему это?
— Чтобы подарить ему успех.
Софи внимательно посмотрела на маршала.
— Подарить?
— Именно так.
Он остановился возле окна.
— Подумайте сами. Несколько недель поисков. Никаких результатов. И вдруг появляется французский химик, который помогает найти человека, ради которого затевалась вся операция.
— После этого он станет мне доверять.
— Не просто доверять. Он будет считать вас союзником.
— А вы хотите, чтобы я оказалась внутри его штаба.
— Я хочу, чтобы вы оказались внутри его мыслей, и вообще стали его ушами и глазами.
Софи невольно улыбнулась.
— Это уже сложнее.
— Зато интереснее, и к тому же если бы я вас сомневался, вас бы здесь не было.
Маршал снова подошел к карте.
— Мне не нравится одна вещь, мадемуазель.
— Какая именно господин маршал?
— Кодрингтон действует слишком осторожно.
— Разве это плохо?
— Для военного нет. Для политика — тревожный знак.
Он немного помолчал.
— Когда человек скрывает планы даже от союзников, значит эти планы касаются будущего, а не настоящего.
— Вы считаете, что англичане охотятся не только за Фадеевым?
— Разумеется.
Пелисье постучал пальцем по карте.
— Они охотятся за тем, что находится в его голове.
— Формулы?
— Формулы.
— Исследования?
— Да.
— Образцы?
— Особенно образцы, мы точно знаем что работы в этом направлении ведут не первый год.
Маршал говорил все тише.
— Пушки выигрывают сражения. Наука выигрывает столетия. И мне очень хотелось бы понять, что именно собирается выиграть Кодрингтон.
Софи закрыла папку.
— Значит, моя задача — наблюдать.
— Нет.
— Нет?
— Наблюдать недостаточно.
Пелисье сел в кресло.
— Вы должны слушать. Запоминать. Сравнивать. Замечать то, чего не замечают другие.
Он внимательно посмотрел на Софи.
— Вы будете моими глазами в штабе Рочестера.
Моими ушами.
Моей памятью.
Если англичане добудут хоть один лист бумаги, я должен узнать об этом.
Если они найдут лабораторию, я должен узнать об этом.
Если они разгадают тайну Фадеева, я должен узнать об этом раньше Лондона.
Софи долго молчала.
Потом негромко спросила:
— А что произойдет, когда Рочестер наконец получит своего русского генерала?
На лице Пелисье появилась едва заметная улыбка.
— Тогда для вас начнется настоящая работа.
— То есть?
— Тогда вы дождетесь, пока он соберет все воедино.
Фадеева.
Записи.
Формулы.
Образцы.
Только после этого будете действовать.
— И что именно я должна сделать?
Маршал поднялся.
За окном окончательно стемнело.
— Вы должны забрать у него все.
Софи несколько секунд смотрела на него.
— Даже Фадеева?
— Прежде всего Фадеева.
— И переправить к французам?
— Ни в коем случае. Он должен исчезнуть вообще будто никогда и не существовал.
Пелисье резко покачал головой.
— Мне не нужен международный скандал.
Мне не нужно объяснять Кодрингтону, почему его добыча внезапно оказалась у нас.
Нет.
Когда придет время, исчезновение Фадеева должно выглядеть так, словно его организовали сами русские.
Пусть англичане ищут виновных в Петербурге.
Пусть русские ищут предателей в своих рядах.
Пусть каждый подозревает каждого.
А мы будем спокойно наблюдать.
Софи медленно сложила бумаги.
— Маршал, вы, кажется, уже продумали эту историю до самого конца.
Пелисье посмотрел на темное окно.
— Нет, мадемуазель.
Я лишь стараюсь думать на несколько ходов дальше своих союзников.
А это, поверьте старому солдату, иногда гораздо важнее победы на поле боя.
— Пелисье засеменил по комнате. - к Рочестеру вскоре присоединятся еще два человека. Немец Келлер и османский ученый Эфенди. Оба прибыли по рекомендации весьма влиятельных людей. Кодрингтон считает, что они помогут разобраться в научной стороне проекта.
Софи задумчиво смотрит в окно.
— Турок, говорите?
— Да. По отзывам образован. Несколько лет учился в Париже. Говорит на французском лучше некоторых французов.
— Любопытно.
— Что именно?
— То, что среди всей этой компании он единственный, кому действительно есть куда исчезнуть.
VIII.
К вечеру дорожная коляска c Менделеевым и Гирсом наконец достигла Перекопа.
После многих дней однообразной дороги местечко показалось неожиданно оживленным. Над низкими домами поднимались струйки дыма, возле колодцев толпились обозные, а на площади перед почтовой станцией теснились телеги, арбы, фургоны и армейские повозки.
Война чувствовалась здесь во всем, в каждом здании, в каждом человеке.
Она была не в пушечной канонаде, доносившейся издалека.
Она была в усталых лицах людей.
В изношенных мундирах.
В скрипе перегруженных телег.
В бесконечном движении войск и обозов.
Пока ямщики распрягали лошадей, Дмитрий Иванович выбрался из экипажа и с удовольствием расправил затекшие плечи.
— Если существует на свете наказание за человеческие грехи, то оно должно выглядеть именно так, как эта дорога, — проворчал он, разминая ноги. — Еще один день подобных скачек, и я начну понимать философов.
Гирс усмехнулся.
— Насколько мне известно, философы обычно приходят к своим выводам иными способами.
— Потому и пишут такую чепуху, что редко ездят по российским дорогам.
— А ты, стало быть, уже готов написать новый научный трактат?
— Разумеется. Назову его весьма просто: "О влиянии разбитых дорог на нравственное состояние путешественников".
— Боюсь, что тогда Министерство путей сообщения немедленно запретит твою книгу.
— Зато народ будет читать с удовольствием.
Гирс усмехнулся, -Один в Европе лет так триста назад тоже так думал.
- И что с ним случилось?
- Сожгли!
Они подошли к деревянному навесу возле станции.
Там уже сидели несколько офицеров, ожидавших смены лошадей.
Рядом расположились раненые солдаты, возвращавшиеся из Севастополя.
Один из них, седоусый унтер-офицер с перевязанной рукой, неторопливо курил трубку и смотрел куда-то в сторону крымской степи.
Менделеев невольно задержал на нем взгляд.
В старом солдате не было ничего героического.
Наоборот.
Он выглядел усталым.
Слишком усталым для своих лет.
Именно это почему-то производило особенно сильное впечатление.
— Посмотри вокруг, — негромко сказал Гирс. — Еще год назад здесь торговцы спорили о цене на овец, а чиновники жаловались на жару. Теперь половина России движется через этот узкий перешеек.
Дмитрий Иванович молча оглядел площадь.
Мимо проходила колонна пехоты.
За ней тянулся обоз.
Потом проехала санитарная повозка.
Потом вновь появились солдаты.
И все это непрерывным потоком двигалось в сторону Севастополя.
— Странное дело, — задумчиво произнес он. — Когда читаешь донесения, война кажется набором цифр и карт. Но стоит оказаться здесь, и начинаешь понимать, что любая цифра — это живой человек.
— Именно поэтому я никогда не любил штабные отчеты, — ответил Гирс. — Бумага удивительно хорошо умеет скрывать человеческое горе.
Они замолчали.
Ветер нес из степи запах сухой травы и пыли.
Где-то неподалеку заржал конь.
Из трактира доносился шум голосов.
Жизнь продолжалась.
Даже война не могла ее остановить.
— Знаешь, Дмитрий Иванович, — неожиданно сказал Гирс, — когда мы выезжали из Петербурга, ты был уверен, что едешь по ошибке.
— И сейчас уверен.
— Нет, уже не уверен.
Менделеев посмотрел на товарища.
— Почему ты так решил?
Гирс некоторое время молчал, словно подбирая слова.
— Потому что всю дорогу ты рассуждаешь не о том, как вернуться назад, а о том, что происходит впереди. Человек, который действительно хочет отказаться от поездки, смотрит в сторону дома. Ты же смотришь в сторону Крыма.
Дмитрий Иванович хотел возразить, но неожиданно поймал себя на том, что Гирс то абсолютно прав.
Где-то впереди находился Симферополь.
Где-то впереди работал загадочный генерал Фадеев.
Где-то впереди происходили события, о которых он пока ничего не знал.
И именно это неизвестное уже начинало тревожить его гораздо сильнее, чем сама дорога.
Солнце медленно опускалось за степной горизонт.
Над Перекопом зажигались первые огни.
А вместе с ними все отчетливее становилось ощущение, что настоящее путешествие только начинается.
IX.
Симферополь встретил Софи Бертло не пушечной канонадой и не блеском штыков, а той особой суетой большого тылового города, которая порой говорит о войне гораздо больше, чем сами сражения. По улицам беспрестанно тянулись обозы, возле трактиров толпились офицеры самых разных родов войск, а у госпиталей с утра до вечера сновали санитары, врачи, священники и родственники раненых, надеявшиеся отыскать среди бесконечных списков знакомые имена.
К полудню жара стала почти невыносимой.
Из окна небольшой комнаты, которую Софи сняла в доме вдовы штабс-капитана Кирина, открывался вид на пыльную улицу. Лебрен сидел за столом и с заметным недовольством изучал карту города.
— Признаюсь, сударыня, я ожидал, что мы начнем действовать несколько иначе, — наконец произнес он, отодвигая карту. — Мы находимся здесь уже вторые сутки, а мне до сих пор не совсем понятно, что именно мы собираемся делать.
Софи оторвалась от записной книжки и посмотрела на своего помощника поверх круглых очков.
— А что, по-вашему, следовало сделать?
— Для начала убедиться, что Фадеев действительно находится в госпитале.
— Мы уже убедились.
— Лично я его пока не видел.
— Зато его видела санитар из второго корпуса, которого вы вчера так щедро угощали вином.
Лебрен смущенно кашлянул.
— Не могу же я допрашивать человека на пустой желудок.
— Именно поэтому я вас и взяла с собой. Вы умеете разговорить даже каменную статую.
На губах Софи мелькнула едва заметная улыбка.
Лебрен поднялся и подошел к окну.
По улице медленно проехала подвода, нагруженная ящиками с медикаментами.
Следом двигалась санитарная повозка.
— Мне все равно кажется, что мы слишком осторожничаем, — заметил он. — Если сведения верны, Фадеев лежит в госпитале уже несколько недель. Почему бы не продолжить наблюдение еще некоторое время?
Софи закрыла записную книжку.
— Потому что у нас нет этого времени.
— Вы уверены?
— Более чем.
Она встала и подошла к карте.
— Посмотрите сами. Русские уже начали перебрасывать часть учреждений дальше от фронта. Каждый день из Симферополя уходят обозы, чиновники, архивы, раненые офицеры. Как только кто-нибудь в Петербурге задастся вопросом, почему генерал Фадеев находится в городе, который фактически служит воротами осажденного Севастополя, его немедленно переведут в другое место.
— Возможно.
— Нет, Лебрен. Не возможно. Непременно.
Она провела карандашом по карте, отмечая путь на север.
— Сегодня он в Симферополе. Через неделю может оказаться в Москве. Через две недели — в Петербурге. Тогда вся наша работа потеряет смысл.
Лебрен некоторое время молчал.
— Вы опасаетесь русских?
— Сейчас меньше всего.
— Тогда кого?
Софи подняла взгляд.
— Всех остальных.
Помощник удивленно посмотрел на нее.
— Поясните.
Она подошла к окну.
На противоположной стороне улицы несколько солдат спорили с извозчиком.
Чуть дальше какой-то офицер торопливо пересек площадь.
Город жил своей жизнью, но Софи давно привыкла видеть за подобной обыденностью скрытое движение людей и интересов.
— Когда мы покидали штаб маршала Пелисье, вы слышали фамилию Эфенди?
— Турецкий ученый?
— Именно.
— Что в этом особенного?
— То, что до вчерашнего дня охоту за Фадеевым вели англичане. Сегодня в игру вступают турки. Завтра появится кто-нибудь еще. Возможно, немцы. Возможно, австрийцы. Возможно, собственные русские чиновники начнут подозревать, что вокруг генерала происходит нечто странное.
Она на мгновение замолчала, а потом сказала.
- А знаете, чего я больше всего опасаюсь?
- Нет мадмуазель.
- То что охоту за русским инженером Фадеевым начнут сами русские, и тогда вся логика просто перестанет существовать.
— Чем больше людей узнают о существовании добычи, тем меньше времени остается охотнику.
Лебрен задумчиво кивнул.
— Значит, вы считаете, что операция должна начаться немедленно?
— Я считаю, что она уже началась.
— В каком смысле?
Софи усмехнулась.
— Пока вы пьете вино с санитарами и жалуетесь на жару, я составляю план похищения.
— Уже?
— Разумеется.
— И каким образом вы собираетесь вывести из госпиталя русского генерала, не подняв тревоги во всем городе?
На этот раз Софи ответила не сразу.
Она снова посмотрела на улицу.
Внизу медленно проехала еще одна телега.
За ней следовала другая.
Потом третья.
Лебрен сначала не понял, почему она так внимательно за ними наблюдает.
А затем заметил черные кресты на бортах.
Похоронная команда.
В этот момент на лице Софи появилась та самая улыбка, которую ее помощники давно научились опасаться.
— Видите ли, друг мой, — произнесла она тихо, — в военное время живые привлекают слишком много внимания. Зато мертвым обычно позволяют проезжать беспрепятственно.
Лебрен проследил взглядом за удаляющимися телегами.
И впервые за весь разговор понял, в каком направлении движутся мысли его начальницы.
Софи же уже смотрела не на улицу.
Она смотрела гораздо дальше.
Туда, где в одной из госпитальных палат еще ничего не подозревающий генерал Фадеев считал дни до выздоровления.
X.
Симферополь встретил Менделеева и Гирса так же, как двумя днями ранее встретил госпожу Бертло, — не городом дорог и тревог, а городом, который уже давно научился жить рядом с войной.
Когда Дмитрий Иванович въехал в Тавриду по пыльному тракту, здесь колеса вязли в глине, а воздух был натянут, словно струна перед разрывом. Здесь еще не свистели ядра и не гремели батареи, но война уже стояла в каждом дворе, прислоненная к плетням, как ружье к плечу солдата.
Симферополь был административным сердцем Крыма, однако сердце это билось неровно. Город не знал моря, зато хорошо знал все, что море приносит на берег: раненых, слухи, приказы, страх и бесконечные списки погибших.
Через него шли обозы — длинные, скрипучие, покрытые дорожной пылью. Они двигались к Севастополю днем и ночью, не останавливаясь ни в дождь, ни в жару. Назад возвращались далеко не все.
Сам город раскинулся по склонам невысоких холмов вдоль медлительной речки Салгир. Белые стены домов ярко сияли под южным солнцем. Казалось, будто кто-то рассыпал среди зелени садов тысячи известковых кубиков. Почти все строения были одноэтажными. Камень здесь заменял и дерево, и кирпич. Изредка над крышами поднимались колокольни православных церквей, а рядом с ними тонкими иглами уходили в небо минареты старых татарских мечетей.
С первого взгляда город казался почти нарядным.
Но стоило свернуть с главной улицы, и эта нарядность исчезала.
Узкие переулки извивались между глинобитными заборами. Из открытых ворот выглядывали телеги, навьюченные ослы и низкорослые крымские лошади. Где-то громко спорили торговцы на татарском языке, где-то хозяйка выливала прямо на улицу помои, где-то кузнец, обливаясь потом, ковал подкову для очередного артиллерийского коня.
В воздухе стоял удивительный запах, который невозможно было встретить ни в Петербурге, ни в Москве. Здесь смешивались ароматы горячей пыли, дыма, лошадиного пота, степных трав, жареной баранины и влажной речной тины. Иногда ветер приносил запах госпиталей — тяжелый запах лекарств, перевязочного материала и человеческого страдания.
Особенно поражало количество военных.
Они были повсюду.
На улицах.
В трактирах.
На постоялых дворах.
У колодцев.
На базарах.
Возле церквей.
На каждом перекрестке можно было встретить офицера, спешащего по поручению штаба, казака с донесением или усталого пехотинца, который только что сошел с дороги из-под Севастополя.
И если днем город еще пытался казаться обычным, то вечером война становилась особенно заметной.
С заходом солнца начинали прибывать санитарные повозки. Колеса их глухо стучали по мостовой, а сопровождавшие их фельдшеры редко поднимали глаза. Возле госпиталей загорались фонари. Дежурные врачи торопливо переходили из корпуса в корпус. Священники спешили к тем, кому уже не могли помочь лекарства.
Гирс молча смотрел на городские улицы.
— Странное место, — наконец произнес он. — С виду будто обычный губернский городок, а прислушаешься — и кажется, что вся война проходит через него.
Дмитрий Иванович ничего не ответил.
Он смотрел на бесконечный поток повозок, тянувшийся к северной окраине.
Где-то далеко, за десятками верст холмов и степей, гремели пушки Севастополя.
И хотя их не было слышно, каждый человек в Симферополе жил под этот невидимый грохот, к грохоту все давно привыкли.
Город не напоминал огромный перевалочный пункт между миром и войной, он и был этим перевалочным пунктом.
Здесь еще работали лавки, торговали фруктами, спорили о ценах на зерно и назначали свидания.
Но каждый понимал: достаточно нескольким событиям сложиться иначе — и война, которая пока стояла у порога, войдет в этот город без стука.
На базаре торговалось так, словно завтра не существовало. Виноград, табак, соль, кожа-все имело цену, кроме человеческой жизни: она здесь обесценивалась с каждой неделей осады Севастополя. Все говорили шепотом, но спорили яростно, кто виноват, кто предал, кто спасет.
Губернские здания стояли важные, но уставшие. Бумаги множились быстрее пушечных ядер. Чиновники писали отчеты так, словно чернила могли остановить английский флот. В лазаретах было тесно, душно, молитвенно. Одна странная картина врезалась Дмитрию Ивановичу в память словно заноза. Рядом с госпиталем лавка продавала зеркала-маленькие, мутные, будто людям хотелось убедиться, что они еще живы. Это был небольшой шок, он шел по Симферополю и чувствовал, что империя здесь не на картах, она в нерве. В каждом даже не существенном разговоре-выбор. В каждом дне-проверка. И если химия учит его законам вещества, то этот город учил иному: Человек тоже элемент. И на войне он вступает в реакцию первым.
Менделеев и Гирс медленно шли по одной из центральных улиц Симферополя. После долгой дороги обоим хотелось размять ноги. Солнце клонилось к закату, жара постепенно спадала, и город словно оживал заново.
Прежде Дмитрий Иванович полагал, что война должна заглушить все прочие звуки. Однако Симферополь опровергал это предположение каждую минуту.
Город говорил.
Говорил сотнями голосов.
У самого въезда в базарный ряд седой татарин в широком халате раскладывал на прилавке виноград и громко зазывал прохожих:
— Подходи, эфенди! Сладкий виноград, как мед бахчисарайский! Попробуй один раз — второй сам придешь!
Рядом армянский торговец тканями немедленно перекрывал его голос:
— Не слушайте старика! Лучше взгляните на настоящий товар! Такого сукна нет даже в Одессе!
— Потому что в Одессе такое не купят! — немедленно огрызался татарин.
Возле колодца полная женщина торговала лепешками.
— Горячие! Только из печи! Пока господа офицеры спорят о войне, лепешки остывают!
Неподалеку кузнец вытирал закопченное лицо и ворчал на молодого подмастерья:
— Бей сильнее! Ты подкову куешь или комара гладишь?
На другой стороне улицы извозчик лениво покрикивал на прохожих:
— К госпиталям! К штабу! К собору! Недорого довезу! Если дорого покажется — будем спорить всю дорогу бесплатно!
Его лошадь при этом выглядела настолько уставшей, что явно не разделяла предпринимательского энтузиазма хозяина.
Навстречу прошла группа солдат.
Один из них, совсем молодой парень с перевязанной рукой, рассказывал товарищам:
— А я вам говорю, братцы, видел собственными глазами. Ядро летит прямо в батарею, а капитан стоит и трубку раскуривает.
— Врешь.
— Честное слово!
— Если бы не врал, тебя бы уже в генералы произвели.
Возле госпиталя было гораздо тише.
Там голоса звучали приглушенно.
— Простите, голубчик, не привозили сегодня Нижегородский полк?
— Не знаю, матушка.
— А может слышали про капитана Баранова?
— Не слышал, матушка...
И от этого короткого ответа становилось как-то особенно тяжело.
У церковной ограды пожилой священник беседовал с двумя крестьянами.
— Не слухам верьте, дети мои, а Богу. Слух сегодня родился, а завтра уже помер.
Чуть дальше у ворот мечети мулла говорил примерно о том же:
— Аллах не любит людей, которые повторяют каждое услышанное слово.
Даже мальчишки на улице говорили о войне.
— Я англичанина видел!
— Где?
— На картинке!
— А я живого видел!
— Врешь!
— Вот те крест!
Менделеев невольно улыбнулся.
Гирс заметил это.
— Что вас развеселило?
Дмитрий Иванович остановился и оглядел шумную улицу.
— Знаете, друг мой, я только сейчас понял одну удивительную вещь.
— Какую именно?
— Война идет всего в нескольких десятках верст отсюда. Люди теряют сыновей, братьев, друзей. Госпитали переполнены. А город все равно живет своей жизнью. Кто-то торгует виноградом, кто-то печет хлеб, кто-то ругается из-за цены на извозчика.
Гирс усмехнулся.
— Иначе нельзя.
— Почему?
— Потому что, если люди перестанут жить, тогда победа неприятеля уже не понадобится.
Дмитрий Иванович еще раз посмотрел на оживленную улицу.
В этот вечер Симферополь действительно говорил.
И в каждом его голосе — веселом, тревожном, усталом или сердитом — слышалось одно и то же упрямое желание жить, несмотря ни на что.
На перекрестке их пути разошлись.
Гирс поправил фуражку и кивнул в сторону губернаторской части города, где среди садов и белых домов располагались штабные учреждения.
— Мне надлежит явиться в управление. Бумаги сами себя не подпишут, а генералы, как известно, не любят ждать.
Дмитрий Иванович усмехнулся.
— И куда же прикажете деваться мне?
Гирс извлек из кармана сложенный вчетверо лист.
— Вам, друг мой, предписано отправиться в Симферопольское уездное училище.
— В училище?
— Именно.
— Я проехал пол-России, чтобы снова оказаться в учебном заведении?
— Не спешите возмущаться. Насколько я понял из бумаг, в одном из его корпусов временно разместили техническое отделение артиллерийского ведомства.
— А почему нельзя было написать это сразу?
— Потому что тогда бумаги пришлось бы составлять понятным языком, а подобной роскоши наши канцелярии себе никогда не позволяли.
- Иди Дмитрий Иванович,-приказал Гирс,- когда будешь нужен я тебя вызову.
XІ.
Начальник гимназии, а по совместительству еще и военный полковник Яков Янгель, встретил Мендлеева и разместил в комнате гимназии, - жить будете у нас, с довольствием сейчас тяжко, но проблем не будет. Обстановка у нас сложная, но! Полковник поднял ладонь, - паники нет и не надо, еже ли что, не потерплю!
- Я понял! Сказал Дмитрий Иванович и прикрыл рот платком.
- О! -значит, совсем плохо дело,- вздохнул Янгель, -Вы Студент не отчаивайтесь. Помереть здесь я вам не дам.
- Покорнейше благодарю, ваше благородие.
Полковник подошел к столу и обмакнув перо в чернильницу что-то написал на пожелтевшем листке бумаги.
- Сейчас же отправляйся к Пирогову. Николай Иванович осмотрит тебя. Держи бумагу, там адрес, скажешь, что от полковника Янгеля. - Идите Дмитрий Иванович, потом возвращайтесь.
-Покорнейше благодарю ваше благородие, -однако у меня уже есть направление.
- Вот как?
- В Петербурге профессор Николай Федорович Здекауер выписал мне направление. Сказал, чтобы я немедля по приезду в Симферополь отправился к Пирогову.
- Ну что же, похвально! Тогда не тяните время Дмитрий Иванович.
Помещение старинной усадьбы, наскоро превращенной в военный госпиталь, было переполнено ранеными и больными. Когда-то здесь звучала музыка, шелестели платья дам и обсуждались последние столичные новости. Теперь же просторные залы были заставлены рядами коек, а по паркету, отполированному когда-то до зеркального блеска, беспрерывно стучали сапоги санитаров и врачей.
Война безжалостно изменила назначение этого дома.
Еще на крыльце Дмитрия Ивановича встретил тяжелый запах госпиталя — особый запах, который невозможно забыть, однажды вдохнув. Здесь смешались кровь, уксус, хлорная известь, эфир, хлороформ, мокрая шерсть солдатских шинелей и запах свежевыстиранных бинтов, сохнувших прямо в коридорах.
В длинных переходах стоял приглушенный гул человеческих голосов.
Кто-то стонал.
Кто-то бредил.
Кто-то молился.
В одной из комнат молодой солдат с перебинтованной головой беспрерывно звал мать. В соседней пожилой унтер-офицер, лишившийся ноги под Севастополем, упрямо уверял врача, что через неделю непременно вернется в строй. Дальше слышался сухой кашель тифозных больных.
Война входила сюда не через двери.
Она лежала на каждой койке.
Сестры милосердия двигались между ранеными почти бесшумно.
Их темные платья и белые головные уборы мелькали повсюду. Одни меняли повязки, другие поили больных водой, третьи читали письма тем, кто уже не мог различать строчек собственными глазами.
Молодая сестра с усталым лицом поправила подушку седому артиллеристу и тихо перекрестила его, думая, что он спит. Но старик вдруг открыл глаза.
— Спасибо, матушка.
— За что же?
— За то, что говорите со мной как с живым.
Девушка ничего не ответила и лишь осторожно коснулась его плеча.
Таких разговоров в госпитале было множество.
Именно здесь Дмитрий Иванович впервые увидел ту сторону войны, о которой редко пишут в газетах.
Не героическую.
Не парадную.
А настоящую.
На прием к Пирогову попасть оказалось непросто.
С утра возле кабинета знаменитого хирурга толпились офицеры, врачи, фельдшеры, чиновники и больные. Одни ждали распоряжений, другие надеялись на консультацию, третьи просто искали помощи.
Лишь под вечер дверь наконец открылась.
— Господин Менделеев?
— Я.
— Проходите.
Дмитрий Иванович вошел.
Кабинет оказался на удивление скромным.
Книги лежали буквально повсюду — на столе, подоконнике, стульях. Между ними соседствовали хирургические инструменты, медицинские журналы и какие-то исписанные тетради.
Сам Пирогов сидел за большим письменным столом.
Первое, что бросалось в глаза, — его взгляд.
Спокойный.
Внимательный.
Необыкновенно живой.
Это были глаза человека, который ежедневно смотрел на страдание и смерть, но не позволил им сделать себя равнодушным.
Широкий лоб, густые волосы с заметной проседью и аккуратно подстриженные бакенбарды придавали ему вид скорее университетского профессора, чем человека, проводившего операции под артиллерийским огнем Севастополя.
Он внимательно прочитал письмо Здекауэра.
Не торопясь перевернул лист.
Подумал.
Затем поднял глаза на молодого химика.
— Весьма любопытно...
В его голосе слышалась не чиновничья вежливость, а искренний интерес ученого.
— Раздевайтесь до пояса, голубчик.
Осмотр продолжался недолго.
Пирогов работал быстро и уверенно. Его руки двигались с той спокойной точностью, которая появляется только после многих тысяч пациентов.
Наконец он сел за стол и сделал несколько записей в толстой тетради.
Перо быстро заскользило по бумаге.
Менделеев невольно рассматривал человека, имя которого знала уже вся Россия.
Перед ним сидел не просто врач.
Это был тот самый Николай Иванович Пирогов, который впервые широко применил эфирный наркоз на поле войны, который часами стоял у операционного стола во время осады Севастополя и который сумел организовать труд сестер милосердия так, что тысячи солдат получили шанс на жизнь.
Усталость была заметна в каждом его движении.
Но еще заметнее было другое.
Пирогов явно принадлежал к той редкой породе людей, которых работа не истощает, а лишь заставляет жить быстрее остальных.
За дверью вновь послышались шаги.
Кто-то громко застонал в коридоре.
Сестра милосердия торопливо позвала фельдшера.
Госпиталь продолжал жить своей тяжелой жизнью.
А Пирогов, словно, не замечая окружающего шума, закончил запись, закрыл тетрадь и наконец внимательно посмотрел на Менделеева.
Теперь начинался уже не врачебный осмотр.
Теперь начинался разговор двух людей науки, которым предстояло сыграть свою роль в судьбе России.
- Пирогов отложил стетоскоп, который только что использовал при осмотре, и внимательно посмотрел на молодого человека поверх очков.
— А скажите-ка мне, батенька, когда именно вы впервые почувствовали недомогание?
Дмитрий Иванович немного смутился.
— Если говорить совершенно откровенно, Николай Иванович, то случай этот произошел при весьма необычных обстоятельствах.
— Тем лучше. Необычные обстоятельства зачастую интереснее обычных болезней.
На губах хирурга появилась улыбка.
Менделеев кашлянул.
— Несколько месяцев назад я находился в театре. Давали итальянскую оперу. Пела госпожа Анджолина Бозио...
— О! — оживился Пирогов. — Продолжайте, голубчик. Уже чувствую, что история обещает быть поучительной.
— Голос у нее был замечательный.
— В этом никто не сомневается.
— Настолько замечательный, что я, признаюсь, несколько увлекся.
— Несколько?
— Возможно, более чем следовало.
— И каким образом выразилось ваше восхищение искусством?
Менделеев окончательно смутился.
— Я весьма громко кричал «браво».
Пирогов вопросительно поднял бровь.
— Один раз?
— Много раз.
— Очень много?
— Весь спектакль.
Несколько секунд в кабинете стояла тишина.
Потом знаменитый хирург неожиданно рассмеялся.
Смеялся он искренне и заразительно.
— Господи помилуй... Так вот откуда вся ваша трагедия!
Он взял письмо Здекауэра, еще раз пробежал глазами строки и покачал головой.
— Ваш почтенный доктор, несомненно, человек ученый. Однако иногда даже ученым людям полезно помнить, что человек способен охрипнуть не только от чахотки, но и от чрезмерной любви к итальянской опере.
Пирогов быстро написал несколько строк на рецептурном бланке.
Чернила еще не успели высохнуть, когда он вложил листок обратно в письмо.
— Возьмите это, голубчик. На складе получите необходимые лекарства. Ничего сложного. Несколько недель покоя, поменьше геройства в театрах и побольше свежего воздуха.
Менделеев осторожно взял бумаги.
Однако уходить не спешил.
Вопрос, мучивший его уже многие месяцы, все еще оставался без ответа.
— Николай Иванович...
— Да?
— Скажите откровенно... сколько мне осталось?
Пирогов поднял голову.
— Простите, не понял.
— Сколько мне осталось жить?
Теперь врач смотрел на него уже без улыбки.
— По какой причине, позвольте узнать?
— Из-за чахотки, разумеется.
Несколько мгновений Пирогов молчал.
Затем медленно снял очки.
— Из-за какой чахотки?
— Из-за моей.
— Вашей?
— Да.
— Голубчик, да нет у вас никакой чахотки.
Менделеев моргнул.
— Простите...
— Не было и нет.
— Но кашель...
— Кашель есть.
— И кровь иногда...
— Бывает.
— И слабость...
— Тоже бывает.
Пирогов откинулся на спинку кресла.
— Однако между кашлем и чахоткой такая же разница, как между студентом и академиком. Некоторые признаки могут быть похожи, но это вовсе не означает, что они одно и то же.
Он поднялся из-за стола и подошел к окну.
Во дворе госпиталя санитары переносили очередного раненого.
— Послушайте старого врача, Дмитрий Иванович. За годы практики мне довелось видеть тысячи чахоточных больных. Их глаза, дыхание, грудная клетка, общий вид человека — все это говорит врачу гораздо больше любых жалоб. У вас же я вижу совсем другое.
Он обернулся.
— Я вижу молодого человека крепкого сложения, с хорошими легкими, с отличным аппетитом и таким запасом жизненных сил, что его хватило бы на троих.
На лице Менделеева впервые за долгое время появилась надежда.
— Стало быть...
— Стало быть, перестаньте хоронить себя раньше времени.
Пирогов снова улыбнулся.
— А главное — перестаньте соревноваться с итальянскими певицами в громкости голоса.
Теперь улыбнулся и сам Дмитрий Иванович.
— Благодарю вас, Николай Иванович.
— Не меня благодарите.
— А кого же?
— Госпожу Бозио. Если бы не она, вы бы, возможно, никогда не добрались до Симферополя.
Он протянул молодому ученому руку.
— Ступайте, голубчик. Поверьте, моему опыту: вы еще нас всех переживете.
Тогда Менделеев не мог знать, насколько пророческими окажутся эти слова. Но Пирогов, привыкший смотреть на людей внимательнее других, кажется, уже видел перед собой не испуганного студента, а будущего ученого, имя которого однажды узнает весь мир.
- Простите, а как же кашель? Не унимался Менделеев.
- Кашель? А не надо голубчик орать всяким певичкам, тогда и лечиться не придется, идите голубчик, вы еще нас все переживете.
XII.
По мере того как Дмитрий Иванович вживался в этот город, Симферополь производил на него все более тяжелое впечатление. Казалось, война проникла сюда раньше пушек и ядeр. По улицам беспрерывно двигались обозы и санитарные повозки. Одни везли провиант и боеприпасы к Севастополю, другие возвращались обратно, нагруженные ранеными. Госпитали давно оказались переполнены. Под лазареты были отданы казенные здания, усадьбы, школы и гостиницы. Тех же, кому не хватало места, размещали в домах горожан.
Над городом постоянно стоял особый шум. Скрипели колеса тяжелых телег, перекликались извозчики, звонили церковные колокола. Из распахнутых окон госпиталей доносились стоны больных и торопливые команды врачей. На площадях толпились офицеры, курьеры и чиновники. Казалось, весь Крым проходил через этот небольшой город.
После дождей многие улицы превращались в вязкую грязь, смешанную с соломой и конским навозом. В сухую погоду над ними поднимались густые клубы пыли. Цены на продукты заметно выросли. Купцы жаловались на перебои в поставках, жители — на дороговизну. Однако паники не было.
Больше всего Дмитрия Ивановича поражало другое. Несмотря на все тяготы войны, город продолжал жить. Женщины ухаживали за ранеными, священники обходили госпитали, жители собирали одежду и пищу для солдат. По вечерам возле домов и постоялых дворов собирались раненые, способные держаться на ногах. Они грелись у костров, делились последними новостями из-под Севастополя и поминали товарищей, которым уже не суждено было вернуться домой.
Симферополь утопал в пыли, грязи и людском горе, но держался удивительно стойко. Именно эта негромкая стойкость его жителей спасала не меньше жизней, чем работа врачей и хирургов.
Среди множества бед, обрушившихся на Симферополь, неожиданно нашлась и такая, о которой военные донесения обычно предпочитали не упоминать. Город буквально наводнили бродячие свиньи. Хозяева давно потеряли над ними всякий контроль. Животные свободно разгуливали по улицам, рылись в отбросах возле госпиталей, переворачивали корзины торговцев и чувствовали себя едва ли не полноправными хозяевами города.
Особенное недовольство это вызывало в татарских и караимских кварталах. Там на подобное соседство смотрели без всякого восторга.
Наконец за дело взялся почтенный Мехмет Абдул Умеров — один из наиболее уважаемых старшин местной татарской общины. Человек он был уже немолодой, однако обладал редким даром наводить порядок там, где остальные предпочитали разводить руками.
Собрав несколько добровольцев, он организовал настоящую охоту на городских хулиганов с пятачками. Часть животных отловили и вывезли за город, часть пустили под нож, а самых упрямых пришлось пристрелить.
Когда работа была закончена, Мехмет Абдул удовлетворенно оглядел опустевшую улицу.
— Война войной, а порядок порядком, — произнес он, поправляя седые усы. — Пока мы сами не перестанем уважать свой город, никто его за нас уважать не станет.
И надо признать, слово свое он сдержал.
Несмотря на непрерывный поток раненых, нехватку помещений и постоянную суматоху военного времени, Симферополь не погрузился в хаос. Жители помогали госпиталям, торговцы жертвовали продукты, ремесленники ремонтировали повозки и изготавливали необходимые вещи для армии.
Занятий в учебных заведениях почти не осталось. Многие преподаватели и учащиеся были привлечены к работе при госпиталях. Не остался в стороне и Дмитрий Иванович. Вместе с несколькими гимназистами он носил воду, помогал санитарам переносить больных и выполнял поручения врачей, впервые в жизни сталкиваясь с тем количеством человеческого горя, которое способна породить большая война.
Утро выдалось серым и ветреным. Над Симферополем висели низкие облака, а мелкий дождь то начинал моросить, то вновь прекращался, словно и сам не мог решить, стоит ли ему сегодня пролиться по-настоящему. Во дворе главного военного госпиталя царило привычное оживление. Скрипели колеса санитарных телег, санитары переносили носилки, сестры милосердия торопливо переходили из корпуса в корпус. Кто-то кричал, требуя воды. Кто-то искал врача. Кто-то молился.
Война давно научила людей не обращать внимания на суету.
Именно поэтому никто не заметил неприметную женщину в темном платке, которая спокойно вошла через хозяйственные ворота.
В госпитале ее знали.
По крайней мере так всем казалось.
— Здравия желаю, Софья Андреевна, — кивнул пожилой сторож.
— И вам не хворать, Степан Ильич.
— Опять за покойниками?
— А что поделать. Живые нынче больше врачам нужны.
Сторож усмехнулся.
Этот разговор повторялся уже не первый раз.
Женщина прошла дальше.
Для медицинского персонала она была Софьей Андреевной Березиной — сотрудницей похоронной команды, занимавшейся вывозом умерших на городское кладбище.
Никто не знал, что настоящее ее имя было совсем другим.
Никто не знал, что за последние пять дней она изучила госпиталь лучше многих служащих.
Она знала, в котором часу меняется караул.
Знала, какие сестры милосердия дежурят по средам.
Знала, где хранится журнал больных.
Знала даже то, что старший фельдшер после обеда неизменно засыпает на четверть часа в своей каморке.
Сегодня все должно было закончиться.
Или погибнуть вместе с ней.
Под навесом уже ожидала похоронная команда.
Трое мужчин в потертых армейских шинелях курили возле телеги.
Со стороны они выглядели самыми обычными работниками.
Один был бывшим французским сапером.
Второй — итальянцем из Марселя.
Третий — венгерским наемником, одинаково хорошо владевшим ножом и русским языком.
Но сейчас они были просто могильщиками.
Самыми незаметными людьми на войне.
Софи остановилась возле них.
— Все готово?
— Да.
— Лошади?
— Запряжены.
— Маршрут?
— Через северные ворота.
Она кивнула.
Никаких лишних слов.
Все было сказано еще вчера.
В это время в дальнем корпусе госпиталя Александр Александрович Фадеев спал.
Точнее, так казалось окружающим.
Накануне вечером один из подкупленных санитаров передал ему лекарство, якобы прописанное врачом.
Доза была рассчитана точно.
Не убить.
Не навредить.
Только погрузить в глубокий сон.
Софи лично следила за этим.
Фадеев нужен был живым.
Очень живым.
Через несколько минут она уже поднималась по лестнице второго этажа.
Навстречу спешила молоденькая сестра милосердия.
— Софья Андреевна, вы опять здесь?
— Опять.
— Неужели столько умерших?
Женщина тяжело вздохнула.
— Голубушка, пока под Севастополем стреляют, работы у нас меньше не станет.
Сестра опустила глаза.
Возразить было нечего.
Когда она ушла, улыбка мгновенно исчезла с лица Софи.
Теперь началась настоящая работа.
Палата Фадеева находилась в конце длинного коридора.
Возле двери сидел солдат-караульный.
Молодой.
Усталый.
С красными от недосыпания глазами.
Софи остановилась рядом.
— Голубчик, не подскажете, где найти господина доктора Самойлова?
Солдат растерянно поднялся.
— Кажется, в соседнем корпусе.
— Кажется?
— Ну... наверное...
— Так сходите и узнайте.
— Мне нельзя пост покидать.
— А если он вас сам ищет?
Солдат замялся.
Именно на это она и рассчитывала.
Еще вчера она выяснила, что этот часовой боялся начальства больше, чем неприятеля.
Через минуту он уже быстрым шагом удалялся по коридору.
Всего на несколько минут.
Но большего ей и не требовалось.
Дверь палаты бесшумно открылась.
Фадеев лежал неподвижно.
Дышал ровно.
Спал.
Двое людей вошли внутрь.
Все происходило быстро и без суеты.
Через несколько минут на носилках из палаты вынесли тело, полностью укрытое серым полотном.
Для любого наблюдателя это выглядело совершенно обыденно.
За последние месяцы из госпиталя ежедневно выносили десятки покойников.
Еще один никого бы не удивил.
Особенно в такой день.
Особенно в такое время.
Особенно в городе, который давно привык к смерти.
Носилки спустили во двор.
Уложили на телегу рядом с двумя настоящими умершими солдатами.
Один из работников перекрестился.
Другой снял фуражку.
Со стороны все выглядело настолько естественно, что никто даже не взглянул в их сторону.
Через несколько минут телега медленно выкатилась за ворота госпиталя.
Софи сидела рядом с возницей.
Она не оборачивалась.
Не смотрела назад.
Не торопила лошадей.
Настоящие профессионалы никогда не бегут после удачной операции.
Они едут спокойно.
Словно ничего не произошло.
А позади оставался Симферополь.
Город еще не знал, что сегодня потерял одного из самых важных своих людей.
И что всего через несколько часов это исчезновение поднимет на ноги госпитали, штабистов, полицию, жандармов и, конечно же, одного весьма упрямого молодого химика по имени Дмитрий Иванович Менделеев.
В эту же ночь, уставшего и крепко уснувшего в ординаторской госпиталя Дмитрия Ивановича, разбудил толчок в плечо. -Вставай Митька проговорил масляный фонарь, повисший над головой и отсвечивая тусклыми лучами в лицо.
- Это вы господин Янгель? Что вам угодно?
- Поднимайтесь Дмитрий Иванович, дело срочное.
В освещенной керосиновой лампой комнате высокого каменного дома на окраине Сак стояла почти монастырская тишина. Только старые настенные часы мерно отсчитывали секунды.
Тик.
Тик.
Тик.
За столом сидели трое.
Первым был Александр Александрович Фадеев. Старый шерстяной свитер, перевязанная рука, следы усталости на лице. Похищение, дорога и действие усыпляющего средства не прошли бесследно, но взгляд генерала оставался ясным.
Напротив расположились двое английских офицеров.
Высокий сухощавый майор Рочестер сидел свободно, почти небрежно закинув ногу на ногу.
Рядом молча наблюдал капитан Уайт.
Часы пробили полночь.
Рочестер взглянул на циферблат.
— Новый день, господа. Забавная вещь время. Для одних оно приносит новые возможности. Для других — неприятные открытия.
Он открыл серебряный портсигар и подвинул его к Фадееву.
— Курите?
— Благодарю. Берегу здоровье.
— Похвально. В наше время это редкая привычка.
Рочестер закурил сам и некоторое время молчал, внимательно рассматривая пленника.
— Позвольте представиться. Майор Рочестер.
Он слегка кивнул в сторону соседа.
— Капитан Уайт.
— Александр Фадеев. Хотя, полагаю, это вам известно лучше меня.
— Разумеется.
— Тогда избавьте меня от любезностей и скажите прямо, зачем я здесь.
Рочестер усмехнулся.
— Люблю военных людей. Они всегда предпочитают прямой разговор.
— А вы?
— Я предпочитаю полезный разговор.
Фадеев откинулся на спинку кресла.
— И какая же польза от похищения старого артиллериста?
— Видите ли, господин генерал, некоторые люди стоят дороже артиллерийской батареи.
— Лестно слышать.
— Не спешите радоваться. Иногда высокая цена создает неудобства.
Несколько секунд оба смотрели друг другу в глаза.
Первым отвел взгляд Рочестер.
Не потому что проиграл.
Потому что решил сменить направление атаки.
Он достал из папки лист бумаги.
— Узнаете?
Фадеев взял документ.
Пробежал глазами.
Лицо его не изменилось.
Только пальцы чуть крепче сжали бумагу.
— Узнаю.
— Ваш почерк?
— Мой.
— Тогда о чем мы спорим?
Фадеев спокойно положил лист на стол.
— О том, что любой документ можно заставить говорить нужным голосом.
— Великолепно сказано.
— Благодарю.
— Но беда заключается в том, что ваше начальство может оказаться менее поэтичным.
— Вы собираетесь объявить меня предателем?
— Я ничего не собираюсь объявлять. Я всего лишь размышляю о том, насколько убедительно выглядит этот документ.
— Для дурака вполне убедительно.
— А для генерала?
— Зависит от генерала.
Рочестер тихо рассмеялся.
— Начинаю понимать, почему вас так ценят.
— А я начинаю понимать, почему вас боятся.
— Надеюсь, это комплимент.
— Пока не решил.
Капитан Уайт молча наблюдал за происходящим. Он ожидал угроз, криков, попыток давления.
Вместо этого двое людей словно беседовали в университетском клубе.
Только ставки в этой беседе были слишком высоки.
Рочестер вновь наклонился вперед.
— Скажите откровенно, господин Фадеев. Вам себя не жалко?
— Нет.
— Ответ достойный.
— Правдивый.
— Верю.
Рочестер медленно кивнул.
— Тогда поговорим о других людях.
В комнате повисла тишина.
Фадеев ничего не ответил.
Но майор заметил, как напряглись мышцы его лица.
Совсем немного.
На одно мгновение.
Этого было достаточно.
— У каждого человека есть кто-то, чье благополучие для него важнее собственного.
— У большинства.
— Именно.
Рочестер встал и подошел к окну.
За стеклом шумел ветер.
— Мне доводилось встречать храбрецов. Их невозможно запугать смертью. Но почти все они начинали слушать внимательнее, когда речь заходила о дорогих им людях.
Фадеев молчал.
— Например, о Даше Михайловой.
Генерал не шелохнулся.
Но пальцы его медленно сжались в кулак.
Уайт заметил это.
Рочестер тоже.
— Видите ли, господин Фадеев, я не люблю причинять вред невиновным людям.
— Тогда не произносите ее имени.
— Я тоже предпочел бы этого не делать.
— Оставьте ее в покое.
— Это зависит не от меня.
— А от кого?
— От вас.
Фадеев впервые посмотрел на него с открытой неприязнью.
— Вот мы и подошли к настоящей цели разговора.
— Возможно.
Рочестер вернулся за стол.
— Меня интересуют люди науки.
— Неожиданное увлечение для военного.
— Поверьте, войну выигрывают не только солдаты.
Он сделал небольшую паузу.
— Иногда ее выигрывают люди за лабораторным столом.
Фадеев промолчал.
— Забавная вещь, — продолжил майор. — У каждого большого ученого появляются ученики.
— Естественный порядок вещей.
— Некоторые из них даже превосходят своих наставников.
— Бывает.
— Некоторые приезжают из Петербурга.
— В России много приезжих.
— Некоторые проявляют необычайный интерес к химии.
— Молодость всегда любопытна.
Рочестер улыбнулся.
— А некоторые появляются в Симферополе как раз тогда, когда исчезаете вы.
Теперь наступила очередь Фадеева внимательно смотреть на собеседника.
Рочестер продолжал говорить спокойно, словно рассуждал о погоде.
— Говорят, этот молодой человек обладает весьма необычным складом ума.
— Многие молодые люди считают себя необычными.
— Но не все заставляют старших говорить о себе.
— Возможно.
— Кажется, его фамилия...
Он сделал вид, что вспоминает.
— Менделеев.
Впервые за весь разговор Фадеев ответил не сразу.
Всего одна секунда.
Но Рочестер заметил ее.
И улыбнулся про себя.
Шахматная партия наконец началась.
- У меня было много студентов.
- Хватит юлить Фадеев, Рочестер взял стакан виски и залпом осушил.
- С вашего позволения Фадеев кивнул на сигареты.
- Ах да можете покурить.
Фадеев зажег спичку и закурил.
- А говорите, что здоровье бережете.
- Судя по тому сколько здесь охраны, могу судить что оно может мне в будущем и не понадобиться.
- Я рад что вы Фадеев трезво оцениваете ситуацию. Однако для вас может все и закончиться весьма хорошо. Хотите жить в Лондоне, нет не хотите, а в Париже? Тоже не хотите могу устроить вас обеспеченным человеком в Стамбуле. или Гамбурге. Я могу обеспечить вас на всю жизнь у вас будет все слава, деньги, любимая работа, и много всего того, о чем простому смертному даже и не мечтать. Но выбор остается за вами. Знаете, почему?
- потому что вам нужны инженеры?
- Нет Фадеев, потому что вы гений. А гении должны жить в пантеоне.
-Благодарю вас майор, но жить и умереть я хотел бы здесь в матушке России.
- Вы отдадите нам лабораторию, а мы берем на себя все ваше обеспечение.
- А хотите вам в помощь коллегу.
- Все мои коллеги сейчас воюют.
- Я про Менделеева, не скромничайте Фадеев, и не держите нас за идиотов, рано или поздно он тоже объявиться здесь, это дело времени.
- Мне нужно время на размышление. Вы позволите?
- И сколько времени вам дать?
- Три дня. Оба офицера тут же рассмеялись, -мы дадим вам время, неделю не более.
Дверь за Фадеевым закрылась.
Несколько секунд в комнате слышалось лишь мерное тиканье часов.
Капитан Уайт подошел к окну и проводил взглядом двух солдат, уводивших пленника на второй этаж.
— Упрямый старик, — заметил он.
— Именно поэтому он до сих пор жив, — спокойно ответил Рочестер, хотя и совсем не старик, ему всего сорок четыре.
Уайт налил себе немного виски.
— Не понимаю сэр, зачем тратить на него столько времени.
— Потому что время сейчас дешевле ошибок мой дорогой Уайт.
— А если он так ничего и не расскажет?
Рочестер поднял глаза.
— Тогда мы будем искать другой путь.
— Есть путь проще.
— Например? Рочестер поднялся
Уайт немного поколебался.
— Госпожа Бертло.
При этих словах Рочестер недовольно поморщился.
— Что именно госпожа Бертло?
— Она здесь.
— Я знаю.
— Она утверждает, что сумеет разговорить генерала гораздо быстрее.
— Каким образом?
— С помощью своих препаратов.
Рочестер некоторое время молчал.
Затем медленно закрыл папку с документами.
— Нет.
— Почему?
— Потому что я не люблю поручать судьбу операции бутылке с неизвестной жидкостью.
— Но результат может быть быстрым.
— Или смертельным.
Уайт пожал плечами.
— Это всего лишь русский генерал.
Рочестер посмотрел на него так, что капитан сразу замолчал.
— Нет, капитан. Это не просто русский генерал.
Он поднялся из кресла и медленно прошелся по комнате.
— Перед нами человек, ради которого одновременно охотятся русские, французы и, возможно, еще несколько весьма любопытных господ. Один этот факт делает его ценнее многих министров.
— Госпожа Бертло уверена в своих средствах.
— Я не уверен.
— Она утверждает, что сердце выдержит.
— А если не выдержит?
— Тогда...
— Тогда мы получим труп вместо ответов.
Рочестер остановился возле карты Крыма.
— Кроме того, есть еще одна проблема.
— Какая?
— Французская.
Уайт усмехнулся.
— Вы опять не доверяете союзникам?
— Я доверяю союзникам ровно настолько, насколько это необходимо для победы над Россией.
— И не более?
— И не более.
Некоторое время оба молчали.
Наконец Рочестер продолжил:
— Допустим, Бертло получает нужные сведения.
— И что?
— Через сутки об этих сведениях узнает Пелисье.
— Возможно.
— Через двое суток узнает Париж.
— Возможно.
— А через неделю мы с вами останемся с пустыми руками.
Уайт задумался.
Возразить было трудно.
— Есть и еще кое-что, — добавил майор.
— Что именно?
Рочестер медленно постучал пальцем по карте.
— Менделеев.
— Опять этот химик?
— Именно этот химик.
— Вы считаете его настолько опасным?
— Пока не знаю.
— Тогда зачем столько внимания?
— Потому что я не люблю совпадений.
Рочестер подошел к столу и взял записную книжку.
— Молодой ученый внезапно оказывается в Крыму.
— Да.
— Фадеев исчезает.
— Да.
— В Симферополе ходят слухи о секретных работах.
— Да.
— А теперь скажите мне, капитан, что если никакой лаборатории не существует?
Уайт нахмурился.
— Не понимаю.
— А если это приманка?
— Для кого?
— Для нас.
В комнате стало тихо.
Даже часы словно начали тикать громче.
— Вы думаете, русские все это подстроили?
— Я рассматриваю такую возможность.
— Но зачем?
— Затем, чтобы мы начали искать то, чего нет.
— И что тогда?
— Тогда рано или поздно кто-нибудь обязательно появится возле Фадеева.
— Например?
— Например, господин Менделеев.
Уайт медленно кивнул.
Теперь он начал понимать.
— И если он попытается освободить генерала...
— Тогда мы получим сразу двух интересующих нас людей.
— А если не попытается?
— Тогда будем считать, что я ошибся.
Рочестер закрыл карту.
— Но пока что я предпочитаю наблюдать.
— И что делать с Фадеевым?
— Очень просто.
— Простите?
— Поселите его в лучшей комнате.
— В лучшей?
— Именно.
— Но он пленник.
— Нет, капитан. Пока он гость.
Уайт невольно улыбнулся.
— Странные у вас гости.
— Возможно.
— И сколько продлится это гостеприимство?
Рочестер подошел к окну.
За стеклом начинался дождь.
— Неделю.
— Всего неделю?
— Более чем достаточно.
— Для чего?
Майор долго смотрел в темноту.
— Для того, чтобы выяснить, кто охотится за Фадеевым на самом деле.
Он повернулся к капитану.
— И еще для того, чтобы понять, кто такая госпожа Бертло: союзник Франции, агент Пелисье или человек, играющий исключительно в собственную игру.
Уайт внимательно посмотрел на начальника.
— Вы ей не доверяете.
— Нет, капитан.
— Совсем?
Рочестер усмехнулся.
— Я слишком хорошо знаю генерала Пелисье. Если он отправил в Крым именно эту женщину, значит она опаснее, чем кажется. А опасных людей лучше держать на виду.
После этих слов он задул лампу.
— А теперь ступайте. И распорядитесь, чтобы господину Фадееву подали хороший ужин. Завтра нас ждет весьма любопытная неделя.
XІІІ.
В подвал Менделеев вошел последним.
Помещение освещалось несколькими коптящими лампами. На длинном столе лежали карты Крыма, списки госпиталей, донесения и какие-то журналы. Воздух был тяжелым от табачного дыма и усталости. Судя по лицам присутствующих, работали здесь уже не первый час.
— Вызывали, Николай Карлович?
Гирс поднял голову, но ответить не успел.
Вместо него заговорил капитан Мендель — сухощавый офицер с резкими чертами лица и вечной складкой между бровей.
— Проверяем списки госпиталей, Дмитрий Иванович. Есть расхождения.
— Какие еще расхождения?
— Не можем найти вашего преподавателя Фадеева.
Менделеев нахмурился.
— Не понимаю.
— И мы не понимаем.
— Да что значит не можете найти? Александр Александрович лежит в госпитале на Татарской улице. Я собирался навестить его. Еще вчера узнал, что он находится там.
Мендель посмотрел на него долгим взглядом.
— Лежал.
В комнате стало тихо.
— Простите?
— Лежал.
Менделеев медленно поставил на стол папку, которую держал в руках.
— Он умер?
— Если бы умер, все было бы значительно проще.
— Тогда объяснитесь.
Капитан раскрыл журнал.
— Три дня назад генерал Фадеев находился в палате номер семь. Это подтверждают врачи, сестры милосердия и караул.
— Так.
— Затем он исчез.
— Каким образом?
— Вот это мы и пытаемся выяснить.
Менделеев невольно усмехнулся.
Улыбка вышла нехорошей.
— Исчез?
— Именно.
— Вы хотите сказать, что человек в гипсе, с больной рукой и под наблюдением врачей просто встал и ушел?
— Нет.
— Тогда?
— Тогда его кто-то увел.
Гирс наконец поднялся из-за стола.
Лицо его выглядело усталым.
— У меня было прямое распоряжение генерала Тотлебена беречь Фадеева любой ценой.
— Значит, дело серьезное.
— Более чем.
Менделеев задумался.
Несколько секунд он смотрел в карты, словно пытался увидеть среди них ответ.
— Когда обнаружили пропажу?
— Вечером.
— А исчез?
— Скорее всего днем.
— Среди белого дня?
— Именно это нам и не нравится.
Менделеев медленно прошелся вдоль стола.
— Следы?
— Нет.
— Свидетели?
— Половина госпиталя.
— И никто ничего не видел?
— Видели слишком много.
Капитан Мендель раздраженно хлопнул ладонью по журналу.
— Одни говорят, что его перевели в другое отделение. Другие уверены, что увезли на обследование. Третьи видели санитаров с носилками. Каждый что-то заметил, но общей картины нет.
— Значит, действовал профессионал.
Гирс внимательно посмотрел на него.
— Почему вы так решили?
— Потому что любитель оставляет беспорядок. Профессионал оставляет путаницу.
В комнате вновь повисла тишина.
Мендель переглянулся с Гирсом.
Похоже, именно к такому выводу они сами пришли час назад.
— Дмитрий Иванович, — тихо произнес Гирс, — как вы считаете, какой интерес Фадеев может представлять для англичан?
Менделеев ответил не сразу.
Он подошел к окну подвального помещения. За стеклом чернела ночь, а где-то далеко слышался лай собак.
— Если бы англичанам нужен был генерал, они похитили бы генерала.
— Логично.
— Если бы им нужен был артиллерист, они похитили бы артиллериста.
— И?
Менделеев медленно повернулся.
— Но Фадеев интересен не этим.
— Тогда чем?
— Тем, что знает.
— Что именно?
— Вот это, господа, и есть самый неприятный вопрос.
Гирс прищурился.
— Вы что-то недоговариваете.
— Возможно.
— Сейчас не время для загадок.
Менделеев помолчал.
Затем тихо произнес:
— Скажите, Николай Карлович... кто еще знал, что Фадеев находится в Симферополе?
— Немногие.
— А о его научной работе?
— Еще меньше.
— Тогда я бы начал искать не похитителей.
— А кого?
— Того, кто сообщил им, где искать.
В комнате снова стало тихо.
На этот раз тишина оказалась значительно тяжелее прежней.
Потому что все присутствующие одновременно подумали об одном и том же.
Если Фадеева похитили англичане, значит кто-то заранее сообщил им, где он находится.
А если сообщил один раз, то мог сообщить и второй.
- Я не знаю, спокойно ответил Дмитрий Иванович. Почему же вы не обесчпечили ему должную охрану господа офицеры ?
- Да сказал спокойно Гирс, - Александр Александрович просил именно вас в помощники Дмитрий Иванович, и вот вы прибыли, а его похитили, неужели предательство?
- Скорее всего не без этого, - сказал Мендель.
- Письмо от командующего пришло только сегодня вечером, мы сразу направили наших людей, но Фадеева не обнаружили. Из Севастополя его доставил надежный офицер.
- Дмитрий Иванович ты знал Фадеева, ты был одним из лучших его учеников,- лицо Гирса стало серым- ты не военный, но можешь нам помочь.
- Даже не обсуждается ваше благородие. Можете располагать мной.
- Хорошо. вопрос , что делать?
- Мендель встал из за стола, - предлагаю отправиться в госпиталь и выяснить все на месте. Это первое, и с офицером поговорить. Как такое вообще могло произойти?
- Тогда отпраляйся немедля, и жду здесь в обед.
- Позвольте и мне пойти, -сказал Менделеев
Гирс подошел к Дмитрию Иванычу и обнял за плечи,- отпраляйтесь голубчик, но помните что время у нас мало.
XIV.
Воздух был тяжелым, после ночного дождя, в коридаорах госпиталя пахло смесью лекарств и сырости. На входе сидел дежурный фельдфебель, его глаза следили за каждым шагом посетителей, но узнав майора он вытянулся по стойке смирно.
- Нам нужен главный врач, -спокойно сказал Менделеев.
- Хорошо, я проведу вас.
- Войдя в кабинет, Мендель сразу бросил взгляд на высокого главного врача,перевязывающего голову молодому офицеру.
- Мне выйти?-спросил врач.
- Нет можете остаться.
- Благодарю Вас, только помните господа, ему тоже досталось.
- Мы это учтем.
- Штабс капитан Браухич, поднялся со стула офицер.
- Майор Мендель, это мой помощник ефрейтор Горчаков, Менделеева нисколько не смутило что Мендель себе присвоил майора, а его назвал Горчаковым.
- Чем обязаны визитом?
- Мы хотели бы узнать о вчерашем событии. Сказал Мендель, нас интересует история похищения. Ваш опекаемый пропал.
- Вы позволите я начну,ответил врач.
- Начинайте.
-Все произошло быстро, это было в полдень, все как обычно. Вчера по графику прибыла похоронная команда, за послуудние сутки у нас умерло семь человек. Надо было хоронить, мы вызвали похоронную команду.
- А кто входит в эту команду?
- Два наших санитара, и остальные волонтеры. Командовала ими Софья Андреевна Березина — начальница похоронной команды, занимавшейся вывозом умерших на городское кладбище, она у нас почитай два месяца работала, но она тоже исчезла вместе со своей похоронной командой, а может и далее уехала.
— Что было дальше? — спросил Мендель.
Штабс-капитан Браухич сидел на стуле, осторожно придерживая перевязанную голову. Вид у него был измученный. Казалось, за последние сутки он постарел лет на десять.
— Дальше все шло как обычно, господин майор. Похоронная команда приехала за умершими.
— Какая команда?
— Та самая, что приезжала и раньше.
— Продолжайте.
— Они вошли во двор. Потом в корпус.
— Сколько человек?
— Трое.
— Куда направились?
— К палате инженера.
Мендель нахмурился.
— Постойте. Почему к палате инженера?
— Потому что он лежал отдельно.
— Отдельно?
— Да.
Браухич кивнул в сторону стола.
— По приказу.
Мендель взял бумагу, быстро пробежал глазами.
— Верно. Приказ имеется.
Он положил лист обратно.
— Что произошло потом?
— Женщина спросила, есть ли умершие.
— Женщина?
— Да. Она руководила остальными.
— Лицо видели?
— Нет. Маска.
— Голос?
— Спокойный. Очень спокойный.
— А потом?
Браухич поморщился.
— Потом я поднялся ей навстречу.
— Зачем?
— Хотел проводить к дежурному фельдшеру.
— И?
— И больше ничего не помню.
— Совсем ничего?
— Совсем.
Мендель посмотрел на Дмитрия Ивановича.
— Оглушили.
— Скорее всего, — согласился Менделеев. — Или сначала пытались усыпить.
— Думаете?
— Если бы хотели убить, убили бы.
Наступила короткая пауза.
Затем Мендель повернулся к врачу.
— Теперь вы.
Доктор нервно поправил очки.
— Я находился на втором этаже.
— Где именно?
— В хирургическом отделении.
— И что случилось?
— Увидел дверь кабинета открытой.
— Дальше?
— Зашел внутрь.
— И?
Доктор развел руками.
— Очнулся через несколько часов.
— Вас тоже вывели из строя.
— Получается так.
Менделеев задумчиво провел пальцем по подбородку.
— А санитары?
Доктор отвел взгляд.
— Какие санитары?
— Те, что помогали грузить тела.
— Их нет.
— То есть?
— Не вернулись.
В подвале стало тихо.
Мендель медленно поднял голову.
— С какого времени?
— Со вчерашнего дня.
— И никто не поднял тревогу?
— В госпитале ежедневно исчезают люди, господин майор. Одних переводят, других отправляют на фронт, третьих хоронят. Не сразу заметили.
Мендель тяжело вздохнул.
— Прекрасно.
Он отвернулся к карте.
— Просто прекрасно.
Браухич нервно сглотнул.
— Что будет теперь со мной?
Никто не ответил.
Наконец Мендель произнес:
— Если инженера не найдем — будет следствие.
— И трибунал?
— Возможно.
Браухич побледнел.
Менделеев впервые заговорил жестко.
— Поэтому, штабс-капитан, в ваших интересах вспомнить все до последней мелочи.
— Я рассказал все.
— Нет. Человек не может помнить только главное и забыть остальное.
— Но я действительно...
— Вспоминайте.
Голос Менделеева звучал спокойно, но от этого становился только страшнее.
— Запахи.
— Не помню.
— Акцент.
— Нет.
— Украшения.
Браухич вдруг замер.
Словно что-то вспыхнуло в памяти.
— Постойте...
— Что?
— Да.
Он резко выпрямился.
— Была одна вещь.
— Какая?
— Брошь.
— Какая еще брошь?
— Маленькая. Почти незаметная.
— Где?
— На головной повязке женщины.
Менделеев мгновенно поднял голову.
— Какая именно?
— Ласточка.
— Что?
— Серебряная ласточка.
Теперь уже напрягся сам Дмитрий Иванович.
— Опишите.
— Небольшая. Матовое серебро. Крылья расправлены.
Он закрыл глаза.
— И еще...
— Что еще?
— Хвост.
— Какой хвост?
— Кажется...
Браухич открыл глаза.
— Бирюзовый.
Менделеев резко отвернулся.
— Черт возьми...
— Что такое? — удивился Мендель.
— Очень плохо.
— Почему?
Менделеев несколько секунд молчал.
Лицо его стало необычно серьезным.
— Потому что я уже видел эту брошь.
— Где?
— Расскажу по дороге.
— По дороге куда?
— На кладбище.
— С чего вдруг на кладбище?
— Потому что похитители вывезли Фадеева под видом покойника.
Врач и штабс-капитан одновременно посмотрели на него.
Мендель тоже.
— Вы уверены?
— Пока нет.
— Тогда почему кладбище?
— Потому что именно туда ведет единственная ниточка, которая у нас осталась.
В этот момент Браухич неожиданно поднял руку.
— Постойте.
Все обернулись к нему.
— Есть еще кое-что.
— Что именно?
— Перед исчезновением Александр Александрович оставил мне один пакет.
— Какой пакет?
— Не знаю.
— Где он?
— Я спрятал его.
— Зачем?
— Побоялся потерять.
Менделеев и Мендель переглянулись.
На этот раз первым улыбнулся майор.
— Ну вот, господа, кажется наша ночь становится значительно интереснее.
— Где пакет? — тихо спросил Менделеев.
— В надежном месте.
— Тогда собирайтесь.
— Куда?
— Сначала за пакетом.
Мендель взял со стола фуражку.
— А потом на кладбище.
Гирс удивленно посмотрел на тетрадь из пакета, которую предоставил штабс-капитан Браухич.
- Дмитрий Иванович, что можете сказать, что это такое?
- Взяв руки тетрадь Менделеев хлопнул ей по столу, здесь много напутанного, тут азотные соли, нитриты, и еще урановые растворы.
- Это что расчеты? Спросил Мендель.
- Скорее это черновик. Все исчерчено и перечеркнуто.
- Может ли эта тетрадь иметь отношение к похищению.
- Возможно, это может быть и обычный черновик преподавателя.
- Дмитрий Иванович не тяните, Гирс подошел вплотную, - я по глазам вижу вы нам не все сказали.
- Хорошо,- выдохнул Менделеев,-скорее всего наш Александр Александрович пытался соорудить бомбу, причем весьма мощную.
- Бомбу?
- Или взрывчатое вещество, компоненты уж больно подходящие.
- Вот она загадка, и разгадана, кто-то знал что Фадеев не просто работал в Крыму, а еще и занимался исследовательской работой.
- Но от кого? Неужто предательство?
- Предательства не было. - спокойно сказал Дмитрий Иванович- я лишь могу предоплагать.
- Дмитрий Иванович не тяните.
- Еще до начала войны, Фадеев побывал в Париже, там он принимал участие в обсуждениях по основанию французского химического общества. После заседания всем делегатам подарили вот таких ласточек.
- И?
- Единсвтенной женщинной награжденной такой брошью была химик Софи Бертло, об этом я слышал от самого Фадеева.
- В комнате повисла пауза, и казалось что после тишины раздастся мощный взрыв. Но взрыва не было, но тишина воцарилась на добрые две минуты.
-Химик? Женщина? Фадеев, тетрадь.Женщина похитила своего коллегу.
- А может это была не она? Споросил Мендель, мало ли похожих брошек?
- Может и не она. Но Фадеева похитили, а волонтеров и санитаров зарезали, это факт.
- Что будем делать? Спросил Менделеев.
- Дмитрий Иванович спасибо Вам за все, возвращайтесь в училище, вы нам очень сильно помогли. Дальше мы сами.
- То есть как сами?
- Сами, сами, идите Менделеев. Встретимся позже, - Гирс подошел вплотную и обнял за плечи. -Спасибо Вам, но в свою очередь я обещаю вам здесь в Симферополе любую поддержку, слово офицера.
- Менделеев чуть кивнул головой, стараясь скрыть всплеск эмоций.
- Я должен его найти.
- Но вы понимете что что ваш путь в училище -продолжал Гирс- Это не поле для гражданских экспериментов. Сейчас самое время отказаться от эмоций. Вы отправляетесь в училище, - штабс капитан Браухич проводит вас и будет с вами.
Менделеев стиснул зубы. Сквозь благодарность и уважение к Гирсу просачивалась обида. Его не могли отпустить самим, несмотря на желание помочь своему учителю.
- Слушаюсь ваше благородие.
- Отлично,-Гирс кивнул головой, а теперь идите и пусть этот день будет для вас безопасным.
Менделлев и Браухич вышли из комнаты и медленно побрели по направлению к училищу.
Оставшись вдвоем Мендель пристально посмотрел на Гирса,- а может не надо так было.
- Что вы имеете ввиду штабс-капитан?
- Парень он толковый, без его догадок мы бы и не узнали что за похищением стоят французы, а может и англичане.
- А может и турки, проговорил Гирс.
- Турки, Турки, повторил Мендель.
- Надо поговорить с Ольви беем.
- Идея хорошая. а как же Менделеев?
- Вы майор не учитываете одно обстоятельство.
- Позвольте узнать какое?
- Идет война.
- Это я знаю господин полковник.
- А если вы это знаете то понимаете что мы не можем рисковать жизнью гражданских специалистов. Наша цель была охранять Фадеева, однако нас провели как последних болванов, Менделеев был связан с Фадеевым во время учебы, кто может поручиться что он не следующий на очереди?
-Но позвольте, Фадеева нет, а Менделеев есть
- Значит мы должны одного найти а второго усиленно охранять. И чтобы Менделеева я больше здесьне видел. Я приставил к нему Браухича.
- Но как известно Браухич проворонил Фадеева, как ему доверять после этого Менделлева.
- Вот здесь мой дорогой Менлель и весь фокус, Браухич итак висит на волоске, потеря Менделлева лишит его всего, он понимает что Менделеев его единственный шанс.
XV.
Неспешным шагом словно арестованный в сопровожждении Браухича Менделее шел к гимназии. Обиды на Гирса не было, его поведение оказалось абсолютно понятным и логичным, в голове прочно засела другая мысль. Что делать? Поток мыслей захлестнул его сознание. -ласточка с бирюзовым хвостом-нелепая почти изящная деталь среди гряз, смерти и спешки. Именно такие мелочи и цеплялись к памяти -как репьик шинели. Не крик не кровь, не цифры в донесении. А эта брошка. Он прикрыл глаза и тут же чуть не угодил в канаву. Бирюз. Камень южный. Не казенный не из интендантских ящиков. Такие носят не ради моды-ради памяти. Или ради клятвы.
- Кто ты? Спросил он пустоту. Ветер шел с кладбищенской стороны, пах свежей землей и мокрой тканью. И было в этом ветре что-то настойчивое, как шепот: не случайность.
Он не любил поспешных выводов. Слишком много видел тех, кто погибал от самоуверенности. Но здесь.... здесь все было логично, четко и аккуратно. Чисто без суеты. Влонтеры убиты безборьбы,санитары без тревоги. Значит,доверяли, значит свои. Или это были те, кто очень хотел казаться своими. Эта мысль стала главенствующей. Он вдруг ясно понял-дело не в форме. Дело в интонации. В том, как человек держит паузу. Как смотрит в глаза. Как произносит слово «Товарищ». Этому не учат в уставе. Это впитывают годами. Он медленно провел ладонью по лицу. Молод. Слишком молод для таких выводов. Но если не он, то кто? «Значит, все, Дмитрий Иванович? Дальше без тебя...»
Но разве бывает без? Учителя уходят, но их сомнение остается. Их осторожность как тень за плечом. Еще не все потеряно, подумал он и бросил взгляд на идущего рядом Браухича, Браухич это тоже заметил,однако ничего не сказал, и оба шли дальше в абсолютном молчании.
Он попытался мысленно вернуться на кладбище.
К каждой детали.
К каждому шагу.
К каждому слову.
Словно снова шел между свежих могил под серым крымским небом.
Что-то он действительно упустил.
Какая-то мелочь.
Совсем незначительная.
Та самая, которую мозг замечает лишь тогда, когда перестает искать очевидное.
Менделеев шел молча, опустив голову.
Браухич несколько раз пытался заговорить, но, взглянув на его лицо, отказывался от этой мысли.
В такие минуты ученого лучше было не трогать.
Вдруг Дмитрий Иванович остановился.
Настолько резко, что штабс-капитан едва не налетел на него.
— Что случилось?
Ответа не последовало.
Менделеев смотрел куда-то перед собой.
Но видел явно не улицу.
— Запах...
— Какой запах?
— Там был запах.
— На кладбище?
— Нет...
Он медленно покачал головой.
— Не кладбищенский.
Теперь Браухич окончательно перестал что-либо понимать.
— Простите?
— Кладбище пахнет иначе.
— По-вашему, кладбища имеют разные запахи?
— Разумеется.
Менделеев снова пошел вперед.
Теперь значительно быстрее.
— Свежая земля пахнет глиной.
Сырая могила пахнет влагой.
Госпиталь пахнет хлорной известью, кровью, эфиром и болезнью.
Но там был другой запах.
Совсем другой.
Он нахмурился.
Картина постепенно складывалась.
Не целиком.
Пока лишь отдельными кусками.
Но они уже начинали подходить друг к другу.
— Я почувствовал его возле тела убитого санитара.
— И что?
— Тогда не обратил внимания.
— А сейчас?
— Сейчас вспомнил.
Браухич насторожился.
— И чем же пахло?
— Сероводородом.
— Чем?
— Минеральной водой.
Штабс-капитан недоуменно моргнул.
— Не понимаю.
— Я тоже не понимал.
До этой минуты.
Менделеев резко повернулся.
— Вы помните его руки?
— Чьи?
— Санитара.
— Смутно.
— А я помню.
Он снова задумался.
— Под ногтями был серый налет.
— Земля?
— Нет.
— Тогда что?
— Грязь.
— На кладбище грязи хватает.
— Не такой.
Менделеев уже почти разговаривал сам с собой.
— Слишком плотная.
Слишком жирная.
Слишком однородная.
Не полевая.
Не дорожная.
И не могильная.
Он вдруг замолчал.
В голове вспыхнула новая мысль.
Настолько простая, что он даже остановился.
— Господи...
— Что?
— Конечно.
— Что конечно?
— Саки.
— Какие еще Саки?
Теперь Дмитрий Иванович впервые за весь разговор посмотрел на спутника.
В глазах его появилось то выражение, которое Браухич уже видел у талантливых врачей перед сложной операцией.
Когда решение найдено.
Но еще не доказано.
— Где в Крыму постоянно работают с лечебной грязью?
— В Саках.
— Где находятся сернистые источники?
— В Саках.
— Где одежда может пропитаться этим запахом настолько сильно, что сохранит его даже спустя несколько часов дороги?
Браухич медленно побледнел.
— Тоже в Саках.
— Именно.
Несколько секунд оба молчали.
По улице прогрохотала телега.
Где-то за домами лаяли собаки.
Над городом медленно опускался сырой рассвет.
— Вы хотите сказать...
— Пока ничего не хочу сказать.
— Но думаете именно об этом?
— Думаю.
— Фадеев в Саках?
Менделеев долго смотрел вперед.
Туда, где за холмами и степью скрывалось западное побережье.
— Если бы я был похитителем, — тихо произнес он, — мне понадобилось бы место недалеко от Симферополя.
Место, куда редко заглядывают военные патрули.
Место, где появление чужих людей никого не удивляет.
И место, где легко спрятать следы.
Он перевел взгляд на Браухича.
— Саки подходят для этого слишком хорошо.
— Значит, мы нашли его?
— Нет.
— Почему?
— Потому что хорошая догадка еще не является доказательством.
Он ускорил шаг.
— Но если я прав, то сегодня утром кто-то в Саках очень сильно удивится нашему появлению.
XVI.
В приемной канцелярии, куда Браухич завел его для отметки о возвращении в училище, Дмитрий Иванович невольно задержал взгляд на раскрытом журнале прибывших.
Обычная канцелярская запись.
Чернила.
Дата.
Подпись.
Но одна строка заставила его остановиться.
«Инженер-химик Фридрих Август Келлер. Прибыл по линии османской стороны. Сопровождающий капитан Юсуф-Эфенди».
Менделеев перечитал запись дважды.
Само имя ничего ему не говорило.
Мало ли немецких ученых путешествовало по России до войны.
Но слово «химик» неприятно зацепилось за память.
Слишком много химиков вдруг оказалось в Крыму.
Слишком много совпадений для военного времени.
Он машинально обернулся.
В конце комнаты действительно сидел невысокий господин в круглых очках. Перед ним лежала целая гора книг и каталогов. Перо без устали бегало по бумаге.
Рядом расположился смуглый мужчина с тонкими усами. Тот почти не читал, зато внимательно следил за залом поверх раскрытой книги.
— Келлер, — подумал Менделеев. — А рядом, стало быть, Эфенди.
Немец выглядел ученым.
Турок выглядел человеком, который сопровождает ученого лишь по официальной версии.
Задерживаться Дмитрий Иванович не стал.
Сейчас его занимал другой вопрос.
Куда более важный.
Спустя четверть часа он уже входил в библиотеку.
Александр Павлович Карасев заведовал ею столько лет, что, казалось, сам стал частью книжных полок. Он помнил не только каждую книгу, но и каждого читателя.
Говорили, что он способен найти нужный том быстрее любого каталога.
Говорили также, что за долгие годы успел попробовать едва ли не все крымские вина.
И что удивительнее всего — никто никогда не видел его пьяным.
Карасев сидел за своим столом и разбирал какие-то бумаги.
Менделеев молча развернул платок.
На стол лег комок серовато-розовой земли.
Карасев посмотрел на него без особого интереса.
Затем взял в пальцы.
Потер.
Понюхал.
И вдруг поднял брови.
— Любопытно.
— Что скажете?
— Скажу, что эта земля мне знакома.
— Откуда?
— Из-под Евпатории.
— Вы уверены?
— Настолько же, насколько уверен в том, что сейчас полдень.
Он снова потер образец между пальцами.
— Видите эти белые крупинки?
— Да.
— Остатки раковин.
— Их можно встретить и здесь.
— Можно.
— Тогда?
Карасев усмехнулся.
— Но не в таком количестве.
Он поднялся и подошел к окну.
Свет падал прямо на образец.
— Нет, Дмитрий Иванович. Это не Симферопольская земля.
— А какая?
— Приморская.
— Почему?
— Потому что степь стареет иначе.
— Не понимаю.
— Земля, как и человек, имеет привычки.
Менделеев невольно улыбнулся.
— Любопытное сравнение.
— Но верное.
Карасев вернулся к столу.
— Симферопольская почва суше.
Грубее.
В ней больше пыли и меньше соли.
А здесь соль есть.
Есть морской след.
Очень старый, но вполне различимый.
Он снова посмотрел на образец.
Теперь уже серьезно.
Без улыбки.
— Где вы это нашли?
— Возле старой часовни за кладбищем.
Карасев медленно опустил землю обратно на платок.
— Тогда становится еще интереснее.
— Почему?
— Потому что такой земли там быть не должно.
— Совсем?
— Совсем.
Несколько секунд оба молчали.
За окнами проехала телега.
Где-то в читальном зале кашлянул посетитель.
— Тогда как она там оказалась?
Карасев развел руками.
— Вот этого я не знаю.
— Может, ее привезли?
— Несомненно.
— Но зачем?
Старый библиотекарь внимательно посмотрел на молодого химика.
— Дмитрий Иванович, люди редко возят землю просто ради удовольствия.
Менделеев почувствовал, как внутри медленно складывается еще один кусочек мозаики.
Саки.
Сероводород.
Грязелечебницы.
Приморская почва.
Похоронная команда.
Исчезнувшие санитары.
И теперь — земля из-под Евпатории возле старой часовни за симферопольским кладбищем.
Слишком много случайностей.
А в случайности он никогда не верил.
В этот момент дверь библиотеки скрипнула.
Менделеев машинально поднял голову.
И встретился взглядом с человеком в круглых очках.
Господин Келлер тоже смотрел на него.
Слишком внимательно для случайного посетителя.
- А могут почвы перемещеаться сами по себе?
- Если только кто-то их перемещает.
- Я думаю что здесь большое количесвтво перхлоратов.
- Перхлораты? Невозможно. В природных почвах Евпатории их не бывает.
- Позвольте не согласиться Александр Павлович,-спокойно сказал Дмитрий Иванович,- Я заметил в составе небольшую концентрацию соединений которые ведут себя как перхлораты. Они распределены неравномерно, но присутствуют.
- Перхлораты? -Карасев расмеялся тихо с легкой усмешкой – серьезно? В Евпатории? Вы молодой человек слишком любите сенсации, но в природе их нет.
- Возможно,-ответил Менделеев,- но если учесть недавнее перемещение почвы с побережья и влияние морской соли, следы соединений могли появиться искуственно или как остаток от органики, окисленной на солнце.
Карасев слегка нахмурился, доставая из кармана пробирку.
- Если хотите доказать свое? Проведем химическую проверку. Но я уверен
Что вы увидите лишь ошибки своего нюха и наблюдения. Перхлораты? Смешно.
Дмитрий Иванович аккуратно поднял кусочек почвы к свету, поднес к носу.
- Есть запах схожий с перхлоратной реакцией. И реактив на йод изменился, пусть и слабо.
Карасев фыркнул. -молодой человек, это вовсе не означает что это перхлораты, мало ли чего себе химик воображает.
Келлер подошел неслышно словно кошка.
- Господа позволю себе вмешаться, - начал он голосом, в котором слышалась уверенность опытного исследователя, - мне кажется вы упускаете один нюанс. Перхлораты в почве крайне нестабильны, но при определенных условиях -щелочные, засушливые участки- следы могут сохраняться. Иначе говоря, невозможного в природе почти нет, все зависит от контекста. Менделеев, слегка удивленный внезапным вмешательством, не успел ответить. Александр Павлович заметив напряжение поспешил представить их друг другу. – Ах да господа, извините за спонтанность. Позвольте вам друг друга представить. Это господин? Карасев запамятовал Фамилию
- Дмитрий Иванович Зинин, резко ответил Менделеев.
- Верно господин Зинин, подтвердил Карасев,- молодой студент Петербургского университета, приехавший на практику в Крым, увлеченный химией и почвоведением. А это господин Келлер, он изучает редкие химические соединения в почвах и знает о них больше, чем кто, либо. Думаю, вам будет что обсудить. Менделеев пожал руку Келлера, вы знаете господин Келлер что не так давно ко мне попал в руки один интересный манускрипт «о почвах татарских земель» ему больше двухсот лет.
- Интересно-интересно, позвольте полюбопытствовать, а кто автор? Автор некий капуцин Альфонсо.
- Что Альберто Альфонсо?
- Простите господин Келлер, я не знаю кто он.
- Молодой человек, я вам верю. Но труды Альфонсо сгорели в монастыре святой Анны в Мадриде. Как же его труд попал сюда в Крым.
- Думаю господин Келлер он и не покидал Крым, об этом говорят множество факторов.
- Скажите господин Зинин, а не могли бы вы?
- Разумеется господин Келлер, однако сегодня спешу, вы не против если мы встретимся завтра в сквере при училище в после полудня, скажем в пять часов вечера.
- Я буду, я обязательно буду.
Сквер училища был залит мягким светом заходящего солнца. День выдался долгим и тревожным, но вечер оказался неожиданно тихим. Старые каштаны отбрасывали на дорожки длинные тени, а воздух уже начинал остывать после жаркого крымского дня.
Дмитрий Иванович шел неторопливо, заложив руки за спину.
Рядом шагал господин Келлер.
Немец производил приятное впечатление. Невысокий, аккуратный, неизменно вежливый. Говорил он спокойно, без лишней торопливости, внимательно слушал собеседника и обладал удивительной способностью заставлять человека рассказывать о себе больше, чем тот первоначально собирался.
Именно это обстоятельство и настораживало Менделеева.
Слишком внимательно слушает.
Слишком мало рассказывает о себе.
— Должен признаться, господин Менделеев, — говорил Келлер, — Крым меня всякий раз удивляет. Кажется, будто это несколько разных стран, случайно оказавшихся на одном полуострове.
— Есть такое дело, — улыбнулся Дмитрий Иванович.
— Особенно почвы.
— Почвы?
— Разумеется. Для натуралиста нет ничего интереснее земли.
— А для химика?
— Для хорошего химика тоже.
Менделеев бросил на него быстрый взгляд.
Разговор снова возвращался к почвам.
Уже в четвертый раз за сегодняшний день.
Это было любопытно.
Очень любопытно.
— Кстати о почвах, — неожиданно произнес Дмитрий Иванович. — Кажется, я вам не показывал одну весьма интересную вещь.
— Какую именно?
— Рукопись.
— Рукопись?
— Да.
Он расстегнул кожаную папку и извлек сверток, тщательно завернутый в ткань.
Келлер заметно оживился.
Настолько заметно, что Менделеев едва не улыбнулся.
— Вот она.
— Позвольте взглянуть?
— Разумеется.
Немец принял рукопись с такой осторожностью, словно держал в руках государственную тайну.
Листы были пожелтевшими.
Чернила местами выцвели.
По краям виднелись пятна воска.
На первый взгляд документ выглядел весьма солидно.
Келлер раскрыл первую страницу.
Прочел несколько строк.
Затем еще несколько.
Его глаза загорелись.
— Боже мой...
— Что такое?
— Это удивительно.
— Неужели?
— Откуда она у вас?
— Досталась по случаю.
— Вы понимаете, что держите в руках редчайший документ?
— Правда?
— Безусловно.
Келлер уже быстро перелистывал страницы.
— Здесь наблюдения.
Описание почв.
Минеральных включений.
Какие-то старые схемы...
Потрясающе.
Менделеев молча наблюдал за ним.
Потом спросил:
— И что же в ней особенно ценного?
— Все!
Келлер поднял голову.
— Такие документы бесценны для науки.
— Вот как.
— Позвольте изучить ее подробнее.
— Не здесь.
— Почему?
— Потому что солнце скоро сядет, а читать старинные рукописи посреди аллеи — занятие сомнительное.
Келлер рассмеялся.
— Справедливое замечание.
Они двинулись дальше.
Немец продолжал держать рукопись в руках.
Слишком бережно для случайного интереса.
Наконец он остановился.
— Господин Менделеев.
— Да?
— Продайте ее.
Дмитрий Иванович удивленно поднял брови.
— Что именно?
— Рукопись.
— Вы так серьезно заинтересовались?
— Более чем серьезно.
— И сколько же вы готовы за нее дать?
Келлер назвал сумму.
Менделеев даже присвистнул.
— Однако.
— Я не шучу.
— Вижу.
Келлер сделал еще шаг.
— Назовите вашу цену.
Дмитрий Иванович посмотрел на него с самым простодушным видом.
— Дорогой мой господин Келлер, вы давно не были в России.
— Почему?
— Потому что подобные дела здесь решают иначе.
— Каким образом?
— Для начала нужно сесть за стол.
Выпить чаю.
Поговорить.
Познакомиться поближе.
А уж потом обсуждать деньги.
Келлер улыбнулся.
— Пожалуй, вы правы.
— Конечно прав.
— Тогда я с удовольствием приму ваше приглашение.
— Вот и прекрасно.
Они продолжили путь.
Со стороны могло показаться, что два ученых нашли общий язык.
Но стоило им разойтись, как выражение лица Менделеева мгновенно изменилось.
Спустя четверть часа он уже сидел в библиотеке напротив Карасева.
Старый библиотекарь выслушал рассказ молча.
Потом посмотрел на лежащую на столе рукопись.
Потом на Менделеева.
Потом снова на рукопись.
— Дмитрий Иванович.
— Да?
— А теперь расскажите мне правду.
— Какую именно?
— Что это за рукопись?
Менделеев не выдержал и рассмеялся.
— Хотите честно?
— Очень.
— Вчера я купил ее на базаре.
Карасев медленно снял очки.
— Где?
— Возле татарских рядов.
— И что это такое?
— Понятия не имею.
— Простите?
— Старик-продавец уверял, что это труд иезуитских алхимиков.
— Каких еще алхимиков?
— Тех самых, которые якобы умели получать философский камень.
Несколько секунд в библиотеке стояла тишина.
Потом Карасев начал смеяться.
Сначала тихо.
Потом громче.
Потом уже держась за живот.
— Господи помилуй...
— Что такое?
— Вы хотите сказать, что господин Келлер только что собирался купить...
— Базарную подделку.
— За такие деньги?
— Именно.
Карасев вытер выступившие слезы.
— Дмитрий Иванович, это совершенно бессовестно.
— Отчего же?
— Потому что вы позволили ему читать эту чепуху почти десять минут.
Менделеев улыбнулся.
Но улыбка быстро исчезла.
— Александр Павлович.
— Что?
— Я ведь проверял не рукопись.
— А что тогда?
— Господина Келлера.
Карасев перестал смеяться.
— И каков результат?
Менделеев некоторое время молчал.
Потом негромко произнес:
— Для почвоведа он слишком интересуется чужими тайнами.
И посмотрел в окно, туда, где за деревьями уже сгущались вечерние сумерки. Возможно, впервые за весь день он почувствовал, что нити вокруг похищения Фадеева начинают понемногу связываться в один узел.
XV.
Комната Менделеева была невелика и обставлена бедно. Узкая кровать у стены, стол, заваленный книгами и бумагами, несколько стульев, старый дорожный сундук в углу. Сквозь полуоткрытое окно доносился шум вечернего Симферополя. Где-то далеко скрипели колёса телег, лаяли собаки, перекликались солдаты.
На столе стояла бутылка водки, нехитрая закуска, несколько ломтей хлеба, сыр и тарелка с холодным мясом. Рядом лежала рукопись в потёртом кожаном переплёте.
Келлер сразу обратил на неё внимание.
Он старался не смотреть слишком долго, но взгляд его неизменно возвращался к книге.
Юсуф-эфенди сидел в стороне, возле окна. Он почти не участвовал в разговоре, лишь изредка улыбался и наблюдал за собеседниками.
— Признаться, господин Менделеев, — сказал Келлер, принимая наполненную рюмку, — я ожидал увидеть жилище молодого преподавателя несколько иначе. Обычно люди науки стараются окружать себя удобствами. Книги, хорошие столы, приборы. А у вас здесь скорее походный лагерь.
Менделеев рассмеялся.
— В Симферополе сейчас половина города живёт как в походном лагере. После Севастополя любые стены кажутся роскошью. К тому же я никогда не понимал людей, которые ждут вдохновения от мебели. Если мысль приходит только за дорогим письменным столом, значит, она не стоит большого внимания.
— В этом есть здравый смысл, — кивнул Келлер. — Хотя многие мои коллеги с вами бы поспорили.
— Тогда я рад, что занимаюсь химией, а не спорами.
Они выпили.
Келлер снова взглянул на рукопись.
Менделеев заметил это и сделал вид, будто ничего не произошло.
Некоторое время разговор шёл о дороге в Крым, о погоде, о трудностях путешествия во время войны. Затем Келлер не выдержал.
— Простите моё любопытство, но эта книга выглядит весьма необычно. Она явно старше большинства томов на вашем столе.
Менделеев словно только сейчас вспомнил о её существовании.
— Ах, эта? Совершенно случайное приобретение.
— Случайное?
— Именно так. Купил на рынке несколько дней назад. Старый торговец уверял меня, что рукопись принадлежала каким-то иезуитам. Разумеется, за достоверность подобных историй он ручаться не мог. Вероятно, половину рассказа придумал прямо при мне.
Келлер осторожно улыбнулся.
— Торговцы древностями этим славятся.
— Безусловно. Но история была настолько нелепой, что я решил заплатить несколько рублей хотя бы ради развлечения.
— И что же там содержится?
— Если верить продавцу, тайны философского камня, секреты превращения металлов и прочие чудеса, которыми человечество увлекается уже несколько столетий.
Келлер рассмеялся.
— Тогда вы приобрели не рукопись, а собрание человеческих заблуждений.
— Возможно. Но заблуждения порой бывают не менее интересны, чем открытия.
Он протянул книгу гостю.
Келлер принял её почти слишком быстро.
Это движение не ускользнуло от Менделеева.
Немец открыл несколько страниц.
Сначала он делал вид, что просто перелистывает рукопись из вежливости. Потом стал читать внимательнее.
Менделеев молча наблюдал.
Наконец Келлер поднял голову.
— Любопытно.
— Вы так считаете?
— По меньшей мере почерк старый. Бумага тоже выглядит достаточно убедительно. Конечно, чтобы судить наверняка, нужно серьёзное исследование.
— Разумеется.
— Откуда именно она у того торговца?
— Боюсь, его рассказ менялся каждые пять минут. Сначала рукопись принадлежала монастырю, потом какому-то польскому дворянину, потом французскому офицеру.
— Значит, происхождение туманно.
— Как и большинство великих тайн человечества.
Келлер усмехнулся.
— Вы разочаровываете романтиков, господин Менделеев.
— Наука вообще редко щадит романтиков.
Некоторое время оба молчали.
Юсуф-эфенди взял со стола кусок хлеба и с интересом переводил взгляд с одного на другого.
Менделеев наполнил рюмки снова.
— Однако должен признаться, — продолжил он, — меня всегда удивляли люди вашей профессии.
— Моей профессии?
— Почвоведы. Геологи. Исследователи земли. Мне кажется, это удивительное занятие. Химик имеет дело с веществами. Физик — с явлениями. А вы изучаете то, по чему остальные просто ходят ногами.
Келлер улыбнулся.
— Возможно, именно поэтому мы замечаем то, что другие пропускают.
— И что же может рассказать человеку горсть земли?
— Очень многое. Больше, чем кажется на первый взгляд. Почва хранит память. Она помнит войны, переселения народов, засухи, пожары, урожаи. Хороший исследователь способен прочитать её почти так же, как историк читает летопись.
— Значит, вы не только учёный, но ещё и следователь?
— В некотором смысле да. Только наши свидетели молчат.
— Иногда молчаливые свидетели оказываются самыми надёжными.
Келлер внимательно посмотрел на хозяина комнаты.
— Вы говорите так, словно имеете опыт расследований.
Менделеев рассмеялся.
— Нет. Просто люблю наблюдать.
— И что же дают наблюдения?
— Больше, чем принято думать. Например, я давно заметил, что вещи зачастую рассказывают о человеке больше, чем он сам.
— Любопытная мысль.
— Разве не так? Достаточно посмотреть на дорожный багаж, обувь, записи, привычки. Люди лгут. Предметы — значительно реже.
Келлер слегка прищурился.
— Вы весьма наблюдательны для столь молодого человека.
— Благодарю. Хотя возраст тут ни при чём. Некоторые люди всю жизнь смотрят и ничего не видят. Другие замечают детали сразу.
— И вы относите себя ко вторым?
— Нет. Я лишь стараюсь учиться.
Менделеев сделал небольшую паузу.
— Особенно здесь, в Крыму.
— Здесь есть чему учиться?
— Безусловно. Сейчас сюда съехались удивительные люди. Военные, инженеры, врачи, дипломаты, купцы, путешественники, иностранные учёные. Порой складывается впечатление, что война собрала в одном месте половину Европы.
— Возможно, вы правы.
— И каждый приехал по собственной причине.
— Разумеется.
— Некоторые причины выглядят вполне очевидными.
— А некоторые?
Менделеев спокойно поднял рюмку.
— Некоторые гораздо интереснее официальных.
На этот раз молчание затянулось чуть дольше.
Юсуф-эфенди незаметно поднял глаза.
Келлер сохранил улыбку, но взгляд его стал внимательнее.
— Мне кажется, господин Менделеев, вы слишком подозрительно смотрите на мир.
— Напротив. Я смотрю на него с большим интересом.
— И к каким выводам приходите?
— Пока ни к каким. Хороший исследователь не должен торопиться с выводами. Сначала собирают факты.
— Мудрое правило.
— Не моё. Я его постоянно нарушаю.
Келлер рассмеялся.
Напряжение немного рассеялось.
Но оба уже поняли, что разговор давно перестал быть обычной дружеской беседой.
Каждый из них внимательно изучал другого.
И каждый пытался понять, насколько много знает собеседник.
— Мы плохо умираем, — тихо сказал Дмитрий Иванович. — Долго. Иногда мучительно долго. Но зато редко сдаёмся.
Они выпили.
На несколько секунд в комнате установилась тишина. За окном кто-то громко окликнул извозчика, потом стук колёс постепенно удалился в сторону базара.
Менделеев поставил стакан на стол и задумчиво провёл пальцем по его краю.
— Война вообще странная вещь, герр Келлер. Она убивает не только людей. Иногда мне кажется, что она раньше убивает что-то внутри человека, а тело просто догоняет потом.
Келлер не ответил сразу.
Он смотрел куда-то в стол, словно увидел там не тарелку с хлебом, а что-то совсем другое.
Потом вдруг провёл ладонью по лицу.
Резко.
Будто хотел стряхнуть тяжёлое воспоминание.
— Я не солдат, — произнёс он глухо. — Никогда не был солдатом. Даже в юности не мечтал о военной карьере. Мне всегда были интересны совершенно другие вещи. Реки, озёра, движение подземных вод. Состав почв. Минералы. Всё то, что существует веками и не зависит от человеческой глупости.
Он невесело усмехнулся.
— Когда я был студентом, мне казалось, что учёный живёт где-то отдельно от политики и войн. Что наука стоит выше всего этого.
— А теперь?
Келлер поднял глаза.
— А теперь я вижу госпитали.
Он говорил уже медленнее.
— Я вижу молодых людей без ног. Вижу мальчишек, которые ещё не успели прожить собственную жизнь, а уже лежат на операционных столах. Вижу генералов, объясняющих, почему всё это необходимо. И знаете что самое неприятное?
Он помолчал.
— Иногда я понимаю, что и сам участвую во всём этом.
Менделеев внимательно слушал.
— Каким образом?
— Очень просто. Любое знание можно превратить в оружие. Если я изучаю дороги — по ним пройдут армии. Если исследую источники воды — ими будут пользоваться войска. Если составляю карты местности — кто-то потом станет по ним наступать.
Он покачал головой.
— Забавно. Я хотел изучать землю. А в итоге мои знания помогают людям убивать друг друга более успешно.
Менделеев некоторое время молчал.
— Думаю, многие учёные могли бы сказать то же самое.
— Включая вас?
— Возможно.
Дмитрий Иванович слегка улыбнулся.
— Химия ведь тоже опасная наука. Сегодня ты исследуешь свойства вещества из чистого любопытства, а завтра какой-нибудь генерал начинает интересоваться тем же самым веществом совсем по другим причинам.
Келлер усмехнулся.
Впервые за последние минуты искренне.
— Значит, мы оба невольно служим не тем господам?
— Нет, — возразил Менделеев. — Мне кажется, мы служим знанию. Просто у знания есть неприятная привычка попадать в разные руки.
Он налил ещё понемногу.
— А вообще, знаете, что меня всегда занимало?
— Что же?
— Люди.
Келлер удивлённо поднял брови.
— Люди?
— Именно. Химические реакции предсказуемы. Минералы ведут себя согласно законам природы. А вот человек — существо совершенно ненадёжное. Иногда один разговор способен рассказать больше, чем целая лаборатория.
— Вы опять наблюдаете?
— Постоянно.
— И что же удалось заметить?
Менделеев задумчиво посмотрел на него.
— Например, что немцы считают себя чрезвычайно рациональными.
— Обычно небезосновательно.
— Возможно. А русские любят считать себя людьми широкими и свободными.
— И это тоже небезосновательно.
— Забавно другое. Стоит посадить за один стол русского и немца, дать им бутылку водки и интересную тему для разговора — и вдруг оказывается, что оба одинаково любопытны, одинаково упрямы и одинаково готовы не спать до утра ради какой-нибудь идеи.
Келлер рассмеялся.
— Боюсь, в этом наблюдении слишком много правды.
— Вот видите. Поэтому я давно подозреваю, что различий между народами меньше, чем принято думать.
Менделеев поднял стакан.
— Выпьем за немецкий народ, герр Келлер. За людей, которые умеют задавать хорошие вопросы и не боятся искать на них ответы.
— И за русский, — негромко добавил Келлер, поднимая свой стакан. — Потому что без русских спорить было бы значительно скучнее.
- После опрокинутого стакана Келлер слегка расслабившись с одобрительно закивал головой. - Все мы люди и все мы братья. Я ведь сюда пришел не с ружьем, только с микроскопом, ах если бы я мог разоружить мир. Было бы счастье, но увы я даже не политик, я ученый.
— Кстати, герр Келлер, — словно между прочим заметил Менделеев, — вы сейчас напомнили мне одного преподавателя в Петербурге. Старик был человек удивительный. Он с совершенно серьёзным видом утверждал, что чернозём образуется главным образом благодаря примесям известняка. Помню, половина аудитории ему тогда поверила, а другая половина потом ещё месяц над ним посмеивалась.
Келлер сразу кивнул.
Слишком быстро.
— Да, именно так, — уверенно сказал он. — В сущности, ваш преподаватель был совершенно прав. Я своим студентам всегда говорил то же самое. Многие почему-то недооценивают роль известняка. Между тем именно такие вещи и определяют основу почвы.
Он говорил спокойно, даже с некоторым удовлетворением человека, встретившего единомышленника.
Менделеев слегка наклонил голову.
Ни один мускул не дрогнул на его лице.
Но внутри он насторожился.
Настоящий специалист редко соглашается настолько охотно.
Особенно когда речь идёт о предмете, который он изучает много лет.
В этот момент возле окна послышался лёгкий скрип.
Юсуф-эфенди медленно повернул голову.
Сначала посмотрел на Дмитрия Ивановича.
Потом на Келлера.
И снова на Келлера.
Очень внимательно.
Будто впервые увидел его.
Турок поднялся со своего места, подошёл к столу и взял стакан воды.
Он пил медленно.
Не отрывая глаз от немца.
Келлер заметил этот взгляд и на мгновение запнулся.
Лишь на одно мгновение.
Но Менделеев это заметил.
Юсуф-эфенди допил воду, поставил стакан и молча вернулся на своё место.
Он не произнёс ни слова.
Однако Дмитрию Ивановичу показалось, что теперь турок смотрит на своего спутника совсем иначе.
Словно в его голове только что появился вопрос, которого раньше не было.
XVI.
Диалог давно потерял стройность.
Слова текли медленно, цепляясь друг за друга, как льдины во время весеннего ледохода.
Юсуф-эфенди задремал в своём кресле.
По крайней мере так казалось.
Лампа едва освещала стол.
За окном давно стихли голоса.
Симферополь спал.
Менделеев осторожно закрыл рукопись и положил ладонь на потёртый переплёт.
— Иногда, — тихо произнёс он, — человек оставляет больше следов в земле, чем в собственных бумагах.
Келлер сидел, опираясь локтем о стол.
Лицо его раскраснелось от водки.
Он долго смотрел на пламя лампы.
Потом медленно кивнул.
— Да... это верно.
Он потёр переносицу.
— Бумаги можно сжечь. Дневники можно спрятать. Письма можно уничтожить. А земля всё равно запомнит.
— Вы говорите как археолог.
— Нет.
Келлер покачал головой.
— Скорее как человек, который слишком долго наблюдал людей.
Он неожиданно усмехнулся.
— Люди вообще гораздо хуже минералов. Минерал никогда не притворяется другим минералом.
— А люди?
— Люди делают это постоянно.
Некоторое время оба молчали.
Потом немец вдруг поднял голову.
— А вы любите наблюдать, господин... Зинин?
Последнее слово прозвучало как-то странно.
Слишком отчётливо.
Менделеев почувствовал лёгкий холодок.
Но лицо его осталось спокойным.
— Иногда.
— Иногда...
Келлер тихо рассмеялся.
— Нет. Вы наблюдаете постоянно.
Он ткнул пальцем в стол.
— Весь вечер наблюдаете.
За мной.
За Эфенди.
За книгой.
За письмами.
За каждым движением.
Менделеев ничего не ответил.
— Думаете, я не заметил?
— Возможно, заметили.
— Конечно заметил.
Келлер снова налил себе водки.
Часть пролилась на скатерть.
— Только это забавно.
— Что именно?
— Вы смотрите на людей так же, как ваш генерал.
Менделеев медленно поднял глаза.
— Какой генерал?
Келлер замер.
На мгновение.
Всего на мгновение.
Но этого хватило.
Он понял, что сказал лишнее.
И тут же рассмеялся.
Слишком громко.
Слишком неестественно.
— Ох... эти русские генералы. Их сейчас столько вокруг.
— Вы говорите о Фадееве?
Келлер посмотрел на него долгим мутным взглядом.
Будто пытался решить, сколько именно можно сказать.
Потом неожиданно кивнул.
— Да.
Именно о Фадееве.
Сердце Менделеева ударило сильнее.
Но внешне он никак этого не показал.
— Вы знакомы с ним?
— Нет.
Келлер усмехнулся.
— И да.
Он сделал ещё глоток.
— Забавный человек. Очень упрямый.
— Вы его видели?
— Ха...
Немец покачал головой.
— Некоторые люди не умеют сдаваться. Их можно запереть. Можно оставить без сна. Можно угрожать им. Но они всё равно останутся собой.
Он поднял палец.
— Вот это редкость.
Настоящая редкость.
Теперь Менделеев уже не сомневался.
Келлер знает.
Знает слишком много.
И о Фадееве.
И о людях вокруг него.
— Откуда вам это известно?
Келлер некоторое время смотрел на него.
Потом вдруг прищурился.
— А вы правда думаете, что я до сих пор верю в Зинина?
В комнате стало тихо.
Настолько тихо, что было слышно потрескивание фитиля.
Келлер засмеялся.
Негромко.
Почти устало.
— Нет, Дмитрий Иванович.
Нет.
Я понял это уже давно.
Он хотел сказать что-то ещё.
Потянулся к бутылке.
Зацепился рукавом за внутренний карман сюртука.
Что-то выпало на стол.
Небольшой сложенный конверт.
Менделеев сразу узнал почерк.
Он видел его десятки раз.
Почерк Фадеева.
Келлер посмотрел на конверт.
Потом на Менделеева.
Потом неожиданно махнул рукой.
Будто ему стало всё равно.
— Забирайте.
Мне кажется, он писал это именно вам.
После этих слов немец откинулся на спинку стула.
Закрыл глаза.
А Дмитрий Иванович ещё долго сидел неподвижно.
Перед ним лежал конверт.
Почерк Фадеева.
Живой почерк живого человека.
И впервые за весь вечер Менделеев почувствовал не облегчение.
А страх.
Потому что если письмо действительно дошло до Келлера, значит, игра вокруг Фадеева оказалась гораздо сложнее, чем он предполагал.
Свет лампы чадил и дрожал под закопчённым стеклом.
Комната была погружена в тот особый предрассветный полумрак, когда ночь ещё не закончилась, но утро уже начинает осторожно отвоёвывать пространство.
Келлер спал на диване.
Во всяком случае, так казалось.
Он лежал, неловко вытянув одну руку, и время от времени издавал тяжёлый неровный храп. Иногда храп внезапно обрывался, словно человек во сне о чём-то вспоминал, а потом начинался снова.
Возле окна сидел Юсуф-эфенди.
Голова его была опущена на грудь.
Со стороны можно было подумать, что турок задремал ещё несколько часов назад и до сих пор не проснулся.
Менделеев медленно поднялся со стула.
Никто не пошевелился.
Он подождал ещё несколько секунд.
Тишина.
Тогда Дмитрий Иванович направился к саквояжу Келлера.
Замок оказался не заперт.
Это удивило его.
Во время войны люди становились подозрительными.
Даже самые безобидные путешественники предпочитали держать вещи под замком.
Он осторожно поднял крышку.
Бельё.
Запасная рубашка.
Бритвенные принадлежности.
Небольшая аптечка.
Несколько книг.
Ничего необычного.
Менделеев начал осматривать вещи более внимательно.
Одна за другой они ложились на стол.
Никаких шифров.
Никаких донесений.
Никаких секретных бумаг.
В тубусе лежали карты.
Он развернул первую.
Почвенная карта северной части Крыма.
Вторая оказалась ещё подробнее.
Пометки были сделаны аккуратным немецким почерком.
Наблюдения.
Измерения.
Характеристики грунта.
Если это была маскировка, то слишком хорошая.
Слишком обстоятельная.
Так работают не шпионы, а настоящие специалисты.
Менделеев нахмурился.
Потом открыл портфель.
Там оказались записные книжки.
Дневники наблюдений.
Научные заметки.
Наброски статей.
И снова ничего.
Он проверил карманы сюртука.
Потом жилета.
Потом снова сюртука.
И лишь тогда его пальцы нащупали сложенный вчетверо лист.
Дмитрий Иванович осторожно развернул бумагу.
Через мгновение сердце его забилось быстрее.
Этот почерк он узнал сразу.
Фадеев.
Генерал Фадеев.
Менделеев перечитал первые строки.
Потом ещё раз.
Письмо было адресовано ему самому.
И находилось в кармане Келлера.
Он медленно поднял голову.
Немец продолжал спать.
По крайней мере выглядело это именно так.
— Откуда письмо у тебя? — едва слышно произнёс Менделеев. — Да ещё и мне адресованное...
Ответа не последовало.
Только очередной раскатистый храп.
— Почвовед, значит...
Он аккуратно сложил письмо и убрал его к себе.
Затем тщательно вернул все вещи на прежние места.
Саквояж был закрыт.
Портфель приведён в порядок.
Карты снова лежали в тубусе.
Никаких следов обыска.
Только после этого Дмитрий Иванович сел за стол.
Евпатория.
Все дороги вели туда.
Письмо.
Келлер.
Фадеев.
Странные разговоры.
Неожиданное знакомство.
Слишком много совпадений для одного вечера.
Он посмотрел в окно.
Небо начинало светлеть.
Сейчас или никогда.
Через полчаса Менделеев уже переоделся.
Сюртук Келлера оказался почти впору.
Очки удобно легли на переносицу.
Он посмотрел на себя в мутное зеркало.
Разумеется, полного сходства не было.
Но в полумраке гостиницы, да ещё для человека, который не ожидает подвоха, этого могло оказаться достаточно.
Документы перекочевали в портфель.
Саквояж стоял у ног.
Тубус с картами оказался под мышкой.
Он уже направился к двери, когда взгляд случайно остановился на лежавшем среди хлебных крошек ноже.
Менделеев замер.
Мысль пришла сама собой.
Если кто-нибудь проснётся раньше времени...
Если попытается остановить его...
Он несколько секунд смотрел на нож.
Потом резко отвернулся.
Нет.
Это исключено.
Мысль умерла почти мгновенно.
Он почувствовал даже некоторое отвращение к самому себе.
Дмитрий Иванович поправил очки и взялся за ручку двери.
В этот момент со двора донёсся скрип колёс.
Потом послышался топот лошадиных копыт.
Кто-то приехал.
Ямщик?
Но за кем?
За Келлером?
За ним самим?
Может быть, Гирс прислал человека?
Нет.
Слишком рано.
Может, вернулся Браухич?
Но зачем экипаж?
В дверь постучали.
Коротко.
Деловито.
— Господин Келлер! — послышался голос из коридора. — Пора отправляться.
Менделеев почувствовал, как внутри всё напряглось.
Значит, экипаж действительно заказан.
Значит, немец собирался выехать ещё до рассвета.
Он открыл дверь.
На пороге стоял невысокий крепкий ямщик в потёртом армяке.
Увидев пассажира, он почтительно снял шапку.
— Доброго утра, ваше благородие. Лошади готовы.
Менделеев кивнул.
— Ja... доброго утра. Я есть готов.
Ямщик даже не моргнул.
Судя по всему, немецкий акцент был ему привычен.
— До Евпатории успеем засветло.
— Очень хорошо. Это есть прекрасно.
— Позвольте багаж.
— Ja, ja. Только осторожно. Там есть карты. Очень важный карты.
— Не извольте беспокоиться.
Ямщик подхватил саквояж.
Затем взял тубус.
— Всё собрано, ваше благородие?
— Да. Всё собрано.
Они уже собирались выйти в коридор, когда ямщик неожиданно остановился.
— А ваш помощник?
Менделеев почувствовал неприятный холодок.
— Помощник?
— Турок. Он ведь тоже едет?
На мгновение Дмитрий Иванович растерялся.
Он понятия не имел, какие планы были у Келлера и Юсуфа.
Но пауза длилась лишь секунду.
— Herr Yusuf знает, что делать. Если он есть готов, то поедет. Если нет — догонит нас потом.
Ямщик пожал плечами.
— Вам виднее, ваше благородие.
И тут из комнаты раздался спокойный голос:
— Господин Келлер.
Менделеев медленно обернулся.
Юсуф-эфенди сидел возле окна.
Совершенно прямо.
Глаза его были открыты.
Судя по выражению лица, проснулся он давно.
Возможно, даже раньше самого Менделеева.
Турок внимательно посмотрел на сюртук.
На очки.
На портфель.
На саквояж.
И только потом произнёс:
— Надеюсь, вы не забудете мои вещи.
В комнате стало тихо.
Очень тихо.
Ямщик растерянно переводил взгляд с одного на другого.
Менделеев почувствовал, как внутри всё сжалось.
Юсуф смотрел спокойно.
Без удивления.
Без раздражения.
Так смотрят люди, которые уже всё поняли.
— Разумеется, герр Юсуф, — ответил Менделеев. — Я ничего не забываю.
На губах турка появилась едва заметная улыбка.
— Да, господин Менделеев.
Он сделал небольшую паузу.
— Именно поэтому господин Келлер был уверен, что вы поедете вместо него.
У Дмитрия Ивановича возникло странное ощущение, будто пол под ногами внезапно качнулся.
Ямщик нахмурился.
— Простите... вместо кого?
Но Юсуф уже поднялся со своего места.
Неторопливо.
Спокойно.
Словно всё происходящее было давно ожидаемо.
— Не беспокойтесь, — сказал он ямщику. — Перед вами именно тот человек, которого господин Келлер рассчитывал увидеть в этой коляске.
И впервые за всю ночь Менделеев почувствовал, что, возможно, этой игрой управлял вовсе не он.
- О main gott, он решить остаться здесь, у него важный дела. А мы свами должен отправиться в путь.
Когда вещи были погружены быстро и повозка медленно двинулась в путь.
Было уже около одиннадцати часов утра, когда по лестнице гостиницы поднялся штабс-капитан Браухич.
Выглядел он не лучшим образом.
Мундир был застёгнут кое-как.
Волосы растрёпаны.
От него слегка пахло вином и дешёвыми духами.
Настроение, однако, было превосходное.
Ночь удалась.
Теперь оставалось лишь незаметно вернуться, убедиться, что Менделеев мирно просидел в гостинице, и сделать вид, будто ничего не произошло.
Браухич остановился возле двери.
Дверь оказалась приоткрыта.
— Вот ведь немецкая аккуратность, — пробормотал он. — Даже дверь закрыть забыли.
Он толкнул её плечом.
— Господин Келлер! Вы дома?
Ответом стал храп.
Штабс-капитан вошёл внутрь.
— Митька, ты здесь?
Снова храп.
— Дмитрий Иванович?
Тишина.
Браухич усмехнулся.
— Спят, черти.
Он подошёл к столу.
На столе стояла почти пустая бутылка.
Рядом лежали стаканы.
Крошки хлеба.
Остатки вчерашнего ужина.
Всё выглядело совершенно обыденно.
Слишком обыденно.
Штабс-капитан машинально взял бутылку.
Понюхал.
Поставил обратно.
Потом посмотрел на кровать.
Келлер действительно спал.
Рядом дремал Юсуф-эфенди.
Но третьей кровати никто не занимал.
Браухич нахмурился.
— Митька?
Никто не ответил.
Он заглянул за ширму.
Пусто.
Проверил соседнюю комнату.
Пусто.
Вернулся обратно.
Теперь неприятное чувство уже начало медленно подниматься от живота к груди.
— Дмитрий Иванович?
Тишина.
Он открыл шкаф.
Никого.
Посмотрел под кровать.
Никого.
Потом заметил отсутствие ещё одной детали.
Менделеевского саквояжа тоже не было.
Штабс-капитан замер.
Улыбка медленно исчезла с его лица.
— Нет...
Он быстро подошёл к столу.
Потом к окну.
Снова к кровати.
Снова к двери.
Словно надеялся, что молодой химик внезапно появится сам собой.
— Нет, нет, нет...
Теперь хмель начал стремительно улетучиваться.
Менделеев исчез.
Не вышел погулять.
Не отправился завтракать.
Исчез вместе с вещами.
Браухич почувствовал, как по спине пробежал холодок.
Перед глазами неожиданно возник генерал Гирс.
Потом Фадеев.
Потом собственный рапорт.
Потом военно-полевой суд.
А затем пришло самое неприятное воспоминание.
Фадеев.
Он уже однажды упустил Фадеева.
Именно после этого Гирс приказал ему:
«От Менделеева не отходить ни на шаг».
Ни на шаг.
Штабс-капитан медленно опустился на стул.
— Господи...
Теперь ситуация выглядела совсем иначе.
Он самовольно покинул пост.
Провёл ночь неизвестно где.
Оставил подопечного без охраны.
А утром обнаружил, что подопечный исчез.
Если Менделеева похитили — это катастрофа.
Если Менделеев сбежал сам — ещё хуже.
Потому что тогда придётся объяснять, почему его вообще оставили одного.
Браухич резко вскочил.
— Подъём!
Келлер даже не пошевелился.
— Подъём, чёрт вас побери!
Он схватил кувшин с водой и выплеснул содержимое прямо на немца.
Потому что теперь речь шла уже не о Менделееве.
Теперь речь шла о том, останется ли штабс-капитан Браухич офицером русской армии к концу этой недели.
Через полчаса штабс-капитан Браухич стоял посреди кабинета по стойке смирно.
Пятки вместе.
Пальцы вытянуты вдоль швов брюк.
Подбородок поднят.
Глаза устремлены прямо перед собой.
Только побледневшее лицо выдавало его состояние.
Полковник Гирс медленно прохаживался по комнате.
Очень медленно.
Это было хуже крика.
Когда Гирс начинал ходить вот так, значит, он ещё пытался владеть собой.
На столе лежала карта Крыма.
Рядом — раскрытый журнал дежурств.
За окном слышались голоса солдат.
Обычное утро.
Только в кабинете воздух был тяжёлым, словно перед грозой.
Наконец Гирс остановился.
Посмотрел на Браухича.
Долго.
Очень долго.
Потом спросил:
— Господин штабс-капитан.
Голос его звучал спокойно.
Почти спокойно.
— Вас спрашиваю: где Менделеев?
Браухич почувствовал, как между лопатками выступает пот.
— Я не знаю, ваше благородие.
Гирс ещё несколько секунд смотрел на него.
Словно не расслышал ответа.
— Не знаете?
— Так точно.
— Не знаете.
Полковник медленно повторил эти слова.
Потом вдруг усмехнулся.
Странной усмешкой.
От которой Браухичу стало ещё хуже.
— Какая удивительная вещь.
Он сделал несколько шагов по комнате.
— Генерал Фадеев исчез.
Вы его потеряли.
Теперь исчез Менделеев.
И вы опять не знаете, где он находится.
Удивительное совпадение.
Браухич молчал.
— Может быть, мне следует спросить кого-нибудь другого?
Гирс резко обернулся.
— Может быть, дворника?
— Никак нет, ваше благородие.
— Может быть, ямщика?
— Никак нет.
— Может быть, хозяина гостиницы?
Голос Гирса начал повышаться.
— Может быть, он знает больше, чем офицер русской армии?
— Ваше благородие...
— Молчать!
Последнее слово прозвучало как удар хлыста.
В комнате стало тихо.
Полковник подошёл вплотную.
Настолько близко, что Браухич чувствовал его дыхание.
— Я задал вам очень простой вопрос.
— Где Менделеев?
— Я его потерял.
Несколько секунд никто не двигался.
Даже воздух будто замер.
Гирс медленно моргнул.
Потом отвернулся.
Именно это оказалось страшнее всего.
Он больше не кричал.
Он просто стоял спиной.
Смотрел в окно.
Когда заговорил снова, голос его был неожиданно тихим.
— Потеряли.
— Так точно.
— Человека можно потерять на базаре.
— Так точно.
— Кошелёк можно потерять.
— Так точно.
— Лошадь можно потерять.
— Так точно.
Гирс резко развернулся.
— Но каким образом офицер может потерять человека, которого ему приказано охранять днём и ночью?
Теперь он уже не говорил.
Он гремел.
Кулак тяжело ударил по столу.
Чернильница подпрыгнула.
Карта на стене качнулась.
— ДНЁМ И НОЧЬЮ!
Ещё один удар.
— ЛИЧНО!
Ещё один.
— НЕ ОТХОДЯ НИ НА ШАГ!
Браухич стоял неподвижно.
Только жилка на шее нервно подёргивалась.
— Где вы были ночью?
Вопрос прозвучал неожиданно.
Браухич почувствовал, как внутри всё оборвалось.
Вот он.
Самый опасный вопрос.
Гирс смотрел прямо ему в глаза.
— Я жду ответа, штабс-капитан.
— Где вы были ночью?
На несколько секунд наступила мёртвая тишина.
Полковник уже знал.
Браухич это понял сразу.
Гирс не спрашивал.
Он проверял, хватит ли у офицера мужества сказать правду.
Или не хватит.
Впервые за весь разговор штабс-капитан испугался по-настоящему.
Потому что исчезновение Менделеева было бедой.
Но признание того, где именно он провёл ночь, вполне могло стать концом его карьеры.
- Любопытно штабс-капитан. Вы не знаете. А между тем именно вы должны были знать. Или, быть может, студент-химик оказался искуснее офицера Генерального штаба?
Браухич побледенел.
-Входите господа,- громко сказал Гирс , хотя никто не стучал в дверь.
В комнату вошли три офицера, подполковник Вишневский, подполковник Гурьев, и штабс-капитан Мендель.
- Господа прошу присутствовать. Разговор полезен для тех, ко полагает будто наука бесполезна.
ледом появился дежурный караул.
Люди остановились у двери.
На лицах читалось недоумение.
Гирс стоял за столом.
Прямой.
Неподвижный.
Официальный.
Он посмотрел на Браухича так, словно видел его впервые.
— Штабс-капитан Браухич.
Тот вытянулся.
Инстинктивно.
По привычке.
— За грубое нарушение приказа, повлекшее тяжёлые последствия для службы...
Каждое слово звучало отчётливо.
Без единой эмоции.
— ...вы отстраняетесь от исполнения обязанностей.
В комнате стало тихо.
Кто-то из офицеров нахмурился.
Кто-то удивлённо посмотрел на Браухича.
Гирс продолжил:
— До особого распоряжения содержать под арестом.
Ни один мускул не дрогнул на лице Браухича.
Он ожидал этого.
И всё же услышать приказ оказалось тяжелее, чем он предполагал.
Полковник перевёл взгляд на конвой.
— Исполнять.
Двое солдат шагнули вперёд.
Один забрал саблю.
Второй — пистолет.
Сталь негромко звякнула о стол.
Никто не произнёс ни слова.
Браухич посмотрел на офицеров.
На знакомые лица.
На людей, с которыми служил много лет.
Некоторые отвели глаза.
Некоторые смотрели с откровенным осуждением.
Некоторые — с сожалением.
Но помочь никто не мог.
Да и не собирался.
— Следуйте за нами.
Браухич коротко кивнул.
Он бросил последний взгляд на Гирса.
Полковник уже разбирал какие-то бумаги.
Словно арестованный капитан перестал для него существовать.
Конвой вывел Браухича в коридор.
Когда за штабс-капитаном Браухичем закрылась дверь и затихли шаги конвоя, в кабинете ещё несколько секунд стояла тишина.
Офицеры переглядывались.
Никто не решался заговорить первым.
Наконец подполковник Вишневский кашлянул.
— Что произошло, господин полковник?
Гирс медленно опустился в кресло.
Усталость последних суток внезапно стала заметна на его лице.
Он провёл ладонью по столу.
— Произошло, Владимир Оттович, событие весьма неприятное. Именно поэтому мы здесь собрались.
Офицеры насторожились.
— Сегодня утром в одной из городских гостиниц были обнаружены господин Фридрих Келлер и сопровождавший его турецкий дипломат.
— Убиты? — быстро спросил Гурьев.
— Хуже.
Гирс поморщился.
— Оба были мертвецки пьяны.
По кабинету прокатился общий выдох облегчения.
Кто-то даже негромко усмехнулся.
— Самое неприятное заключается в другом. Документы господина Келлера исчезли. Вместе с багажом. Вместе с одеждой. Вместе с личными вещами.
— Так ведь на то полиция имеется, — заметил Гурьев, поднимаясь со стола.
— Можете сидеть, — сухо сказал Гирс.
Гурьев немедленно сел обратно.
— Интересно, воришку уже поймали? — спросил Вишневский.
— Пока нет.
Гирс поднял взгляд.
— Более того. В данный момент он совершенно цел и невредим и направляется в Евпаторию.
Теперь уже никто не улыбался.
— Даже так, господин полковник? — осторожно спросил Вишневский.
— Именно так.
— Стало быть, вам известно его имя?
— Разумеется.
— И кто же он?
Гирс выдержал небольшую паузу.
— Менделеев.
Наступило молчание.
Настолько долгое, что за окном успели прокатить телегу по булыжнику.
— Простите... — первым нарушил тишину Вишневский. — Менделеев прикинулся Келлером?
— Совершенно верно.
— Но с какой целью?
Гурьев покачал головой.
— Разве вам непонятно?
— Признаться, нет.
— Всё довольно просто.
Гурьев повернулся к нему.
— Дмитрий Иванович убеждён, что идёт по следу Фадеева. По всей видимости, он решил, что господин Келлер каким-то образом связан с его исчезновением.
Вишневский задумчиво потёр подбородок.
— Но ведь это нелепость. Какая связь между немецким почвоведом и похищением?
— Об этом мы спросим самого Дмитрия Ивановича, когда он вернётся, — спокойно ответил Гирс.
— Вернётся? — переспросил Вишневский. — Господин полковник, его необходимо немедленно вернуть. Одного. Без прикрытия. На дороге. Во время войны. Ему грозит серьёзная опасность.
— Вы правы, Владимир Оттович.
— В таком случае я бы немедленно отправил за ним казаков.
— И что дальше?
— Они доставят его обратно.
— А потом?
Вишневский нахмурился.
Гирс продолжил:
— А потом в гостинице внезапно появится настоящий Келлер. Поднимется шум. Начнутся объяснения. Начнётся скандал. Половина города будет судачить о том, что русский штаб арестовывает иностранных учёных и ворует их бумаги.
Офицеры переглянулись.
— Нет, господа. Мы поступим иначе.
Он повернулся к Вишневскому.
— Снимите для господина Келлера лучший номер, какой только найдётся в Симферополе.
— Лучший?
— Именно так. Желательно с террасой. И с оранжереей, если такая имеется.
— Будет исполнено.
— Отсутствие вещей объясните проверкой документов. Причину придумайте сами. Сейчас идёт война. Проверки иностранцев никого не удивят.
— Разумно.
— До возвращения Менделеева вы становитесь официальным опекуном наших гостей.
— Понимаю.
— Более того, — продолжил Гирс, — если потребуется, можете буквально сдувать с господина Келлера пылинки.
Несколько офицеров улыбнулись.
Впервые за всё совещание.
Вишневский тоже позволил себе усмешку.
— Будет исполнено.
Гирс уже потянулся к бумагам, но вдруг вспомнил ещё кое-что.
— Ах да.
— Слушаю, господин полковник.
— Дайте немцу похмелиться.
На этот раз улыбки появились почти у всех.
Даже Гурьев тихо хмыкнул.
— И ещё.
Гирс снова стал серьёзным.
— Все бумаги турка. Все его документы. Все записные книжки.
Он постучал пальцем по столу.
— Немедленно ко мне в кабинет.
— Будет исполнено.
— Тогда за дело, господа.
Офицеры начали подниматься со своих мест.
Совещание закончилось.
Но никто из них ещё не понимал, что главная проблема находится вовсе не в Симферополе.
Она уже ехала по дороге на Евпаторию в одежде Фридриха Келлера.
XVII.
Симферополь проснулся тяжёлым серым утром.
Солнце, ещё сонное и ленивое, пробивалось сквозь кружевные занавески и ложилось тёплыми полосами на лицо человека, который совершенно не понимал, где находится.
Господин Келлер застонал.
Голова его напоминала поле сражения после артиллерийского обстрела.
В висках стучали барабаны.
Язык казался пересохшей подошвой.
Память же предпочитала хранить молчание.
Он медленно открыл глаза.
Потолок был украшен лепниной.
Комната оказалась просторной.
За распахнутой дверью виднелся балкон.
Оттуда тянуло свежим осенним воздухом.
— Was ist das?.. — прохрипел немец.
С дивана послышался тяжёлый вздох.
Юсуф-эфенди сидел, держась за голову обеими руками.
Выглядел он ничуть не лучше.
Турок мрачно смотрел на дверь.
— Мы арестованы, — произнёс он наконец.
Келлер поморщился.
— Арестованы?
Он медленно оглядел комнату.
Ковёр.
Шторы.
Полированная мебель.
Хрустальный графин на столике.
— Странная какая-то тюрьма.
— За дверью стоят солдаты.
— И что?
— Я проверял.
— Когда успели?
— Час назад.
Келлер нахмурился.
— Нас держат вместе.
— Да.
— Не допрашивают.
— Пока нет.
— Значит, это не арест.
Юсуф пожал плечами.
— Тогда придумайте другое название.
В этот момент дверь открылась.
Оба мгновенно подняли головы.
В комнату вошёл высокий сухощавый офицер.
Без охраны.
Без бумаг.
Без угрожающего вида.
В руках он держал поднос.
На подносе стояли графин, тарелка с селёдкой, чёрный хлеб и солёные огурцы.
Офицер поставил всё это на столик.
После чего повернулся к гостям.
— Доброе утро, господин Келлер.
Голос его звучал удивительно доброжелательно.
— Похмелье, смею предположить?
Келлер попытался резко сесть.
Тут же поморщился и опустился обратно.
— Где наши вещи?
Офицер спокойно налил рюмку.
— Для начала рекомендую вот это.
— Где наши вещи?
— В сохранности.
— Где доктор Менде...
Келлер оборвал себя на полуслове.
Слишком поздно.
Офицер заметил оговорку.
И едва заметно улыбнулся.
Совсем чуть-чуть.
Будто только что получил подтверждение какой-то собственной догадки.
— Позвольте представиться.
Он слегка поклонился.
— Полковник Гирс.
Юсуф внимательно посмотрел на него.
Теперь стало понятно, почему этот человек держится так спокойно.
Перед ними сидел не гостиничный чиновник.
И не полицейский.
Штабной офицер.
Опытный.
Очень опытный.
— По распоряжению военного губернатора и корпуса жандармов вам рекомендовано провести несколько дней в Симферополе.
— Это арест? — резко спросил Келлер.
Гирс развёл руками.
— Помилуйте.
— Тогда почему нас не выпускают?
— Потому что сейчас идёт война.
— Это не ответ.
— Напротив.
Полковник налил вторую рюмку.
— Это самый полный ответ из всех возможных.
Келлер почувствовал раздражение.
— Я требую объяснений.
— Получите.
— Когда?
— Как только сможете мыслить без помощи селёдки.
Юсуф неожиданно усмехнулся.
Впервые за утро.
Гирс кивнул в сторону подноса.
— Господа, поверьте моему опыту.
Сейчас вы гораздо больше нуждаетесь в завтраке, чем в политике.
Келлер внимательно посмотрел на него.
— Вы сказали, что наши вещи в сохранности.
— Совершенно верно.
— И документы тоже?
— Разумеется.
— Тогда чего именно вы боитесь?
Вот тут Гирс впервые перестал улыбаться.
Совсем.
Он посмотрел на немца долгим внимательным взглядом.
— Боюсь?
Полковник задумчиво покрутил в пальцах рюмку.
— Нет, господин Келлер.
Боюсь не я.
Он сделал короткую паузу.
— Боюсь, что если бы вчера вечером вы покинули Симферополь, то сегодня утром у нас был бы совсем другой разговор.
— Какой именно?
— О ваших похоронах.
В комнате стало тихо.
Очень тихо.
Гирс спокойно поднялся.
— Завтракайте, господа.
— А доктор Менделеев?
Гирс посмотрел на него несколько секунд.
Словно решая, сколько именно следует сказать.
Потом ответил:
— Скажем так...
На этот раз улыбка вернулась.
— В данный момент доктор Менделеев находится именно там, где больше всего хочет находиться.
- Выпив и закусив Келлер пристально посмотрел на полковника.
— Начнём с господина, с которым вы вчера столь успешно разделили вечер, — произнёс Гирс.
Он сидел спокойно.
Даже добродушно.
Словно речь шла о каком-нибудь потерянном чемодане.
Келлер нахмурился.
— Кстати, да. Где этот молодой человек?
— Вот именно.
Гирс поставил стакан на стол.
И вдруг изменился.
Это произошло почти незаметно.
Только что перед ними сидел уверенный штабной офицер.
Теперь же лицо его словно постарело на несколько лет.
Он побледнел.
Медленно снял перчатку.
Провёл ладонью по лбу.
Тяжело вздохнул.
И только после этого заговорил.
— Ах, господин Келлер...
Голос его стал глухим.
Почти надломленным.
— С прискорбием должен сообщить, что молодой человек оказался опасным государственным преступником.
В комнате воцарилась тишина.
Даже Юсуф перестал держаться за голову.
— Простите?..
Гирс закрыл глаза.
Будто ему было физически тяжело продолжать.
— Шпион.
Пауза.
— Диверсант.
Ещё одна пауза.
— Человек, действовавший под чужим именем.
Келлер медленно поставил стакан.
— Его арестовали?
Полковник покачал головой.
— Увы.
Он отвернулся к окну.
— Сбежал.
— Сбежал?!
— Как ветер в степи.
Келлер моргнул.
Потом ещё раз.
Похоже, похмелье отказывалось принимать такую информацию.
— Простите... этот человек был шпионом?
— Да.
— И сбежал?
— Именно.
Гирс смотрел в окно.
Плечи его были опущены.
Словно на них внезапно легла тяжесть всей Российской империи.
— Он выдавал себя за учёного.
Голос стал совсем тихим.
— Представляете себе степень коварства?
Полковник покачал головой.
— Ведь я лично беседовал с ним.
Лично.
Он горько усмехнулся.
— И ничего не заметил.
Ничего.
После чего внезапно повернулся к Келлеру.
И сделал то, чего немец никак не ожидал.
Гирс схватил его обеими руками за ладонь.
— Зато заметили вы!
— Я?!
— Именно вы!
Глаза полковника буквально загорелись.
— Господин Келлер, вы даже не представляете, какую услугу оказали Российской империи.
Келлер окончательно растерялся.
— Но я ничего...
— Не скромничайте!
Гирс почти вскочил.
— Ваша наблюдательность! Ваша честность! Ваша научная добросовестность!
Он потряс руку немца.
— Если бы не вы, этот негодяй давно исчез бы!
— Но...
— Не спорьте!
Гирс даже поднял палец.
— Сегодня вы спасли огромное количество людей.
Келлер открыл рот.
Закрыл его.
И решил временно капитулировать.
Юсуф наблюдал за происходящим с выражением человека, который не понимает, присутствует ли он на допросе или на театральном представлении.
— Его найдут? — спросил турок.
— Непременно.
Гирс сел обратно.
— А потом?
Полковник тяжело вздохнул.
— Потом расстреляют.
В комнате снова стало тихо.
— В таком случае, — осторожно произнёс Юсуф, — мы можем быть свободны?
— Увы.
— Увы?
— Именно так.
Гирс посмотрел на них почти по-отечески.
— Поймите моё положение.
Этот человек опасен.
Очень опасен.
Он может попытаться добраться до вас.
— До нас?
— Разумеется.
Вы иностранные подданные.
Учёные.
Порядочные люди.
Свидетели.
Гирс замолчал.
Нижняя губа его дрогнула.
Он отвернулся.
Потом ещё раз тяжело вздохнул.
И вдруг закрыл лицо руками.
— Господи...
Голос его предательски сорвался.
— Если с вами что-нибудь случится...
Он покачал головой.
— Я себе этого никогда не прощу.
Келлер растерянно посмотрел на Юсуфа.
Юсуф посмотрел на Келлера.
Оба выглядели одинаково ошеломлёнными.
Полковник продолжал бороться с чувствами.
Плечи его слегка вздрагивали.
Келлер не выдержал первым.
Поднялся.
Подошёл к столику.
Налил водки.
Взял стакан.
Подумал.
Добавил огурец.
И протянул всё это Гирсу.
— Выпейте, господин полковник.
Гирс медленно поднял голову.
В глазах его блестела влага.
Он посмотрел на немца.
И на мгновение понял, что находится в опасной близости от смеха.
Очень опасной близости.
Ещё чуть-чуть — и вся тщательно построенная трагедия рухнет.
Но полковник был человеком опытным.
Он удержался.
Принял стакан.
Принял огурец.
Глубоко вздохнул.
— Вот видите...
Голос его дрожал.
— Даже сейчас вы думаете не о себе.
Он покачал головой.
— Ах, господин Келлер...
Вы поистине замечательный человек.
Келлер смущённо кашлянул.
Гирс сделал маленький глоток.
Потом ещё один.
Словно пил не водку, а лекарство от государственных бедствий.
После чего вытер глаза платком.
И произнёс с тихой благодарностью:
— Если бы все иностранные гости были такими, как вы, моя служба была бы значительно легче.
— И всё-таки, господин полковник, я вынужден задать этот вопрос.
— Слушаю вас самым внимательным образом, господин Келлер.
— Где наши вещи и документы?
Немец вытер платком вспотевший лоб.
Гирс понимающе кивнул.
Словно именно этого вопроса и ожидал.
Он осторожно взял Келлера под локоть и отвёл на несколько шагов в сторону.
После чего понизил голос.
Настолько значительно, будто собирался раскрыть государственную тайну.
— Видите ли...
Он оглянулся на дверь.
Затем на окно.
Затем почему-то на шкаф.
И только после этого продолжил:
— Вообще-то это секретная информация.
Келлер невольно подался вперёд.
— Однако вам я расскажу.
— Благодарю.
Гирс тяжело вздохнул.
— Несколько дней назад был взорван продовольственный склад.
— Что вы говорите?
— Увы.
Полковник развёл руками.
— Огромный склад.
С мукой.
С крупой.
С сухарями.
Он покачал головой.
— Всё взлетело на воздух.
Келлер нахмурился.
— Диверсия?
— Страшная диверсия.
Гирс даже прикрыл глаза.
Будто до сих пор переживал случившееся.
— После этого все иностранные подданные подвергаются дополнительной проверке.
— И наши вещи...
— Совершенно верно.
— Их проверяют?
— На следы пороха.
— Пороха?
— И взрывчатых веществ.
Келлер заморгал.
— Но какое отношение это имеет ко мне?
— Никакого.
— Тогда зачем...
— Формальность.
Гирс поднял палец.
— Однако весьма важная формальность.
Он снова понизил голос.
— Наши службы вышли на след двух иностранных пособников.
Юсуф поднял голову.
— Их нашли?
— Пока нет.
— Тогда почему подозреваете нас?
— Не вас.
Гирс широко улыбнулся.
— Всех.
Юсуф задумался.
Потом медленно кивнул.
Логика была своеобразной.
Но всё-таки логикой.
— Господин полковник, — произнёс он после паузы, — правильно ли я понимаю, что нам предстоит провести здесь почти неделю?
— Ни в коем случае!
Гирс выглядел почти оскорблённым.
— Мы же не варвары.
Он принялся загибать пальцы.
— Вам разрешены прогулки в саду.
— Это уже лучше.
— Посещение столовой.
— Прекрасно.
— Библиотека.
— Замечательно.
— Баня.
— Великолепно.
— Бумага.
— Очень хорошо.
— Карты.
— Ещё лучше.
— Атласы.
— Для господина Келлера это уже опасно.
Впервые за всё утро немец улыбнулся.
Гирс тоже.
— Видите? Жизнь налаживается.
Полковник вновь посерьёзнел.
— Господа, поймите.
У нас идёт война.
Никому не хочется причинять вам неудобства.
Но осторожность сейчас необходима.
— А если через пять дней вашего диверсанта не поймают? — спросил Келлер.
Гирс выпрямился.
Лицо его приобрело выражение государственного величия.
Он даже слегка расправил плечи.
— Если его не поймают...
Полковник сделал эффектную паузу.
— Я лично выделю вам в охрану роту казаков.
— Роту?
— Лучшую.
Он приложил ладонь к груди.
— И эти люди будут сопровождать вас до тех пор, пока вы не покинете пределы Поднебесной.
Юсуф моргнул.
Келлер тоже моргнул.
Но оба решили, что русские военные термины обладают какой-то своей загадочной спецификой.
— Даю вам слово дворянина!
Гирс произнёс это с такой торжественностью, будто приносил присягу перед самим императором.
Келлер окончательно успокоился.
Так не лгут.
Во всяком случае, так ему казалось.
Он не мог знать, что казаки не называют свои подразделения ротами.
Не мог знать, что Российскую империю никто и никогда не именовал Поднебесной.
И уж тем более не мог знать, что полковник Гирс весьма свободно обращается с вопросом собственного дворянства.
Но всё это уже не имело значения.
Спектакль был сыгран блестяще.
А главное — благодарная публика верила каждому слову.
- — Отдыхайте, дорогой господин Келлер. Отдыхайте и вы, господин Эфенди. Империя ценит своих друзей.
Гирс слегка поклонился.
На его лице по-прежнему оставалось то самое выражение усталого благородного человека, которому война и служба принесли слишком много забот.
Затем он вышел.
Дверь закрылась почти бесшумно.
Некоторое время в комнате стояла тишина.
Келлер посмотрел на бутылку.
Потом на накрытый стол.
Потом на дверь.
Странное чувство постепенно разливалось внутри.
Ещё час назад его держали под стражей.
Теперь благодарили.
Угощали.
Обещали охрану.
Называли другом империи.
Он невольно усмехнулся.
И налил себе ещё.
На этот раз уже не для храбрости.
Для удовольствия.
Выпил.
Откинулся на спинку стула.
В голове приятно шумело.
«Друг империи...»
Звучало почти лестно.
Он взял ломтик хлеба.
И вдруг замер.
Рука остановилась на полпути.
Менделеев.
Мысль возникла внезапно.
Без всякой причины.
Просто всплыла из глубины памяти.
Менделеев.
Келлер медленно поставил хлеб обратно.
Лицо его начало меняться.
Он вспомнил письмо.
Карету.
Исчезновение.
Слишком удобное исчезновение.
Слишком своевременное.
Гирс ни разу не спросил его, где именно искать беглеца.
Ни разу.
Словно его это вовсе не интересовало.
Словно главное уже произошло.
Келлер почувствовал, как остатки хмеля мгновенно испаряются.
— Менделеев...
Юсуф поднял на него глаза.
— Что?
Немец несколько секунд смотрел в одну точку.
А затем тихо произнёс:
— Он не сбежал.
Юсуф нахмурился.
— Тогда что?
Келлер медленно выдохнул.
Теперь вся история вдруг выглядела совершенно иначе.
— Он именно там, где должен быть.
В комнате снова стало тихо.
За дверью послышались шаги часового.
И в этот момент Келлер окончательно понял, что полковник Гирс всё это время играл вовсе не с Менделеевым.
И даже не с ним.
Он играл сразу со всеми.
Но было уже поздно.
XVIII.
Ливень барабанил по крыше, а ветер, словно дикий зверь, метался вокруг постоялого двора, швыряя в стены потоки холодного дождя.
Молодой человек лежал на узкой кровати, не смыкая глаз. Под подушкой покоился револьвер. В соседней комнате раскатисто храпел кучер, но этот привычный звук не приносил успокоения.
Мысли уносили его далеко отсюда — к теплым улицам Евпатории, к соленому морскому бризу и безмятежным вечерам на набережной. Однако все эти картины растворялись под тяжестью одной-единственной мысли:
«Лишь бы успеть. Лишь бы успеть».
Он невольно сжал рукоять револьвера. Сердце билось часто и тяжело, словно стремилось вырваться из груди.
В памяти всплывали обрывки воспоминаний: Петербург, прохладный ветер с Невы, огни набережных, смех друзей. Но сейчас все это казалось чем-то далеким и почти нереальным.
Здесь, в затерянном среди степей постоялом дворе, не было ни моря, ни покоя.
Только ночь.
Гром.
Вспышки молний.
И шаги.
Шаги, которые медленно приближались к его двери.
Он резко сел на кровати.
Шаги стихли.
Несколько секунд стояла тишина, нарушаемая лишь завыванием ветра.
Затем в окно постучали.
Тихо.
Настойчиво.
Молодой человек прислушался.
Стук повторился.
Сердце болезненно сжалось.
Каждое мгновение теперь могло стать решающим.
Он поднялся, взял масляный фонарь, другой рукой выхватил револьвер и осторожно подошел к двери.
Резко распахнув ее, он шагнул из натопленной комнаты под ледяные струи ливня.
Непогода встретила его во всей своей ярости.
Ветер едва не вырвал фонарь из рук.
Дождь хлестал по лицу.
Но вокруг никого не было.
Молодой человек оглядел двор.
Пусто.
Только черные силуэты построек да бесконечная стена дождя.
— Не может быть... — пробормотал он.
Он был уверен, что слышал стук.
Обойдя дом кругом и никого не обнаружив, молодой человек вернулся обратно.
Стряхнув воду с плаща, он переступил порог и тихо произнес:
— Чертовщина какая-то...
И замер.
Посреди комнаты стоял человек.
Высокий силуэт в непромокаемом плаще и широкополой шляпе.
Незнакомец словно возник из ниоткуда.
Молодой человек мгновенно вскинул револьвер.
— Ни с места!
Человек сделал шаг вперед.
Еще один.
И вдруг спокойным, чуть насмешливым голосом произнес:
— Ты что творишь, Митька?
Молодой человек вздрогнул.
— Браухич?!
— А ты ожидал увидеть самого дьявола?
Митька медленно опустил оружие.
— Господи... Вы как здесь оказались?
Браухич снял шляпу. С полей на пол закапала вода.
— Попутным ветром занесло.
— В такую ночь?
— Других ночей нынче не выдают.
Митька покачал головой.
— Я серьезно спрашиваю.
— И я серьезно отвечаю.
Браухич расстегнул плащ и подошел ближе к печке.
— Ветер нынче сильный. Кого хочешь принесет.
— И куда сейчас дует ваш ветер?
Браухич посмотрел на него поверх очков и едва заметно улыбнулся.
— Туда же, куда и твой.
— Вот как?
— В Евпаторию.
— Значит, все-таки разгадали, — тихо произнес Митька.
Браухич усмехнулся.
— А ты думал, в военной жандармерии одни дураки служат? Хитер лис. Еще немного — и всех нас под монастырь подвел бы.
Митька молчал.
За окном грохнул гром.
— Арестовывать пришли? — наконец спросил он. — А где же подкрепление?
— Для начала, Дмитрий Иванович, отдай пистолет.
На мгновение в комнате повисла тишина.
Только дождь барабанил по стеклам.
Менделеев медленно опустил взгляд на револьвер.
Вот и все.
Конец игры.
Он просчитывал варианты с холодной ясностью человека, загнанного в угол.
Выстрелить?
Нет.
Даже если попасть.
Потом окно, лошадь, ночь...
Нет, не уйти.
Остается одно.
Он медленно развернул револьвер рукоятью вперед.
— Извольте.
Браухич протянул руку.
И в этот миг Менделеев ударил.
Не кулаком.
Револьвером.
Тяжелой рукоятью прямо в висок.
По крайней мере, именно так он собирался сделать.
Но удар не достиг цели.
В последний момент Браухич словно исчез.
Менделеев успел заметить только стремительное движение.
Что-то твердое ударило его под ребра.
Воздух мгновенно вышибло из легких.
Он согнулся.
Следующий удар пришелся куда-то между шеей и плечом.
Мир качнулся.
Пол ушел из-под ног.
Последнее, что он увидел, — спокойное лицо штабс-капитана.
Затем на него навалилась мягкая, вязкая тьма.
________________________________________
Очнувшись, Дмитрий Иванович обнаружил себя лежащим на старом диване.
Голова раскалывалась.
Во рту ощущался неприятный привкус крови.
Он приподнялся на локте.
Браухич сидел за столом.
Перед ним стояли два стакана и початая бутылка коньяка.
Штабс-капитан внимательно наблюдал за своим подопечным.
— Оклемался, братец?
Менделеев поморщился.
— Долго я был без сознания?
— Минуты три.
— Всего-то?
— А ты что хотел? Чтобы я тебя до утра уложил?
Браухич налил коньяк в стакан и подвинул его по столу.
— Ну и мастак же ты фокусы выкидывать.
Менделеев потер шею.
— Получилось не очень.
— Получилось отвратительно.
— Зато неожиданно.
— Для тебя — возможно.
Браухич сделал глоток.
— Еще один такой перформанс, и я тебя действительно свяжу.
— А потом в жандармское управление?
— Да перестань ты.
— Что?
— Смотреть на меня как на палача.
Менделеев нахмурился.
— А разве не за этим вы приехали?
Браухич несколько секунд молча разглядывал его.
Потом неожиданно рассмеялся.
— Господи, какой же ты все-таки химик.
— В каком смысле?
— В самом прямом. Вещества понимаешь. Людей — через раз.
— Объяснитесь.
Штабс-капитан подался вперед.
— Если бы я приехал тебя арестовывать, Дмитрий Иванович, ты бы сейчас сидел в наручниках. А за дверью стояли бы четверо казаков.
Менделеев замер.
— Тогда зачем вы здесь?
Браухич поставил стакан на стол.
Улыбка исчезла с его лица.
— Затем, что твоя догадка верна.
— Какая именно?
— Та, из-за которой ты готов был раскроить мне череп.
Молния вспыхнула за окном.
— И если мы не выедем в течение часа, — тихо продолжил штабс-капитан, — то очень скоро твое открытие перестанет быть только научной проблемой.
— А станет?
— Государственной.
Браухич поднялся со стула.
Дмитрий Иванович машинально встал ему навстречу.
Несколько секунд они молча смотрели друг на друга.
Потом штабс-капитан усмехнулся.
— Может, для начала поговорим?
В его взгляде снова появилось знакомое лукавство. То самое, которое всегда предшествовало неприятным, но справедливым словам.
Менделеев невольно расслабился.
— Поговорим.
— Вот и славно.
Браухич медленно прошелся по комнате.
— Значит, собираешься ехать в Евпаторию один.
— Допустим.
— Под чужими документами.
— Допустим.
— Под именем Келлера.
— И что?
Браухич резко остановился.
— И что? — переспросил он.
Затем подошел вплотную.
Ладонь легла Менделееву на шею — не угрожающе, а скорее по-товарищески. Но Дмитрий Иванович слишком хорошо знал этого человека, чтобы не почувствовать скрытого напряжения.
— Послушай меня внимательно, Митька.
Теперь Браухич смотрел ему прямо в глаза.
— Ты украл документы Келлера. Допустим. Ты украл его вещи. Допустим. Ты добрался до Евпатории. Допустим.
Каждое слово звучало как удар молотка.
— Допустим, тебя даже проведут к Рочестеру.
Он слегка сжал пальцы на его плече.
— И вот вы встретились. Что дальше?
Менделеев нахмурился.
— Буду действовать по обстоятельствам.
— По обстоятельствам?
Браухич вдруг фыркнул.
— Господи, да ты хуже подпоручика после первой рюмки.
Он сделал шаг назад и начал расхаживать по комнате.
— Хорошо. Давай по обстоятельствам.
Он загнул палец.
— Рочестер спросит: где Эфенди?
Второй палец.
— Почему Келлер прибыл без своего переводчика?
Третий.
— Почему кучер не знает маршрута, который обязан знать?
Четвертый.
— Почему люди, ехавшие с тобой, исчезли по дороге?
Он резко развернулся.
— Что ты ему ответишь?
Дмитрий Иванович открыл рот.
И тут же понял, что ответа у него нет.
— Я...
— Вот именно, что "я".
Браухич подошел ближе.
— Попробую, скажу. Соображу на месте.
— Я действительно рассчитывал...
— Попробуешь?
Голос штабс-капитана неожиданно повысился.
— Попробуешь?!
Он ткнул пальцем в грудь Менделеева.
— Попробовать можно новую шляпу или незнакомый сорт вина!
Еще шаг вперед.
— А туда едут не пробовать!
Комната словно стала теснее.
Даже дождь за окнами уже не заглушал его голос.
— Ты понимаешь, против кого идешь?
Теперь Браухич говорил почти шепотом.
Но от этого становилось только страшнее.
— Рочестер далеко не дурак, Митька. Он офицер. И, судя по всему, очень хороший офицер.
Менделеев молчал.
— Один неверный ответ.
— Я понимаю.
— Нет, не понимаешь.
— Почему?
— Потому что ты до сих пор думаешь как ученый.
Браухич вздохнул.
— А там придется думать как разведчик.
Дмитрий Иванович поднял глаза.
— Рочестер... Кто он вообще такой?
На этот раз штабс-капитан ответил не сразу.
— Это человек, с которым нам предстоит познакомиться.
— Нам?
— Именно нам.
Браухич впервые за весь разговор улыбнулся.
— И весьма вероятно, что именно он удерживает Фадеева, спасать которого ты собрался в одиночку.
В комнате повисла тишина.
Затем Менделеев осторожно спросил:
— Значит... арестовывать вы меня не собираетесь?
Браухич посмотрел на него так, словно услышал величайшую глупость в своей жизни.
— Господи, Митька...
Он покачал головой.
— Если бы я приехал тебя арестовывать, ты бы уже ехал в Петербург под конвоем.
Подойдя к двери, штабс-капитан поднял стоявший возле стены дорожный мешок.
— У нас слишком мало времени для подобных глупостей.
Мешок глухо шлепнулся на кровать.
Браухич развязал ремни и вытряхнул содержимое.
На одеяло посыпались восточный халат, чалма, поношенные сапоги и прочие вещи Эфенди.
Менделеев изумленно посмотрел сначала на вещи, потом на штабс-капитана.
— Это же...
— Да.
— Вещи Эфенди.
— Именно.
— Но как...
— Потом расскажу.
Браухич поднял чалму двумя пальцами.
— Поскольку настоящий Эфенди временно отсутствует, Эфенди придется побыть мне.
Менделеев несколько секунд смотрел на него.
Потом неожиданно рассмеялся.
— Из вас турок получится примерно такой же, как из меня немец.
— Ошибаешься.
Браухич подмигнул.
— Я ужасно талантливый человек.
Он бросил чалму обратно на кровать.
— А теперь садись за стол, Дмитрий Иванович.
Веселье исчезло с его лица так же быстро, как появилось.
— И поговорим спокойно.
— О чем?
Штабс-капитан придвинул стул.
— О том, как вытащить Фадеева.
— И остаться в живых.
Разговор все больше напоминал инструктаж перед опасной операцией, нежели дружескую беседу. Браухич говорил спокойно, короткими фразами, а Дмитрий Иванович слушал внимательно, стараясь не упустить ни одного слова.
За окном продолжал бушевать ливень.
Часы на стене мерно отсчитывали минуты.
Наконец Менделеев нарушил молчание:
— Как же мы найдем этого Рочестера? В Евпатории сейчас такая неразбериха, что человека можно искать месяцами.
Браухич задумчиво потер подбородок.
— Знаешь, Митька, я и сам об этом думал.
Он поднялся и подошел к окну.
Дождевые струи стекали по стеклу длинными мутными дорожками, словно сама ночь пыталась смыть все следы.
— Давай рассуждать, — произнес штабс-капитан. — Предположим, Келлер действительно ехал к Рочестеру.
— Не предположим, а наверняка.
— Откуда такая уверенность?
— Я сам слышал. Выпил лишнего и начал болтать про Фадеева. Немного, но достаточно.
Браухич кивнул.
— А имя Рочестера упоминал?
— Ни разу.
— Любопытно.
Он снова заходил по комнате.
— Значит, человек направляется на тайную встречу. Возможно, очень важную встречу. Но возникает вопрос...
Штабс-капитан остановился.
— Как он собирается найти нужного человека?
Менделеев пожал плечами.
— Адрес.
— Какой адрес?
— Не знаю.
— Вот именно.
Браухич поднял палец.
— Видишь ли, в подобных делах люди не ездят наугад. Кто-то должен встретить. Кто-то должен узнать гостя. Кто-то должен подтвердить, что перед ним именно тот человек.
— Письмо?
— Возможно.
— Я все проверил.
— Все?
— Все.
— Абсолютно?
— Абсолютно.
Браухич посмотрел на него с легкой улыбкой.
— Тогда расскажи мне, что именно ты проверил.
— Сюртук. Жилет. Бумажник. Карманы. Подкладку. Сапоги. Дорожные бумаги. Даже воротник прощупал.
— И ничего?
— Ничего.
— А Эфенди?
— Тоже ничего.
— Сам проверял?
— Лично.
Браухич задумчиво покачал головой.
— Странно.
— Почему?
— Потому что в таких делах пустоты не бывает.
Он произнес это настолько уверенно, что Менделеев невольно насторожился.
— Что вы имеете в виду?
— То и имею.
Штабс-капитан подошел к стене, возле которой стояли дорожные вещи.
— Письма не носят в карманах, если знают, что карманы могут обыскать.
Он указал на сюртук.
— Письма не прячут в сапогах, если знают, что сапоги снимут.
Затем его взгляд остановился на двух чемоданах.
— И уж тем более не доверяют важные сведения человеку, который может потерять сознание от удара по голове.
— На что вы намекаете?
Браухич посмотрел на него почти с жалостью.
— Митька, ты осматривал человека.
— Да.
— А вещи?
Менделеев замер.
— Вещи тоже.
— Все вещи?
И тут Дмитрий Иванович понял.
Медленно повернулся к чемоданам.
— Чемодан...
— Именно.
Несколько секунд они молча смотрели друг на друга.
Потом оба одновременно шагнули к багажу.
Вскрытие заняло меньше минуты.
Замок оказался простым.
Внутри лежали аккуратно сложенные рубашки, белье, книги и дорожные принадлежности.
— Пусто, — пробормотал Менделеев.
— Не торопись.
Браухич провел ладонью по внутренней стенке.
Постучал костяшками пальцев.
Раздался глухой звук.
Совсем не такой, как в остальных местах.
Штабс-капитан усмехнулся.
— Вот ты и попался, господин Келлер.
Через несколько минут двойное дно было вскрыто.
В тайнике лежал всего один сложенный лист.
Оба мужчины склонились над столом.
Браухич осторожно развернул бумагу.
Пробежал глазами первые строки.
И негромко присвистнул.
— Ну?
— Похоже, Митька, мы только что нашли дорогу к Рочестеру.
Он положил письмо на стол между ними.
— Читай.
Менделеев подвинул лампу ближе.
Пожелтевшая бумага была исписана ровным аккуратным почерком.
Дорогая, и достопочтенная кузина Розалия.
Смиренно прошу Вас вновь оказать мне услугу, на которую я осмеливаюсь расчитывать памятуя о Вашем неизменном благородстве и участии с делами нашего круга.
В скором времени к Вам прибудет господин Келлер-человек ученый и благонадежный, направляющийся в Ваш край с целью исполнения научной миссии. Предмет его занятий требует сосредоточенности, уединения и спокойствия, а потому осмеливаюсь надеяться что под Вашим кровом он найдет должный порядок и тишин, столь необходимые для его расчетов.
Господин Келлер прибудет в сспровождении господина Эфенди -лица известного в области почвоведения. Его исследования заслужили уважение не только на востоке, но и европейских обществах. Уверен, что их пребывание не доставит Вам затруднений, оба господина отличаются скромностью нрава и аккуратностью в быту.
Сочту для себя личным одолжением Ваше содействие и буду признателен за краткое уведомление о благополучии прибытия гостей.
Окажите ему услугу кою они они имели счастье оказать нам год назад.
С неизменным почтением и преданностью,
Ваш Кузен Саша Советов.
По мере чтения лицо Дмитрия Ивановича менялось.
Когда он дошел до подписи, в комнате воцарилась тишина.
— Кузина Розалия... — медленно произнес он.
— Да.
— Значит, сначала Келлер должен был явиться к ней.
— Именно.
— А уже через нее выйти на Рочестера.
Браухич удовлетворенно кивнул.
— Теперь начинаешь мыслить как сыщик.
— А этот Советов...
— Вот это уже действительно интересный вопрос.
Штабс-капитан взял письмо обратно и еще раз перечитал подпись.
Затем поднял глаза на Менделеева.
— Очень интересный вопрос, Митька.
— Почему?
Браухич улыбнулся.
— Потому что человек, который пишет такие письма, никогда не пишет только то, что хочет сказать.
Браухич несколько раз прошелся по комнате.
Письмо было сложено и лежало на столе, но мысли штабс-капитана явно оставались где-то далеко.
Наконец он остановился посреди комнаты и раздраженно бросил, словно обращаясь не к Менделееву, а к самому себе:
— Советов... Советов... Кто такой этот Советов? Еще одна темная личность?
Ответ прозвучал мгновенно.
— Не темная. Очень даже светлая.
Браухич медленно повернул голову.
Дмитрий Иванович стоял возле стола, опираясь ладонью о край столешницы.
В его голосе впервые за весь вечер появилась не привычная осторожность, а почти личная обида.
— Что? — тихо переспросил штабс-капитан.
— Александр Васильевич Советов — один из самых честных людей, которых мне довелось знать.
— Вот как?
— Именно так.
Менделеев сделал несколько шагов по комнате.
— Есть люди, которые любят производить впечатление. Любят громкие доклады, споры, статьи в газетах. Советов не из них.
— А из каких?
— Из опасных.
Браухич поднял бровь.
— Это еще почему?
— Потому что он думает.
На лице штабс-капитана появилась усмешка.
— Страшное преступление.
— Вы смеетесь, а зря.
Менделеев взял письмо со стола.
— Он способен две недели изучать один образец почвы, если считает, что данных недостаточно. Другой давно бы написал отчет. Советов будет проверять снова и снова.
— Педант.
— Ученый.
— Разница невелика.
— Для вас, возможно.
Браухич уселся на стул и закинул ногу на ногу.
— Продолжайте. Мне становится интересно.
— Он одним из первых начал говорить о том, что сельское хозяйство нельзя строить на удаче. Что существуют закономерности. Что урожай зависит не от молитв и примет, а от состава почвы, климата и системы обработки.
— И за это его любят?
— За это его уважают.
Менделеев посмотрел на письмо.
— В Европе его знают не хуже, чем в Петербурге.
— А сейчас он где?
— Последние годы работал за границей. Университеты, лаборатории, исследования.
— Иными словами, человек много путешествует и знаком со множеством людей.
— Да.
— В том числе с Келлером.
— Очевидно.
Браухич кивнул.
— Хорошо.
Он поднялся и вновь заходил по комнате.
— Пусть Советов честен. Пусть умен. Пусть даже святой.
Штабс-капитан остановился возле окна.
— Но тогда объясните мне одну вещь.
— Какую?
— Что это за услуга, о которой говорится в письме?
Он взял лист и прочитал:
— «Сочту для себя личным одолжением Ваше содействие...» Очень трогательно.
— А что вас смущает?
— Все.
Менделеев слегка улыбнулся.
— А меня ничего.
— Вот именно это меня и тревожит.
— Почему?
— Потому что когда человек вашей профессии говорит «все понятно», обычно начинается самое непонятное.
Менделеев сел напротив.
— Здесь действительно все просто.
— Тогда объясните.
— Год назад Советов находился в Германии.
— Допустим.
— Работал в университетах, знакомился с лабораториями, собирал материалы.
— Дальше.
— В научной среде принято помогать коллегам. Сегодня тебя принимают в Берлине, завтра ты принимаешь их в Петербурге.
— То есть Келлер когда-то оказал услугу Советову?
— Вероятнее всего.
— А теперь Советов возвращает долг.
— Именно.
Браухич некоторое время молчал.
— Красиво звучит.
— Потому что так обычно и бывает.
— В научном мире.
— Да.
Штабс-капитан внимательно посмотрел на него.
— А в моем мире, Дмитрий Иванович, хороших людей используют гораздо чаще, чем плохих.
Менделеев нахмурился.
— Что вы хотите сказать?
— Только то, что Советов мог написать совершенно честное письмо.
— И?
— И оно все равно могло оказаться частью чужой игры.
Некоторое время оба молчали.
За окном прогремел гром.
Браухич первым нарушил тишину.
— А если мы ошибаемся?
— В чем?
— Во всем.
Менделеев поднял голову.
— Поясните.
— Допустим, Келлер действительно ученый.
— Он ученый.
— Допустим, Эфенди тоже ученый.
— Несомненно.
— Допустим, они оба едут по своим делам и никакого отношения к исчезновению Фадеева не имеют.
В комнате стало тихо.
Часы продолжали отсчитывать секунды.
Менделеев даже не задумался.
— Исключено.
Браухич резко посмотрел на него.
— Исключено?
— Да.
— Настолько уверены?
— Абсолютно.
— Почему?
Дмитрий Иванович медленно поднялся.
— Потому что Келлер сам назвал фамилию Фадеева.
Штабс-капитан замер.
— Сам?
— Сам.
— При вас?
— При мне.
— Продолжайте.
— Более того. Он упомянул несколько обстоятельств, о которых не должен был знать никто посторонний.
Лицо Браухича постепенно становилось серьезнее.
— Какие именно?
— Такие, которые связывают Фадеева с работой, известной только очень узкому кругу людей.
— И это точно был не случайный разговор?
— Исключено.
— Что еще?
Менделеев посмотрел ему прямо в глаза.
— Он сказал одну фразу.
— Какую?
— «Мы близки к завершению».
Тишина.
Даже дождь за окном будто стих.
Браухич медленно выпрямился.
— Мы?
— Именно.
— Не «я»?
— Нет.
— Не «они»?
— Нет.
— «Мы»?
— Да.
Штабс-капитан несколько секунд смотрел в пустоту.
Потом негромко произнес:
— Ну что ж...
— Что?
— Кажется, Дмитрий Иванович, у нас наконец появился не только след.
Он постучал пальцем по письму.
— У нас появился заговор.
Браухич еще несколько секунд смотрел на письмо.
Затем медленно провел пальцем по подписи.
— Послушайте, Дмитрий Иванович...
Менделеев поднял глаза.
— Что?
— А если мы все-таки ошибаемся?
Вопрос прозвучал неожиданно.
После всей уверенности, с которой штабс-капитан строил свои выводы, он казался почти неуместным.
— В каком смысле?
— В самом прямом.
Браухич откинулся на спинку стула.
— Если Келлер действительно едет по научным делам. Если Эфенди действительно только ученый. Если фамилия Фадеева всплыла случайно. Если мы связали между собой вещи, которые никак не связаны.
Менделеев некоторое время молчал.
Потом взял письмо и еще раз посмотрел на обращение.
— «Достопочтенная кузина Розалия...»
Он задумчиво постучал ногтем по бумаге.
— В таком случае Розалия — наш единственный шанс узнать правду.
— То есть?
— Если мы ошибаемся, она примет нас как гостей и покажет это с первых минут.
— А если не ошибаемся?
— Тогда она приведет нас к тем, кого мы ищем.
Браухич прищурился.
— Иными словами, в любом случае дорога ведет к ней.
— Именно.
Штабс-капитан усмехнулся.
— Люблю такие ситуации.
— Почему?
— Потому что обычно приходится выбирать между десятком ложных следов.
Он постучал пальцем по письму.
— А здесь у нас всего один.
— И это хорошо?
— Это удобно.
— А если след окажется ложным?
Браухич поднялся.
— Тогда, Дмитрий Иванович, мы потеряем несколько дней.
— А если окажется верным?
Штабс-капитан посмотрел на дождь за окном.
— Тогда очень скоро познакомимся с господином Рочестером.
Он помолчал.
— И, подозреваю, это знакомство понравится нам гораздо меньше, чем хотелось бы.
XIX.
В комнате Симферопольского училища стояла тихая, почти ленивая послеобеденная тишина. Келлер и Эфенди сидели за небольшим столом у окна. Между ними была расставлена шахматная доска. Партия тянулась уже давно. Фигуры стояли в сложной позиции-каждая сторона выжидала. Эфенди слегка наклонив голову внимательно посмотрел на доску. - Если вы сейчас двинете коня-спокойно сказал он, - я возьму его пешкой. Келлер усмехнулся – не спешите господин Эфенди. Иногда очевидный ход оказывается ловушкой. Эфенди уже протянул руку к фигуре, однако делать ход не стал, а вместо этого встал со стула и прошелся по комнате.
— Бежать надо, бежать.
Келлер поднял взгляд от доски.
— И куда же?
— Куда угодно. В Константинополь. В Вену. На Луну, если понадобится.
— Нет, — спокойно ответил Келлер. — Мы не сможем.
— Почему?
— Потому что нас ищут.
— Нас ищут уже полгода.
— Раньше искали не так.
Эфенди остановился.
— Вы что-то знаете?
Келлер некоторое время молчал.
— Нет. Но чувствую.
— Прекрасно. Теперь вместо полиции и жандармов нам придется опасаться еще и ваших предчувствий.
Келлер пропустил насмешку мимо ушей.
— Они что-то задумали.
— Кто именно?
— Все.
— Великолепный ответ.
— Русские. Кардиган. Люди Рочестера. Кто угодно. Слишком тихо вокруг.
Эфенди усмехнулся.
— Господин Келлер, вы ученый. Когда человек начинает бояться тишины, это обычно означает, что он слишком долго жил среди выстрелов.
— А когда человек перестает бояться, это обычно означает, что он скоро умрет.
Эфенди внимательно посмотрел на него.
— Вы действительно напуганы.
— Да, напуган.
— Наконец-то честный ответ.
Келлер резко поднялся.
— А знаете, кто во всем виноват?
Эфенди вздохнул.
— Подозреваю, сейчас вы мне расскажете.
— Именно вы. Вы втянули меня во все это. Вы. Если бы не вы, я бы сейчас был дома.
— Дома?
— Да!
— В Ницце?
Келлер замолчал.
— Или вы имеете в виду дом, купленный на деньги Кардигана?
Немец побледнел.
— Вы знаете, зачем я взял эти деньги.
— Разумеется. Сначала для жены. Потом для любовницы. Потом для удобной жизни. Деньги вообще обладают удивительным свойством — их всегда берут по благородным причинам.
— Замолчите.
— Почему? Разве я сказал неправду?
Келлер тяжело опустился на диван.
— Вы ничего не понимаете.
— Напротив. Я понимаю слишком хорошо.
Эфенди наклонился к нему.
— Вас никто не заставлял подписывать бумаги. Никто не приставлял пистолет к вашей голове. Никто не тащил вас за руку через границу. Каждое решение вы принимали сами.
Он сделал короткую паузу.
— Поэтому не пытайтесь сейчас переложить свой страх на меня.
Келлер закрыл лицо руками.
— Я просто хочу домой.
В голосе его прозвучало столько усталости, что даже Эфенди на мгновение смягчился.
— Домой хотят все, господин Келлер.
— Я хочу увидеть Марту.
— Тогда постарайтесь дожить до этой встречи.
— Вы говорите так, будто это просто.
— Нет. Именно поэтому я еще жив.
Он поправил манжет и вновь подошел к шахматной доске.
— А теперь возьмите себя в руки. Потому что истерика еще никого не вывезла из Крыма.
Келлер медленно опустил руки.
— А что вывезло?
Эфенди посмотрел на доску.
— Холодная голова.
Он передвинул фигуру.
— Шах.
— Вы знаете, зачем я это сделал, господин Эфенди, — повторял как мантру Келлер. — Ради больной жены.
Эфенди усмехнулся.
— Ой ли? А как же ваша любовница, госпожа Бурхерт? Ее вы, кажется, тоже не обделили.
Келлер замолчал. Лицо его стало почти серым. Он смотрел перед собой, не находя слов.
Эфенди выпрямился.
— Так что, господин Келлер, — сказал он тихо, уже не улыбаясь, — закройте варежку и продолжайте делать свое дело. Кроме того, вы сейчас изображаете такого простачка, но именно вы отвечаете за мою безопасность.
— Вот поэтому вы, Эфенди, еще живы, а не расстреляны где-нибудь за равелином.
В комнате повисла тяжелая тишина.
Келлер сидел неподвижно еще несколько секунд. Потом закрыл лицо руками. Плечи его дрогнули.
Эфенди сначала даже не понял.
Немец едва не плакал.
Он нахмурился и наклонился чуть ближе.
— Что с вами? Совесть замучила?
Келлер медленно покачал головой, не убирая рук.
— Нет, — выдохнул он. — Я просто боюсь. Боюсь, что никогда не выберусь из этой дикой и опасной страны живым. И никогда не увижу свою Марту.
В комнате стало тихо.
Эфенди внимательно посмотрел на него и усмехнулся.
— Раньше надо было думать, господин Келлер.
Он отошел к столу, поправляя рукав.
— Раньше надо было думать. Тогда сейчас сидели бы возле своей фрау и грелись бы возле ее зада.
Келлер опустил руки и посмотрел на него с отчаянием.
Эфенди пожал плечами.
— А сейчас, — сказал он спокойно, — засуньте свои эмоции туда же.
Келлер несколько секунд смотрел на него.
Потом неожиданно спросил:
— Вы когда-нибудь кого-нибудь любили?
Эфенди остановился.
Вопрос явно застал его врасплох.
— Это еще при чем?
— Просто ответьте.
Эфенди молчал.
— Значит, нет, — горько усмехнулся Келлер.
— Ошибаетесь.
Келлер поднял глаза.
Эфенди стоял у окна, разглядывая двор училища.
— Было дело.
— И что стало с этой женщиной?
— Умерла.
Келлер замер.
— Мне жаль.
— Не стоит.
— Почему?
— Потому что это было очень давно.
Несколько секунд оба молчали.
— Тогда вы должны меня понимать, — тихо сказал Келлер.
Эфенди медленно повернулся.
— Нет, господин Келлер. Именно поэтому я вас не понимаю.
— Что вы хотите этим сказать?
— То, что когда человек действительно кого-то любит, он старается его защитить.
— Я и пытался!
— Нет.
Эфенди покачал головой.
— Вы пытались купить себе спокойную совесть.
Келлер дернулся, словно от пощечины.
— Это неправда.
— Правда.
Эфенди подошел ближе.
— Если бы все было только ради жены, вы бы остановились на первом же достаточном вознаграждении. Но денег всегда оказывалось мало. Потом появился дом. Потом любовница. Потом новые контракты.
Келлер отвернулся.
— Вы ничего не знаете.
— Знаю достаточно.
— Нет.
— Тогда объясните.
Келлер долго молчал.
Когда он заговорил, голос его звучал хрипло.
— Сначала действительно была Марта.
Эфенди ничего не ответил.
— А потом... потом стало поздно возвращаться назад.
— Вот это уже больше похоже на правду.
Келлер горько усмехнулся.
— Вы жестокий человек.
— Нет.
— Нет?
— Просто я не люблю ложь. Особенно ту, которую люди рассказывают сами себе.
Келлер покачал головой.
— Знаете, что самое страшное?
— Просветите меня.
— Я больше не уверен, ради чего все это делал.
Эфенди внимательно посмотрел на него.
Впервые за весь разговор без насмешки.
— Вот это, господин Келлер, уже похоже на раскаяние.
— И что мне теперь с ним делать?
Эфенди вернулся к шахматной доске.
Посмотрел на фигуры.
Потом взял черного коня и переставил его на новое поле.
— Ничего.
— Ничего?
— Абсолютно.
Келлер удивленно посмотрел на него.
— Раскаяние — роскошь для людей, которые находятся в безопасности.
Он слегка постучал пальцем по доске.
— А мы с вами сейчас не в том положении.
Келлер перевел взгляд на шахматы.
— Шах?
Эфенди кивнул.
— Шах.
— И что дальше?
Эфенди усмехнулся.
— А дальше, господин Келлер, либо вы ищете выход из положения, либо партия заканчивается.
— Вы все время говорите о шахматах?
— Нет.
— Тогда о чем?
Эфенди посмотрел ему прямо в глаза.
— О нас.
— А знаете, Салим, ваш батюшка, знаменитый ученый Ходжа Исхак Эфенди, мог бы гордиться своим сыном.
— Не будем сейчас обо мне.
Эфенди хотел добавить что-то еще, но в этот момент за дверью послышались шаги.
Он повернул голову.
— Похоже, представление только начинается.
Дверь распахнулась.
На пороге стоял полковник Гирс.
Келлер вскочил так резко, словно собирался оседлать полковника. Шахматная доска перевернулась, несколько фигур покатились по полу.
— Полковник! — воскликнул он. — Наконец-то! Когда это закончится? Где наши вещи? Где документы?
Он даже схватил Гирса за запястье.
Полковник осторожно высвободил руку и принял выражение лица человека, глубоко страдающего и искренне сочувствующего чужой беде.
— Ах, господин Келлер... — произнес он с тяжелым вздохом. — Только вы можете меня спасти.
Келлер растерянно моргнул.
Эфенди слегка повернул голову и внимательно посмотрел на обоих.
Гирс тем временем торжественно поставил на стол три небольших мешочка.
— Что это? — подозрительно спросил Келлер.
— Почва, — важно произнес Гирс. — Со скифских курганов.
Келлер замер.
Эфенди немедленно опустил глаза.
Он уже начинал понимать, к чему идет дело.
— Видите ли, — продолжал полковник, — местные ученые совершенно запутались в классификации гумусных горизонтов.
Он неопределенно махнул рукой.
— Спорят уже третий месяц. Доходило почти до дуэлей.
Келлер медленно развязал один из мешочков.
Понюхал землю.
— Хм...
Он задумчиво покатал комочек между пальцами.
— Интересно. Очень интересно.
Эфенди почувствовал, как внутри начинает подниматься опасная волна смеха.
Келлер еще немного поковырял землю ногтем.
— Да... структура весьма характерная.
Он задумался.
— Это чистейший преальпийский палеокрейдовый субстрат.
Эфенди быстро отвернулся.
Губы его сжались в тонкую линию.
Гирс же просиял.
— Прекрасно, господин Келлер! Однако смею заметить, что, на мой взгляд, мы имеем дело с юрско-триасовым метапесчанником с кальциевыми включениями.
Он многозначительно поднял палец.
— А это полностью меняет весь литологический анализ.
Эфенди чуть не задохнулся.
Келлер же наклонился к образцу еще ближе.
— Очень может быть.
Он кивнул.
— Вполне допускаю.
— Вот именно!
— Более того, я бы даже сказал, что здесь наблюдаются следы вторичной геостратификационной инверсии.
Полковник пораженно замер.
— Господи...
— Да.
— Тогда все становится понятно.
— Именно.
Оба посмотрели друг на друга с таким видом, словно только что разрешили величайшую научную проблему столетия.
Эфенди зажал рот рукой.
Гирс тем временем вдохновился окончательно.
— Скажите, господин Келлер, а вас не смущает повышенная концентрация археогенного потенциала?
Келлер задумался.
— В обычных условиях — нет.
— Но здесь условия необычные.
— Совершенно верно.
Он снова понюхал землю.
— Я бы даже сказал — экстремальные.
Гирс побледнел.
— Неужели настолько?
— Боюсь, что да.
— Тогда возникает угроза глубинного лессового резонанса.
Эфенди почувствовал, что еще немного — и он погибнет.
— Хуже, полковник.
— Хуже?
— Значительно хуже.
Келлер понизил голос.
— Если мои подозрения подтвердятся, мы можем столкнуться с локальным нарушением сакрального баланса кургана.
Гирс медленно опустился на стул.
— Черт возьми...
— Вот именно.
— А я ведь предупреждал штаб.
— Они вас не послушали?
— Как всегда.
Наступила тяжелая тишина.
Наконец Гирс поднял голову.
— Господин Келлер... скажите честно... можно ли будет копать здесь окопы?
Келлер некоторое время молчал.
Потом медленно покачал головой.
— Не ранее чем будет определен коэффициент духовной устойчивости грунта.
Гирс схватился за голову.
— Я так и знал!
— Но не отчаивайтесь.
— Есть надежда?
— Теоретически да.
Полковник вскочил.
— Что необходимо?
— Дополнительные образцы.
— Сколько?
Келлер задумался.
— Не менее десяти.
Гирс просиял.
— Великолепно!
— Великолепно?
— Да!
Он распахнул дверь.
За дверью стояли два солдата.
Каждый держал по огромному мешку.
— Я принес сорок два.
На несколько секунд воцарилась мертвая тишина.
Келлер медленно моргнул.
Даже он оказался не готов к такому развитию событий.
Эфенди издал странный звук.
Нечто среднее между кашлем и предсмертным хрипом.
Оба ученых немедленно повернулись к нему.
— Вам нехорошо? — обеспокоенно спросил Гирс.
Эфенди поднял голову.
По щекам его уже текли слезы.
— Нет...
Он едва сдерживался.
— Господин Гирс, — произнес Келлер с уважением, — у вас, между прочим, отличные познания в геологии. Это не слишком характерно для военного. Где вы учились?
Полковник даже не моргнул.
— Вы правы, господин Келлер.
Он слегка расправил плечи.
— Я окончил университет в городе Флорншталь-на-Либберштайне.
— Ах!
— Университет имени профессора Фридриха Зильберштайна.
Келлер немедленно закивал.
— Разумеется.
— Факультет геологии и метасубстратов.
— Ну конечно.
— Кафедра прикладной сакральной стратиграфии.
— Одна из лучших в Европе.
— В те годы ее возглавлял профессор Генрих фон Штольц-Бракенфельд.
Келлер задумался.
— Автор знаменитой теории почвенного трансцендентализма?
— Именно.
— Вы счастливый человек, полковник.
— Да, мне повезло слушать его лекции.
Эфенди медленно опустил голову.
Его плечи начали подозрительно подрагивать.
— Правда, — продолжал Гирс, — диплом я защищал по весьма узкой теме.
— Если не секрет?
— "Влияние курганной духовности на устойчивость фортификационных сооружений в условиях повышенной метасубстратности".
Келлер восхищенно присвистнул.
— Смелая работа.
— Меня едва не провалили.
— Неужели?
— Некоторые члены комиссии считали, что я недостаточно учитываю фактор археологического напряжения.
Келлер покачал головой.
— Узколобые люди.
— Полностью согласен.
Эфенди закрыл глаза.
Перед его внутренним взором уже возникал университет Флорншталь-на-Либберштайне, профессор Штольц-Бракенфельд и кафедра прикладной сакральной стратиграфии.
— Впрочем, — сказал Келлер, — профессор оказался прав. Сегодня без понимания метасубстратов невозможно серьезно заниматься современной наукой.
— Абсолютно невозможно.
— Особенно в военном деле.
— Особенно.
Они обменялись взглядами двух ученых, встретивших родственную душу.
Эфенди понял, что больше не выдержит.
Он медленно поднялся.
— С вашего позволения, господа...
Оба немедленно повернулись к нему.
— Да?
— Я бы хотел ненадолго выйти на свежий воздух.
— Вам нехорошо? — участливо спросил Гирс.
— Напротив.
Эфенди низко поклонился.
— Ваша беседа доставила мне огромное интеллектуальное удовольствие.
— Очень рад, — кивнул полковник.
— Искренне рад, — подтвердил Келлер.
Эфенди поспешно направился к двери.
Уже на пороге он услышал за спиной голос Гирса:
— Кстати, господин Келлер, а каково ваше мнение относительно четвертичного метагумуса?
Эфенди выскочил за дверь прежде, чем услышал ответ.
Он быстро прошел через двор.
Солнце ярко светило над садом.
Пахло травой и нагретой землей.
Возле дорожки стояла деревянная скамейка.
Эфенди буквально рухнул на нее.
Несколько секунд он еще пытался держаться.
Тщетно.
Сначала из груди вырвался короткий смешок.
Потом второй.
Потом он согнулся пополам.
Смех хлынул неудержимо.
Он хохотал так, что слезы текли по щекам.
Перед глазами стояли совершенно серьезные лица Гирса и Келлера.
Факультет геологии и метасубстратов.
Профессор Штольц-Бракенфельд.
Кафедра прикладной сакральной стратиграфии.
Оборона на скифских курганах.
Коэффициент духовной устойчивости грунта.
Эфенди хватался за живот и никак не мог остановиться.
В этот момент из открытого окна донесся голос Келлера:
— Нет, господин полковник, четвертичный метагумус сам по себе не опасен. Но в сочетании с сакральным лессовым резонансом последствия могут быть совершенно непредсказуемыми!
После этих слов Эфенди окончательно сломался.
Он откинулся на спинку скамейки и расхохотался так громко, что сидевшие на дереве воробьи испуганно вспорхнули в воздух.
— Господи... — выдавил он сквозь смех. — Какие же вы оба идиоты...
И это был, пожалуй, первый по-настоящему счастливый смех за последние несколько месяцев.
XX.
Госпожа Розалия Фитц была дамой весьма необычной — строгой и блистательной одновременно. В ее глазах горел холодный свет горного хрусталя, а походка напоминала не просто движения хозяйки дома, а дирижера, управляющего сложной симфонией из мебели, тканей, слуг и бесконечных домашних забот.
— Анна! — прозвучал резкий, но удивительно музыкальный голос. — Подушки должны лежать на диване, а не на полу! Schnell! Schnell!
Анна поспешно бросилась исправлять ошибку, но Розалия уже двигалась дальше.
— Marta! Чайные чашки! Ставьте ровно, а не как на базаре! Los! Los!
Марта едва не выронила поднос.
— Jawohl, gn;dige Frau!
— Lishen! Ковры! Я хочу видеть в них собственное отражение! Иначе вы сами почувствуете последствия! Ruhig! Ordnung!
Лишен молча поклонилась и бросилась за щеткой.
— Elsa! Светильники и свечи! Schnappen Sie schnell!
Дом гудел, словно большой корабль перед отплытием.
Горничные переглядывались, вздыхали и торопливо выполняли распоряжения хозяйки. Каждая старалась не отстать от нее, словно участвовала в каком-то театральном представлении, где режиссером, главным актером и главным критиком одновременно была сама фрау Розалия.
Та стремительно пересекла гостиную.
Вдруг остановилась.
— Боже правый!
Все замерли.
— Кто поставил глобус возле окна?
В комнате стало тихо.
— Солнце выжигает краску! География должна страдать от невежества человечества, а не от солнечных лучей!
Глобус немедленно был перенесен в другой конец комнаты.
Розалия удовлетворенно кивнула.
Но уже через секунду заметила новую проблему.
— А это что такое?
Она подняла со стола книгу.
— Кто положил Ньютона рядом с Гёте?
Горничные растерянно переглянулись.
— Они прекрасно уживаются в библиотеке, но совершенно не подходят друг другу за чайным столом!
Книга тут же исчезла.
Розалия продолжила обход.
Казалось, она видела все.
Пылинку на шкафу.
Криво висящую картину.
Лишнюю складку на скатерти.
Неровно поставленный подсвечник.
Даже часы в гостиной, казалось, начинали тикать ровнее, когда хозяйка проходила мимо.
— Сегодня к нам приедут господин Келлер и его спутник господин Эфенди, — объявила она, слегка прищурившись. — Они ученые. Им необходимы тишина, покой и полная концентрация. Ни крика. Ни лишних шагов. Ни хлопающих дверей. Ни громких разговоров.
Она обвела прислугу строгим взглядом.
— Желательно даже не дышать без особой необходимости.
Горничные покорно закивали.
— Schnell! Schnell! Hopp! Hopp!
В ближнем кругу и даже в самой Евпатории госпожу Розалию шепотом называли «Черной вдовой».
У злых языков всегда находились причины для подобных прозвищ.
Три мужа госпожи Фитц покинули этот мир раньше времени.
Первый скончался от лихорадки.
Второй погиб во время морского путешествия.
Третий неудачно упал с лошади.
Каждая смерть по отдельности выглядела вполне естественной.
Но вместе они производили на соседей весьма сильное впечатление.
Сама Розалия подобные разговоры терпеть не могла.
— Какая я черная вдова? — возмущалась она. — Unsinn!
После чего гордо расправляла плечи.
— Ich bin die Rote Witwe!
И добавляла с особым удовольствием:
— Красная вдова!
Черный цвет она действительно почти не носила.
Ее гардероб состоял преимущественно из карминовых, рубиновых, вишневых и алых оттенков.
Даже записные книжки были переплетены красной кожей.
Даже закладки в книгах были красными.
Даже чернила для личной переписки она заказывала особого темно-багрового цвета.
— Черный цвет навевает уныние, — любила повторять Розалия. — А уныние — главный враг науки.
Наукой она занималась с не меньшим усердием, чем хозяйством.
Ее дом давно превратился в своеобразный салон для ученых, путешественников, инженеров, врачей и просто любознательных людей.
За ее столом можно было встретить профессора университета, капитана торгового судна, молодого археолога, заблудившегося поэта или студента, в которого никто не верил, кроме самой Розалии.
Многих она поддерживала деньгами.
Других рекомендовала в европейские лаборатории.
Третьих безжалостно отчитывала за лень и небрежность.
Особой гордостью хозяйки был ее кабинет.
Точнее — кабинет-лаборатория.
На полках стояли реторты, колбы, минералы, окаменелости, латунные приборы, гербарии, старинные карты и предметы столь загадочного назначения, что их происхождение постепенно забывала даже сама хозяйка.
Эту комнату Розалия называла «Rumpelkammer» — сумбурная кладовая.
Как ей пришло в голову такое название-один Господь знает.
Однажды один молодой химик набрался смелости и спросил об этом.
Розалия задумалась.
Очень серьезно задумалась.
Потом ответила:
— Потому что, если ученый всегда знает, где у него что лежит, значит, он недостаточно любопытен.
После чего почти час искала собственные очки.
Очки все это время находились у нее на голове.
Впрочем, это лишь укрепило ее репутацию.
В доме Розалии Фитц существовал один удивительный закон:
чем больше хаоса царило в ее лаборатории, тем больше порядка становилось во всем остальном доме.
И именно сегодня этому дому предстояло принять двух весьма необычных гостей — господина Келлера и господина Эфенди.
Розалия еще не знала, что вместе с ними в ее размеренную жизнь вскоре войдут тайны, интриги и события, способные перевернуть не только ее научные планы.
XXI.
Штабс-капитан Браухич сидел на обочине дороги, и напряженно думал.
- О чем мыслите ваше благородие?
- О том, как все запутанно. Браухич повернулся лицом, - видите ли Дмитрий я никак не могу понять, что же Рочестеру от нас надо? Все передумал. Этот клоун Келлер, этот Эфенди. Не верю я что они специалисты. Не верю!
Дмитрий Иванович стукнул одной ладонью о другую, а может, мы все ошибаемся все-таки и Келлер и Эфенди никакого отношения к Фадееву не имеют. Нет, постойте не дурак же я, да был пьян, но я сам слышал, как Келлер произнес что то о скором завершении войны, и назвал фамилию Фадеев, и мою тоже назвал.
Или он хотел, чтобы ты услышал это. Браухич посмотрел на Менделеева и усмехнулся. Эх ты Митька это тебе не мифический эфир.
- Эфир существует. Вспылил Дмитрий Иванович.
- Да?
- Да!
- И он будет первым?
- Нет!
- А кто тогда?
- Водород!
- Понимаю, - вздохнул Браухич, - похоже нас всех обманули.
- И что тогда? Возвращаемся? Набьем рожу Келлеру, или извинимся и отпустим на все четыре стороны.
- Дмитрий Иванович!
- Браухич поднялся. Для начала наведаемся к госпоже Розалии и дадим ей письмо. А там посмотрим.
XXII.
Господин Келлер, сытно пообедав, сидел на стуле и лениво потирал руки. Вид у него был умиротворенный и почти счастливый. Однако счастье продолжалось недолго.
Он вдруг огляделся по сторонам, заметил, что его бумаги и вещи по-прежнему не возвращены, и мгновенно преобразился.
Келлер вскочил со стула.
— Объявляю обет молчания! — произнес он с такой торжественностью, словно провозглашал новый государственный закон.
Салим Эфенди, стоявший у окна, слегка приподнял бровь.
Келлер почувствовал, что производит впечатление, и воодушевился.
— И голодовку! — добавил он трагическим голосом.
Эфенди без лишних слов шагнул вперед и коротко ткнул его кулаком в живот.
Келлер охнул.
— Нет, — спокойно сказал Эфенди. — Только обет молчания.
Келлер некоторое время растерянно моргал.
— Хорошо... Только обет молчания.
Он важно кивнул самому себе, словно заключил выгодный дипломатический договор.
Молчание продолжалось секунд пять.
Затем Келлер снова вскинул руки.
— И еще!
Эфенди устало закрыл глаза.
— Разговаривать буду только с господином Зининым!
— Разумеется, — кивнул Эфенди.
Воодушевленный отсутствием возражений, Келлер продолжил:
— Господин Зинин — святой человек! Святой! Он раскрыл мне душу! Кто-нибудь смог это сделать? Нет! А он смог! Требую немедленно господина Зинина!
В этот момент дверь открылась.
На пороге появился полковник Гирс.
Келлер бросился к нему так стремительно, словно увидел долгожданного спасителя.
— Господин Гирс! Где господин Зинин?!
Полковник остановился.
На его лице появилась такая скорбь, что Эфенди сразу понял: сейчас начнется.
— Ах, господин Келлер...
Келлер замер.
— Что такое?
Гирс тяжело вздохнул.
— Бедный господин Зинин...
— Что с ним?!
Полковник опустил голову.
— Отговаривал я его. Очень отговаривал.
— От чего?!
— От экспедиции.
— Какой экспедиции?
Гирс поднял глаза к потолку.
— Тролли северных торосов заманили его далеко отсюда.
В комнате повисла тишина.
Келлер открыл рот.
Эфенди отвернулся к окну.
— Простите... кто заманил?
— Тролли северных торосов, — повторил Гирс.
— Зачем?
— Этого никто не знает.
Гирс говорил совершенно серьезно.
— Но он не мог поступить иначе. Отечество нуждалось в нем.
— В каком смысле нуждалось?
— В самом прямом.
Полковник вздохнул еще тяжелее.
— Он отбыл в вечные льды и снега, вооружившись карандашом и старым глобусом.
— Зачем?
— Чтобы спасти наше бытие.
— От чего?
— От последствий северной загадки.
Келлер медленно сел обратно на стул.
— Какой еще загадки?
— Неразрешимой.
— И он отправился ее решать один?
— Я предлагал сопровождение, — печально ответил Гирс. — Но господин Зинин сказал, что некоторые дороги человек обязан пройти самостоятельно.
Эфенди быстро закрыл лицо ладонью.
Плечи его подозрительно задрожали.
Келлер смотрел на полковника широко раскрытыми глазами.
— Господин Гирс...
— Да?
— Это было так срочно?
— Абсолютно необходимо.
— Настолько?
— Отечество в опасности.
Эфенди резко отвернулся и подошел к двери.
— Вы куда? — спросил Келлер.
— Подышать воздухом.
— Но разговор еще не закончен.
— Именно поэтому.
Эфенди вышел наружу.
Едва дверь закрылась, как с улицы донесся подозрительный звук, очень похожий на приглушенный смех.
Келлер этого не заметил.
Он продолжал смотреть на Гирса.
— А господин Зинин... вернется?
Полковник задумался.
— Если загадка будет решена.
— А если нет?
Гирс помолчал.
— Тогда придется искать другого Зинина.
Келлер потрясенно замер.
Он долго сидел молча, переваривая услышанное.
Наконец покачал головой и тихо пробормотал:
— Святой человек...
Помолчал.
— Настоящий святой...
И уже совсем шепотом добавил:
— Святой Зинин...
Кузина Розалия стояла на крыльце своего особняка в ожидании гостей.
Она была женщиной весьма деятельной, весьма решительной и глубоко убежденной в том, что порядок составляет основу не только домашнего хозяйства, но и всей мировой науки.
На ней было ярко-красное платье, из-за которого она издали напоминала боевой флаг небольшой, но чрезвычайно решительной державы.
В одной руке госпожа Фитц держала веер, которым управляла окружающим миром не хуже опытного генерала.
Из-за поворота показалась карета.
Розалия мгновенно оживилась.
— Lischen! Schnell! Schnell!
Лисхен, первая горничная, немедленно бросилась через холл с серебряным подносом.
— Martha! Die Blumen! Nicht dort! Hier!
Марта поспешно переставила огромную вазу с цветами.
— Anna! Die Vorh;nge! Mehr Licht! Wissenschaft braucht Licht!
Анна принялась распахивать шторы.
— Elsa! Ordnung! Ordnung!
Дом пришел в движение.
Каждая горничная бежала в свою сторону с таким видом, будто от правильного расположения ваз, занавесок и чайных чашек зависела судьба европейской науки.
Карета остановилась.
Розалия захлопнула веер.
— Endlich!
Лошади еще не успели успокоиться после дороги, а хозяйка уже спускалась по ступеням навстречу гостям.
Дверца экипажа открылась.
Из кареты вышли двое господ.
Первый выглядел несколько утомленным дорогой и невольно оглядывался по сторонам.
Второй держался спокойнее и наблюдал за происходящим с вниманием человека, привыкшего замечать детали.
Дмитрий Иванович, скрывавшийся под именем господина Келлера, едва успел поставить ногу на землю.
— Ах!
Розалия всплеснула руками.
— Господин Келлер!
Затем повернулась ко второму гостю.
— И господин Эфенди!
Она явно собиралась сказать что-то еще, но в этот момент заметила, что одна из штор висит неровно.
— Anna!
Горничная замерла.
— Das ist unm;glich! Посмотрите на это! Разве так встречают ученых?
Анна бросилась исправлять ошибку.
Розалия удовлетворенно кивнула и вновь повернулась к гостям.
— Простите. Порядок прежде всего.
Она схватила руку Менделеева обеими руками.
— Добро пожаловать! Добро пожаловать! Вы представить себе не можете, как я счастлива!
Менделеев слегка поклонился.
— Для меня большая честь познакомиться...
— Да, да, потом!
Розалия уже повернулась к Браухичу.
— И вы господин Эфенди! Кузен Александр Васильевич писал о вас замечательные вещи.
— Очень любезно с его стороны.
— Наука нуждается в хороших людях!
— Иногда, — согласился Браухич.
Розалия внимательно посмотрела на него.
— А иногда и в умных.
Браухич едва заметно улыбнулся.
Тем временем хозяйка уже снова командовала прислугой.
— Martha! Tee!
— Lischen! Die Koffer!
— Elsa! Schnell!
— Anna! Mehr Licht!
Горничные разлетелись по дому.
Браухич наблюдал за происходящим с профессиональным интересом.
За годы службы он видел штабных генералов, губернаторов, дипломатов, министров и даже нескольких сумасшедших.
Но человека, способного одновременно руководить четырьмя горничными, встречать гостей и вести три разговора сразу, он встречал впервые.
Розалия между тем продолжала наступление.
— Господин Келлер, для вас приготовлены комнаты с видом на сад.
— Благодарю.
— Господин Эфенди, для вас библиотека открыта в любое время суток.
— Очень признателен.
— Лаборатория также полностью в вашем распоряжении.
Менделеев вздрогнул.
— Лаборатория?
— Конечно!
Розалия посмотрела на него с неподдельным удивлением.
— Вы же ученый. Что за дом без лаборатории?
После чего она понизила голос почти до шепота.
— Там есть несколько весьма интересных минералов.
Менделеев немедленно заинтересовался.
Браухич заметил это и мысленно вздохнул.
Он слишком хорошо знал своего спутника.
Если в доме действительно есть редкие минералы, расследование может ненадолго отойти для Дмитрия Ивановича на второй план.
— И самое главное! — продолжала Розалия.
Она остановилась посреди крыльца и строго посмотрела на прислугу.
— Чтобы никто не шумел возле библиотеки!
Все замерли.
— Ученым необходим полный покой!
После чего она немедленно закричала так, что вздрогнули даже лошади:
— MARTHA! WO IST DER TEE?!
Наступила короткая тишина.
Браухич посмотрел на Менделеева.
Менделеев посмотрел на Браухича.
Оба одновременно подумали об одном и том же.
Похоже, в этом доме скучать не придется.
Когда господа вошли в столовую, Дмитрий Иванович невольно остановился.
Стол был накрыт так, словно госпожа Розалия ожидала не двух ученых, а по меньшей мере заседание Академии наук в полном составе.
От огромной супницы поднимался аромат свежей зелени, укропа, кореньев и наваристого мясного бульона.
Рядом стояло блюдо с жареными перепелами, покрытыми золотистой корочкой.
Дальше располагались колбасы нескольких сортов, тонко нарезанная ветчина, копченая рыба, маринованные грибы, моченые яблоки, соленые огурцы, сыры, горчица и корзины с еще теплым хлебом.
Отдельное место занимали большие блюда с жарким.
Запах жареного мяса, лука, чеснока и специй наполнял комнату настолько основательно, что даже Браухич, привыкший во время службы питаться чем придется, почувствовал, как голод внезапно напоминает о себе.
А вот вина на столе оказалось удивительно мало.
Зато возле каждого прибора стояла большая тяжелая кружка.
В кружках пенилось холодное янтарное пиво.
— Вино мешает разговору, — объяснила Розалия, заметив взгляд Менделеева. — А хорошее пиво помогает мышлению.
— Не знал, — признался Дмитрий Иванович.
— Теперь знаете.
Розалия села во главе стола.
— Это семейный принцип.
Первую кружку Менделеев осушил почти машинально после дороги.
Пиво оказалось удивительно мягким, холодным и ароматным.
В нем чувствовался солод и едва заметная хмелевая горчинка.
Он невольно посмотрел на кружку еще раз.
— Хорошее?
— Исключительное.
— Разумеется.
Розалия кивнула.
— Я же его выбирала.
Браухич сделал глоток следом.
Он не любил признавать чужую правоту.
Но пиво действительно оказалось превосходным.
— Очень достойное.
— Благодарю.
Розалия произнесла это так, словно принимала поздравление за крупное научное открытие.
Когда подали суп, в столовой на несколько минут установилась редкая тишина.
Даже разговоры прекратились.
Менделеев попробовал ложку и удивленно поднял брови.
Бульон был густым, прозрачным и крепким.
Он пах травами, мясом и чем-то домашним, давно забытым за бесконечными поездками.
Вторая ложка последовала немедленно за первой.
Третья тоже не заставила себя ждать.
Браухич ел значительно сдержаннее.
Но и он незаметно попросил добавки.
Эфенди непременно заметил бы это.
К счастью для штабс-капитана, настоящего Эфенди за столом не было.
Розалия наблюдала за гостями с видом полководца, оценивающего результаты артиллерийского удара.
Увиденное ее явно удовлетворяло.
— Я всегда говорила, что голодный ученый опаснее вооруженного анархиста.
— Почему? — спросил Менделеев.
— Потому что сначала он портит себе желудок, а потом начинает портить науку.
После супа подали перепелов.
Золотистая кожа хрустнула под ножом.
Внутри мясо оказалось удивительно нежным.
Менделеев закрыл глаза на секунду.
— Господи...
— Да? — немедленно откликнулась Розалия.
— Простите.
— Ничего страшного.
— Это превосходно.
Розалия удовлетворенно кивнула.
— Я знаю.
Браухич сделал вид, что изучает содержимое тарелки.
На самом деле он прятал улыбку.
К моменту появления жаркого Дмитрий Иванович уже окончательно забыл о конспирации, Рочестере и поисках Фадеева.
Перед ним находился кусок великолепно приготовленной телятины под густым соусом.
А рядом стояла новая кружка пива.
Браухич заметил это и мысленно вздохнул.
Похоже, расследование придется отложить хотя бы до десерта.
Розалия же сияла.
Для нее не существовало зрелища приятнее, чем ученые, которые хорошо едят.
Это означало, что дом работает правильно.
А если дом работает правильно, значит и наука рано или поздно тоже будет работать правильно.
Когда обед был благополучно завершен, а последняя кружка пива опустела, госпожа Фитц поднялась из-за стола.
— Милые господа, желаете осмотреть мою усадьбу или предпочтете отдых?
Дмитрий Иванович слегка поклонился.
— С большим удовольствием мы прогуляемся.
Браухич молча кивнул.
— Превосходно! Тогда экскурсия начинается!
Розалия раскрыла веер с таким видом, словно собиралась открыть международную выставку достижений науки.
— Позвольте представить!
Она распахнула дверь.
— Мой маленький Rumpelkammer!
Комната оказалась заставлена шкафами, колбами, минералами, старыми приборами, гербариями и какими-то загадочными конструкциями неизвестного назначения.
— Здесь мы проводим магические эксперименты и тайные наблюдения.
— Магические? — переспросил Браухич.
— Научные, разумеется.
— А-а.
— Именно здесь, господа, рождаются идеи и наблюдаются чудеса природы!
Менделеев уже с интересом рассматривал какую-то коллекцию минералов.
— Любопытно...
— Идемте дальше!
Розалия стремительно двинулась вперед.
— Здесь у нас Bibliothek der Elemente! Библиотека алхимии и химии!
Она гордо распахнула следующую дверь.
Книги стояли от пола до потолка.
Старые фолианты соседствовали с новыми научными трудами.
— Каждая книга здесь — отдельный мир.
— Великолепное собрание, — искренне сказал Менделеев.
— Благодарю.
Розалия просияла.
— Некоторые книги мне пришлось спасать буквально из варварских рук.
— Из чьих?
— Из рук наследников.
Она произнесла это таким тоном, словно речь шла о разбойниках.
Экскурсия продолжилась.
— А это наша Observatorium der L;fte! Обсерватория воздушных течений!
Они вышли на просторную террасу.
Там стояли флюгеры, какие-то стеклянные трубки, горшки с растениями и несколько деревянных конструкций совершенно загадочного назначения.
— Здесь мы наблюдаем ветер, солнце, растения и почвы.
— И успешно? — спросил Браухич.
— Иногда даже ветер сотрудничает с наукой.
— Редкое качество.
— Именно!
Розалия энергично кивнула.
Они двинулись дальше.
— А здесь находится Salon der Molek;le! Салон молекул!
Комната оказалась уютной чайной.
На столиках лежали книги, стояли чашки, стеклянные сосуды с разноцветными кристаллами и какие-то проволочные конструкции.
— Здесь мы обсуждаем химические реакции, наблюдаем растворение кристаллов и строим модели атомных структур.
— За чаем?
— Разумеется.
— А когда же еще?
Розалия посмотрела на Браухича с искренним удивлением.
Тот предпочел не развивать тему.
Пока хозяйка рассказывала о достоинствах очередного шкафа, Менделеев слегка наклонился к Браухичу.
— Боюсь даже представить, как здесь называется уборная.
Браухич невозмутимо посмотрел вперед.
— Вероятно, Institut der Transformationen.
— Институт преобразований?
— Или Akademie der Endprodukte.
Менделеев кашлянул, скрывая смешок.
— Слишком прямолинейно.
— Тогда Laboratorium der Finalen Prozesse.
— Еще хуже.
— Центр прикладной гидродинамики?
— Перестаньте.
— Кабинет естественного круговорота веществ.
Менделеев окончательно отвернулся, чтобы не рассмеяться.
В этот момент Розалия резко остановилась.
— Господа!
Оба мгновенно приняли серьезный вид.
— А это одно из моих любимых мест.
Она указала на небольшую дверь в конце коридора.
Менделеев и Браухич переглянулись.
— Позвольте представить...
Розалия выдержала торжественную паузу.
— Archiv der Korrespondenz!
— Архив переписки, — облегченно выдохнул Менделеев.
— А вы ожидали чего-то другого? — подозрительно спросил Браухич.
— Уже не знаю.
Розалия между тем продолжала экскурсию, совершенно не подозревая, что двое ее гостей ведут собственное научное исследование по классификации помещений ее усадьбы.
А впереди их, судя по всему, ожидали еще Галерея Минералов, Кабинет Атмосферных Размышлений и, возможно, Академия Особенно Важных Шкафов.
И что удивительно — госпожа Фитц могла назвать так совершенно реальные комнаты.
Вечер в усадьбе госпожи Розалии был на удивление уютным и одновременно тревожным. Свечи мягко освещали стол, где на фарфоровых блюдцах лежали пирожные и сладости, а аромат чая смешивался с запахом сандала, тлевшего в камине. Госпожа Розалия держалась с игривым величием; каждое её распоряжение горничным звучало словно взмах дирижёрской палочки, расставляющей ноты в домашней симфонии.
— Господа, завтра у нас великий день! Ein kleiner Spaziergang in die Salinen, meine Herren und Damen! Мы совершим небольшую прогулку в соляные шахты. Подготовьтесь, — добавила она. — Сначала отдых, а потом великие открытия.
Горничные, давно привыкшие к её внезапным приказам, закружились по комнате, выполняя распоряжения хозяйки. Лишь одна из них — доктор Лисхен — тихо переспросила:
— Госпожа, вы уверены, что господа смогут выдержать такую прогулку?
— Nat;rlich, nat;rlich! — с улыбкой ответила Розалия. — Они почти как студенты на практикуме.
— Благодарим вас, госпожа Фитц, — спокойно сказал Дмитрий Иванович. — Мы с господином Эфенди немного устали и, с вашего позволения...
— Конечно, господа, — кивнула Розалия. — Ваша спальня уже ждёт вас. Герберт проводит.
Все понимали, что госпожа Фитц — лишь ширма, пусть и весьма обаятельная. За её безупречными манерами, бесконечными экскурсиями и заботой о гостях скрывалось нечто большее. Настоящая работа ещё только начиналась.
Однако, как именно всё будет устроено, не знал никто. Ни Дмитрий Иванович, ни господин Эфенди не получили никаких указаний. Их привезли в усадьбу, познакомили с хозяйкой, накормили, разместили и объявили о завтрашней прогулке в соляные шахты. Всё выглядело слишком обыденно для людей, которых собирались привлечь к серьёзному делу.
За окнами шумел ночной ветер. В коридорах постепенно стихали шаги горничных. Усадьба погружалась в сон, но именно это спокойствие настораживало больше всего. Казалось, что настоящие хозяева происходящего ещё не сделали своего первого хода, а госпожа Фитц со всей её эксцентричностью была лишь первой фигурой на доске.
Завтра должно было начаться нечто важное. Вопрос заключался лишь в том, кто откроет карты.
Ни одного звука больше не доносилось из усадьбы. Погасли последние свечи, затихли шаги прислуги, и дом погрузился в тот особенный ночной покой, который бывает лишь перед грозой.
В этот час к комнате гостей бесшумно подошёл маленький горбатый человек.
Герберт остановился у двери, прислушался. Изнутри доносился могучий храп, способный убедить любого в самом безмятежном сне. Горбун довольно усмехнулся, вынул ключ и осторожно повернул его в замке.
Дверь открылась без скрипа.
Он вошёл.
Подсвечник в его руке дрогнул, бросая по стенам длинные тени. Герберт медленно приблизился к кроватям. Сначала осветил лицо Дмитрия Ивановича. Тот лежал неподвижно, даже слишком неподвижно. Затем свет скользнул по лицу Браухича.
Герберт долго всматривался.
Секунда.
Другая.
Третья.
Наконец он удовлетворённо кивнул и, ступая на носках, вышел из комнаты.
Замок едва слышно щёлкнул.
И почти сразу Дмитрий Иванович открыл глаза.
— Я же говорил, — едва слышно прошептал он.
В темноте рядом шевельнулся Браухич.
— Проверка?
— Проверка.
— Ваш револьвер при вас?
— Разумеется.
— А если они решат не ограничиться проверкой?
Браухич усмехнулся.
— Тогда нам придётся их разочаровать.
— Стрелять будем?
— Нет.
— Даже если понадобится?
— Особенно если понадобится.
Дмитрий Иванович тихо выдохнул.
— Вы иногда пугаете меня своей уверенностью.
— А вы меня своей способностью задавать вопросы в самый неподходящий момент.
На несколько секунд воцарилась тишина.
— Думаете, ждать осталось недолго?
— Думаю, игра уже началась.
________________________________________
Тем временем Герберт стоял перед госпожой Розалией.
Он почтительно согнулся, но глаза его возбуждённо блестели.
— Госпожа, они спят как убитые.
Розалия подняла взгляд от книги.
— И?
Горбун приблизился ещё на шаг.
— Не будем рисковать.
Его палец медленно скользнул по горлу.
Жест был настолько привычным, словно речь шла о том, чтобы убрать со стола лишнюю тарелку.
— Я могу решить вопрос прямо сейчас.
На мгновение в комнате стало очень тихо.
Затем книга захлопнулась.
— Дурак.
Слово прозвучало негромко.
Но Герберт вздрогнул так, словно его ударили.
Розалия медленно поднялась.
— Мой дом — не бандитский притон.
— Но госпожа...
— Молчать.
Горбун немедленно осёкся.
— Пусть майор Рочестер сам разбирается со своими гостями.
Герберт нервно переступил с ноги на ногу.
— Но мы ведь сообщим майору, что этот Келлер не совсем Келлер?
В глазах Розалии мелькнул холодный блеск.
— Ты действительно хочешь написать Рочестеру, что мы суём нос в его дела?
Герберт побледнел.
— Нет, госпожа...
— Тогда слушай внимательно.
Она подошла к окну и раздвинула шторы.
Лунный свет серебром лёг на её лицо.
— Ты прекрасно знаешь майора. Он не прощает ошибок.
Пауза.
— И не любит свидетелей.
Герберт нервно сглотнул.
— Именно поэтому мы не станем лезть в его интриги.
— Но если они шпионы?
— Возможно.
— Если они самозванцы?
— Возможно.
— Если они опасны?
Розалия улыбнулась.
На этот раз её улыбка совсем не была добродушной.
Она напоминала улыбку змеи, увидевшей добычу.
— Тем интереснее.
Герберт нахмурился.
— Не понимаю.
— Конечно не понимаешь.
Она повернулась к нему.
— Наше дело — принять гостей. Накормить. Разместить. Провести экскурсию.
— И всё?
— Для других — всё.
В её глазах вспыхнул опасный огонёк.
— Но кто сказал, что у меня нет собственных интересов?
Герберт замер.
Розалия подошла к камину и протянула руки к огню.
— Рочестер считает, что ведёт свою игру.
Её улыбка стала шире.
— Боюсь, майор ещё не понял, что оказался за чужим столом.
Герберт медленно расплылся в улыбке.
— Значит...
— Да, Герберт.
Она посмотрела в сторону гостевого крыла.
— Посмотрим, кто кого переиграет.
Скрип колёс во дворе разорвал ночную тишину.
Браухич мгновенно оказался у окна.
— А у нас гости.
— Не у нас, а у Розалии, — поправил Дмитрий Иванович, уже угадывая продолжение событий.
Во дворе темнел дилижанс. Лошади нервно перебирали копытами. Несколько фигур в длинных балахонах быстро спустились на землю.
— Так, дорогой мой Дмитрий Иванович, — шепнул Браухич, отступая в тень возле двери. — Ложитесь на кровать и начинайте храпеть.
Менделеев без лишних вопросов нырнул под одеяло.
Комната окутанная легким лунным светом издвала храпящий звук когда три тени скользнули в нее. Резкий рывок бросил на пол стул прямо в голову первому тот споткнулся и упал. Неслышная тень скользнула вдоль стены и захватив голову второго крутанула ее и словно мешок он рухнул на пол. . Несколько коротких ударов уложили на пол третьего.
Все трое лежали на ковре без каких либо признаков сопротивления. Браухич молча начали переодеваться в их балахоны.
Четвертый на козлах, шепнул Дмитрий Иванович, его тоже?
- Браухич улыбнулся и шепнул, -ну если ты знаешь дорогу обратно я не против.
- Понял! Глупость сморозил.
Через несколько минут во двор вышли двое, волоча тяжёлые мешки. Те глухо стучали о ступени, подпрыгивали на камнях и вообще вели себя подозрительно живо для обычного груза.
Госпожа Розалия стояла на крыльце, сложив руки на груди, и с невозмутимым видом наблюдала за происходящим.
За её спиной крутился Герберт.
Увидев мешки, он вытянул шею так далеко, что казалось, ещё немного — и свалится с крыльца.
— Это они? — возбуждённо зашептал он. — Келлер и турок?
Никто ему не ответил.
Мешки продолжили путь к дилижансу.
Герберт не выдержал и подскочил к первому.
— Слушай, братец, — зашептал он человеку в плаще, семеня рядом. — Дай пну!
Ему не ответили.
— Ну хоть разочек! Совсем легонько!
Молчание.
— Жадины...
Он подозрительно посмотрел на мешок.
— У, собака! Сразу мне не понравился! Нос как у журавля, а ходит будто министр финансов.
Мешок никак не отреагировал.
Герберт воодушевился.
— Учёный, ха! Видал я таких учёных. Настоящий учёный в стену смотрит и ничего вокруг не замечает. А этот всё вынюхивал. Всё высматривал. Всё думал.
Он погрозил мешку пальцем.
— Подозрительное поведение для образованного человека!
Человек в плаще уложил мешок в дилижанс.
Герберт тут же ткнул в него пальцем.
— Лежи теперь, умник! И подумай о своём поведении!
В этот момент появился второй мешок.
Герберт просиял.
— А-а-а! А вот и господин Эфенди!
Он обошёл мешок кругом, словно оценивал лошадь на ярмарке.
— Эфенди, говоришь? Эфенди...
Он хихикнул.
— Очень важный был. Ходил тихо-тихо. Всё смотрел по сторонам.
Герберт наклонился к самому мешку.
— Думаешь, я не заметил?
Под капюшоном Браухич едва заметно дёрнулся.
— Сначала чай пьёт, потом ковёр продаст. Потом ещё второй продаст. Потом твой же ковёр тебе обратно продаст.
Герберт победно посмотрел на окружающих.
— И ведь спасибо скажешь!
Розалия закатила глаза.
Но Герберта уже было не остановить.
— А усы! Усы-то какие! Такие усы только у кота бывают, который всю сметану съел и ещё удивляется, почему на него смотрят.
Мешок подозрительно затрясся.
К счастью для конспирации, Герберт решил, что это от тряски.
— Во-во! Совесть проснулась!
Он снова ткнул мешок пальцем.
— Лежи теперь, Эфенди. Отдыхай. Базар сегодня закрыт.
После короткой паузы он добавил:
— А завтра, может быть, откроется. Но уже без тебя.
Под капюшоном Браухичу пришлось собрать всю свою выдержку, чтобы не расхохотаться прямо посреди двора.
Браухич протянул руку в дилижанс и извлёк оттуда тяжёлую бутылку коньяка, молча вручив её Герберту. На что Герберт задал вполне логичный вопрос:
— Это мне?
Капюшон кивнул.
— Вот это я понимаю — культурные люди. Не то что эти учёные квашеной капусты.
Когда Браухич вынес из дома третий мешок, госпожа Розалия нахмурилась.
Она чуть подалась вперёд с крыльца.
— Постойте, — сказала она. — А это ещё кто? Господ было двое.
Браухич на мгновение замедлился и повернул голову.
— Третий наш.
— Ваш?
— А вы не заметили, что нас приехало трое? Ребята ловкие оказались — одного нашего приложили.
Он сплюнул в сторону и добавил более хриплым тоном:
— А снотворное у вас паршивое.
Госпожа Розалия сначала прищурилась, потом резко вскинула руки и протянула на весь двор:
— Обби-жа-е-те-е!
Она даже обиженно покачала головой.
— Моё снотворное ещё ни одного приличного человека не подводило!
XXIII.
Небо было бледным, как разбавленное водой молоко. Над садом висела влажная предрассветная тишина. Где-то далеко лениво перекликались вороны, в камышах квакали лягушки, а кузнечики стрекотали так размеренно, словно отсчитывали последние минуты чьего-то спокойствия.
У ворот усадьбы появился человек.
Когда сторож открыл калитку, незнакомец даже не кивнул в знак благодарности. Он просто вошёл и зашагал по дорожке к дому.
Медленно.
Уверенно.
Так, словно эта усадьба принадлежала ему.
Пальто было покрыто дорожной пылью. На сапогах засохли комья грязи. Но походка оставалась твёрдой, а плечи — расправленными.
Когда он приблизился к дому, свет из окна скользнул по его лицу.
Келлер.
Но уже не тот Келлер, которого когда-то знали люди Гирса.
Что-то в нём изменилось.
Словно человек вернулся с войны, о которой никому не рассказывал.
В его глазах поселилась холодная настороженность хищника. Уголки губ подрагивали в едва заметной волчьей усмешке.
Он не постучал.
Просто толкнул дверь.
Она с грохотом ударилась о стену.
Розалия сидела за столом и спокойно перелистывала бумаги.
Даже головы сразу не подняла.
Келлер остановился на пороге и окинул комнату цепким взглядом.
— Ну что, Розалия... — грубо усмехнулся он. — Соскучилась?
Она медленно подняла глаза.
Никакой радости.
Никакого удивления.
Словно перед ней стоял не человек, а мебель.
— Где Эфенди?
Улыбка Келлера стала шире.
— Эфенди? Да убит он.
Наступила тишина.
Розалия смотрела на него несколько долгих секунд.
Не моргая.
Не двигаясь.
Потом очень тихо спросила:
— Ты хоть понимаешь своей тупой башкой, зачем мы тащили его сюда через полконтинента?
Улыбка Келлера дрогнула.
— Ага... начинается.
— Нет, это ещё не начинается.
Она встала.
Медленно.
Отодвинула стул.
Подошла к окну.
— Когда всё почти готово, ты внезапно решаешь поиграть в героя и ставишь под удар всю операцию.
Келлер шагнул к ней.
— Не учи меня жить.
Его голос стал жёстче.
— Я выжил там, где десятки других сдохли.
— Возможно.
Розалия повернулась к нему.
Спокойно.
Слишком спокойно.
— Но если Эфенди действительно мёртв, значит мы потеряли месяцы работы.
Келлер несколько секунд смотрел ей в глаза.
Потом неожиданно усмехнулся.
Подошёл к дивану.
Сел.
Поднял ногу.
Снял сапог.
Розалия молча наблюдала.
Келлер оторвал каблук.
Внутри оказался тайник.
Он достал тонкую металлическую пластину и бросил её на стол.
— Вот поэтому я ещё жив.
Пластина звонко ударилась о дерево.
Розалия взяла её двумя пальцами.
На поверхности не было ни единой царапины.
Ничего.
Абсолютно чистый металл.
Не говоря ни слова, она вышла из комнаты.
Келлер проводил её взглядом и откинулся на спинку дивана.
Он выглядел довольным собой.
Слишком довольным.
Через несколько минут Розалия вернулась.
В руках у неё был лист бумаги.
Она внимательно посмотрела на Келлера.
— Сам турецкий паша предлагает нам весьма щедрое вознаграждение.
— Решать вам, госпожа Розалия.
— Вы решили оставить англичан с носом?
Келлер хитро прищурился.
— А почему бы и нет?
— Они этого не простят.
— Британцы тоже не собирались оставлять свидетелей.
Он подошёл к окну.
— Особенно Рочестер.
При упоминании имени в комнате словно стало холоднее.
— Рочестер хуже бульдога, — произнесла Розалия.
— Вот видите. Вы сами всё понимаете.
Она задумчиво постучала пальцами по столу.
— Без Эфенди ничего не получится.
— Да.
— А теперь он мёртв.
Келлер медленно повернулся.
И вдруг улыбнулся.
— А кто сказал, что он мёртв?
Несколько секунд они смотрели друг на друга.
А потом Розалия тоже улыбнулась.
И в этой улыбке было куда больше опасности, чем в любом револьвере.
— Вы устали с дороги, господин Келлер.
Она подошла к шкафу.
— Выпьете вина?
— Не откажусь.
Она достала бутылку.
Поставила два бокала.
Рядом появилась ваза с виноградом.
Вино тихо заструилось по стеклу.
— За успех нашей операции.
Розалия подняла бокал и сразу сделала глоток.
Потом ещё один.
Келлер внимательно наблюдал.
Не пил.
Не моргал.
Словно ждал подвоха.
Только когда второй бокал Розалии опустел, он наконец поднёс свой к губам.
Сначала осторожный глоток.
Потом второй.
Полноценный.
Он удовлетворённо выдохнул.
Тепло растеклось по телу.
Плечи вдруг стали тяжёлыми.
Комната слегка качнулась.
Улыбка исчезла.
Келлер попытался подняться.
Не смог.
— Ты...
Перед глазами всё поплыло.
Он успел увидеть, как Розалия смотрит на него почти с материнской жалостью.
А потом пол ударил его в лицо.
Глухо.
Тяжело.
Без всякой поэзии.
— Всё-таки идиот, — вздохнула она.
Дверь открылась.
В комнату вошёл Герберт.
Увидев лежащего Келлера, он брезгливо поморщился.
— Живой?
— К сожалению.
— Может, проще удавить?
Герберт выразительно провёл ребром ладони по шее.
Розалия посмотрела на него как на ребёнка.
— Дурак.
Она ткнула пальцем в неподвижное тело.
— Если бы он был мне не нужен, он умер бы ещё пять минут назад.
— Тогда в подвал?
— В первую камеру.
Пока Герберт разглядывал Келлера, его взгляд упал на металлическую пластину.
— Госпожа... а что там было написано?
Розалия расхохоталась.
Коротко.
Зло.
Потом достала из кармана пластину и бросила её на грудь бесчувственного Келлера.
— Ничего.
— В смысле?
— Совсем ничего.
Герберт заморгал.
— То есть...
— Именно.
Она усмехнулась.
— Наш гениальный господин Келлер решил, что сумел всех обмануть.
Герберт посмотрел на лежащего пленника уже с некоторым уважением.
— Значит, настоящей пластины не существует?
— Существует.
— И где она?
Розалия подошла к окну.
На востоке медленно светлело небо.
— Настоящая пластина сейчас у Рочестера.
Она выдержала паузу.
— Или рядом с ним.
Ещё пауза.
— Или лежит вместе с ним в могиле.
Утро в старом особняке, где разместился штаб Тринадцатого британского экспедиционного корпуса, начиналось не с приказов и донесений.
Оно начиналось с запахов.
Из столовой тянуло свежим хлебом, жареной ветчиной и крепким кофе. Сквозь приоткрытые окна проникал прохладный морской воздух. Где-то далеко кричали чайки.
На столе уже стояли три бокала и бутылка красного вина.
Майор Рочестер считал, что хороший день начинается либо с хороших новостей, либо с хорошего вина.
Поскольку новости редко оправдывали ожидания, он предпочитал не рисковать.
Рочестер сидел у окна и лениво вращал бокал в пальцах.
Когда в комнату вошли Браухич и Менделеев, он даже не поднялся.
Лишь слегка качнул головой.
— Господа, — произнёс он спокойно. — Искренне рад видеть вас живыми. В наше время дорога становится всё опаснее.
Менделеев усмехнулся.
— Иногда дорога милосерднее людей.
— Согласен.
Рочестер сделал маленький глоток вина.
— Хотя люди постоянно обвиняют во всём именно дороги.
Браухич снял перчатки и положил их на край стола.
— Дорога никого не предаёт.
Рочестер заинтересованно поднял взгляд.
— Любопытная мысль.
— Она просто ведёт туда, куда ведёт.
— А люди?
— Люди всегда пытаются свернуть.
На секунду в комнате стало тихо.
Рочестер улыбнулся.
— Прошу к столу, господа. Завтрак остывает быстрее любых дипломатических отношений.
Все расселись.
Слуга наполнил тарелки и исчез.
Некоторое время слышался лишь звон ножей и вилок.
Рочестер разлил вино.
— Забавно, — сказал он. — До войны я много слышал о Крыме. Но никогда не думал, что однажды увижу, как на этих прекрасных берегах люди начнут охотиться друг на друга.
Браухич спокойно намазал хлеб маслом.
— Люди всегда охотятся друг на друга.
Он откусил кусок.
— Просто иногда это называют войной.
Менделеев кивнул.
— А иногда политикой.
— Разница невелика, — заметил Рочестер.
— Для покойников её вовсе нет, — ответил Браухич.
Рочестер коротко рассмеялся.
— Господин Эфенди, вы удивительно жизнерадостный человек.
— Потому что ещё живой.
— Весомый аргумент.
Менделеев поднял бокал.
— К тому же охота — часть жизни.
Рочестер заинтересованно посмотрел на него.
— Даже так?
— Конечно.
Менделеев слегка пожал плечами.
— Волк охотится на оленя. Олень ищет траву. Корни вытесняют соседние растения. Государства охотятся за землями. Купцы — за прибылью. Учёные — за знаниями.
— А знания охотятся за учёными? — усмехнулся Рочестер.
— Иногда. И весьма успешно.
Браухич хмыкнул.
— Особенно когда учёный слишком медленно бежит.
Рочестер засмеялся.
— Господин Келлер, вы философ.
— Ни в коем случае.
— Тогда кто же вы?
Менделеев посмотрел в окно.
На море.
На далёкие корабли.
— Просто человек, который много видел земли.
— Земли?
— Почвы. Камня. Соли.
Он задумчиво провёл пальцем по ножке бокала.
— Минералы рассказывают удивительные истории.
— Например?
— Кто здесь жил тысячи лет назад.
— Это понятно.
— Кто воевал.
— Уже интереснее.
— Кто победил.
Рочестер поднял бровь.
— Даже так?
— Победитель всегда оставляет больше мусора.
Браухич едва заметно улыбнулся.
Рочестер покачал головой.
— Признаюсь, никогда не смотрел на камни с такой стороны.
— Это потому, что камни редко дают интервью.
После завтрака компания переместилась на балкон.
Ветер с моря стал сильнее.
На столике появилась новая бутылка вина.
Рочестер достал из кармана маленький швейцарский нож и задумчиво начал открывать и закрывать лезвие.
Щёлк.
Щёлк.
Щёлк.
— Забавная вещь, господин Келлер.
— Нож?
— Нет. Учёные.
Менделеев улыбнулся.
— Мы тоже так считаем.
— Чем больше я вас встречаю, тем чаще слышу одно слово.
— Какое?
— Элементы.
Рочестер посмотрел прямо на него.
— Они говорят о них так, будто это алфавит природы.
Менделеев слегка наклонил голову.
— Возможно, так оно и есть.
— Но этот алфавит выглядит весьма беспорядочным.
— Вам только кажется.
— Металлы. Газы. Соли.
Рочестер развёл руками.
— Всё вперемешку.
Менделеев покачал головой.
— Беспорядок — это просто порядок, которого мы пока не понимаем.
Рочестер перестал играть ножом.
— Значит, порядок существует?
— Я почти уверен.
— И как он выглядит?
Менделеев задумался.
Потом взял со стола несколько виноградин.
— Представьте солдат на плацу.
Он выстроил их в ряд.
— Мы знаем каждого по отдельности.
Ещё несколько виноградин легли рядом.
— Но пока не понимаем строя.
— И вы хотите его найти?
— Именно.
— Продолжайте.
— У каждого элемента есть собственный характер.
— Как у людей?
— Даже лучше.
Рочестер усмехнулся.
— Почему лучше?
— Элементы реже лгут.
Браухич негромко фыркнул.
— Очень редко.
Менделеев продолжил:
— Если внимательно смотреть на свойства элементов, можно заметить повторения.
Он провёл пальцем вдоль ряда виноградин.
— Словно музыка.
Тема возвращается снова и снова.
— Повторяется?
— Не сама тема.
— А что?
— Её мотив.
Рочестер подался вперёд.
— Значит, свойства элементов повторяются?
— Да.
— И если расположить их правильно?
— Тогда можно увидеть закономерность.
— Порядок природы?
— Именно.
Рочестер молчал несколько секунд.
Потом спросил:
— И что это даст?
Менделеев посмотрел на море.
— Возможность заглянуть вперёд.
— В каком смысле?
— Можно будет предсказать существование элементов, которые ещё никто не открыл.
Даже Браухич поднял взгляд.
Рочестер медленно поставил бокал на стол.
— Вы хотите сказать, что сможете увидеть то, чего пока не существует?
— Нет.
Менделеев улыбнулся.
— То, что существует, но ещё не найдено.
На балконе повисла тишина.
Слышен был только шум прибоя.
Наконец Рочестер поднял бокал.
— За ещё не открытые элементы.
— За них.
Бокалы негромко звякнули.
Рочестер сделал глоток вина.
Затем внимательно посмотрел на Менделеева.
Очень внимательно.
— Господин Келлер.
— Да?
— Если вы когда-нибудь изложите эти мысли на бумаге, вы измените науку.
Менделеев рассмеялся.
— Вы слишком добры.
— Нет.
Рочестер покачал головой.
— Я просто умею узнавать опасных людей.
— И я опасен?
— Для хаоса — чрезвычайно.
Браухич впервые за долгое время рассмеялся.
Рочестер продолжил:
— Когда-нибудь ваши портреты будут висеть в школах.
— Неужели?
— В каждом кабинете химии.
Дети будут проклинать вас перед экзаменами.
— Это уже похоже на правду.
— И никто не поверит, что великий учёный когда-то скрывался под именем господина Келлера.
Менделеев покачал головой.
— Если это случится, надеюсь лишь на одно.
— На что?
— Чтобы под портретом написали другое имя.
Рочестер громко расхохотался.
— Думаю, история сможет решить этот вопрос.
Затем его улыбка неожиданно померкла.
Он задумчиво посмотрел на море.
— Забавно.
— Что именно?
— Моё имя уже попало в историю.
— Каким образом?
— Благодаря одной удивительной женщине.
— Шарлотте Бронте?
Рочестер медленно кивнул.
— Именно.
В его голосе появилась неожиданная грусть.
— Бедная Шарлотта.
Несколько секунд он молчал.
— Она умерла совсем недавно.
Ветер качнул занавески.
— Если бы вы знали, какие литературные вечера мы проводили.
Он улыбнулся воспоминаниям.
— Какая это была женщина...
Никто не перебивал.
Рочестер поднял бокал.
— За Шарлотту Бронте.
Менделеев и Браухич молча подняли свои бокалы.
— За Шарлотту Бронте.
Разговор за столом продолжался.
За окнами шумело море. Ветер шевелил занавески и приносил запах соли. На столе поблёскивали бокалы, а бутылка вина уже заметно опустела.
Рочестер задумчиво смотрел на Дмитрия Ивановича.
Менделеев говорил спокойно, неторопливо, словно читал лекцию самому себе.
— Многие учёные полагают, что пространство вовсе не пусто, — произнёс он. — Возможно, весь мир наполнен особой средой. Её называют эфиром.
Рочестер усмехнулся и покрутил бокал.
— Невидимая субстанция, через которую проходит свет?
— Именно.
— Забавно.
Майор сделал небольшой глоток.
— Люди готовы годами спорить о вещах, которых никто никогда не видел.
Менделеев спокойно пожал плечами.
— В науке многое начинается именно так.
— С догадок?
— С вопросов.
— Или с фантазий.
— Иногда разница между ними становится понятна только спустя годы.
Рочестер поставил бокал на стол.
— Теория, господин Келлер.
Он слегка наклонился вперёд.
— Я предпочитаю верить лишь тогда, когда вижу доказательства собственными глазами.
На несколько секунд воцарилась тишина.
Эфенди неторопливо отложил вилку.
Промокнул губы салфеткой.
И тихо произнёс:
— Будут вам доказательства.
Он наклонился и начал снимать сапог.
Рочестер даже не пошевелился.
Дмитрий Иванович тоже выглядел совершенно спокойным.
Словно оба заранее знали, что сейчас произойдёт.
Эфенди поставил сапог на колено.
Достал нож.
Поддел каблук.
Раздался сухой треск.
Каблук отделился.
Из полости внутри он извлёк тонкую металлическую пластину размером с визитную карточку.
На вид — совершенно чистую.
Без единой буквы.
Без единой царапины.
Эфенди положил её перед Рочестером.
— Иногда доказательства выглядят весьма скромно.
Рочестер взял пластину двумя пальцами.
Повертел.
Посмотрел на свет.
На лице ничего не отразилось.
Лишь глаза стали внимательнее.
Затем он повернулся к двери.
— Капитан О'Лири.
Дверь открылась почти мгновенно.
Словно офицер уже ждал за ней.
Высокий рыжеволосый капитан вошёл в комнату и вытянулся.
— Сэр.
Рочестер протянул пластину.
— Немедленно отнесите её Томпсону.
— Есть, сэр.
О'Лири исчез так же быстро, как появился.
Рочестер некоторое время молча смотрел вслед офицеру.
Потом перевёл взгляд на море.
Вдали покачивались корабли.
Несколько минут никто не произносил ни слова.
Наконец майор поднялся.
— Господа.
Он поправил мундир.
— Надеюсь, вы простите мне несколько минут отсутствия.
Эфенди слегка поклонился.
— Разумеется.
Менделеев кивнул.
— Мы никуда не торопимся.
— А я, боюсь, наоборот.
На этот раз в голосе Рочестера прозвучала лёгкая тревога.
Он быстро вышел.
Его шаги застучали по коридору.
Спокойствие исчезло сразу после того, как дверь закрылась.
Рочестер почти влетел в лабораторию.
Пожилой Томпсон уже работал.
Пластина лежала на стеклянном столике.
Помощник готовил реактивы.
В воздухе стоял резкий запах кислоты.
— Ну?
— Минуту, сэр.
Томпсон осторожно нанёс прозрачный раствор.
Сначала ничего не произошло.
Потом металл начал покрываться тонкими тёмными линиями.
Будто на его поверхности проступал невидимый рисунок.
Помощник поспешно схватил бумагу.
Перо заскрипело.
Строчка за строчкой.
Знак за знаком.
В комнате слышалось только шуршание пера.
Рочестер стоял неподвижно.
Сцепив руки за спиной.
Лишь пальцы нервно постукивали друг о друга.
Наконец Томпсон поднял голову.
— Готово.
Рочестер выхватил лист.
Пробежал глазами первые строки.
Потом ещё раз.
Медленнее.
Очень медленно.
Его лицо оставалось бесстрастным.
Но глаза вдруг блеснули.
— Ну? — не выдержал Томпсон.
Рочестер сложил лист.
— Дело сделано.
— Сэр?
— Завтра выступаем.
Он повернулся к двери.
Потом остановился.
— Нет.
Не завтра.
Сегодня ночью.
Томпсон удивлённо поднял брови.
Но Рочестер уже уходил.
На балконе тем временем Дмитрий Иванович задумчиво смотрел на море.
Эфенди курил.
Дым медленно растворялся в солёном воздухе.
— К сожалению, его здесь нет, — наконец сказал он.
Менделеев повернулся.
— Вы уверены?
— Абсолютно.
Эфенди выпустил дым.
— Если бы Келлер был в этом особняке, я бы почувствовал.
— Почувствовали?
— Некоторые люди оставляют слишком заметные следы.
На лице Дмитрия Ивановича появилась слабая улыбка.
— И где же он тогда?
— Где-то в другом месте.
Эфенди нахмурился.
— Его держат отдельно.
— Только где?
— Не знаю.
Он бросил окурок за перила.
— Но готов спорить на всё своё жалованье — очень скоро мы отправимся именно туда.
В этот момент дверь распахнулась.
На балкон вышел Рочестер.
Теперь он двигался иначе.
Быстрее.
Жёстче.
Как человек, который только что получил ответ на важнейший вопрос.
Он остановился перед гостями.
Несколько секунд смотрел на них.
Затем медленно улыбнулся.
— Господа.
— Что показала пластина? — сразу спросил Менделеев.
Рочестер поднял лист бумаги.
— Она показала, что сегодняшний день будет гораздо интереснее, чем я рассчитывал.
Эфенди прищурился.
— Значит, мы едем?
— Да.
— Куда?
Майор выдержал паузу.
Слишком долгую.
Словно наслаждался моментом.
Потом произнёс:
— Туда, где наконец закончится эта игра.
Эфенди и Менделеев переглянулись.
А Рочестер посмотрел на море.
И впервые за всё утро в его взгляде появилось не спокойствие опытного офицера.
А азарт охотника, который наконец увидел след добычи.
Утро следующего дня было не менее тихим и светлым, чем предыдущее.
Сквозь высокие окна столовой в комнату лился мягкий крымский свет. За садом блестело море, а лёгкий ветерок шевелил белые занавески.
На столе уже стояли кофейник, свежий хлеб, масло, сыр и большая коробка шоколада, присланная каким-то благодарным французским дипломатом.
Келлер и Эфенди сидели за столом.
Дмитрий Иванович лениво размешивал сахар в чашке.
Эфенди выглядел так, словно спал мало и с большим недоверием относился к окружающему миру.
Особенно после вчерашней ночи.
Дверь открылась.
В столовую вошёл Рочестер.
Как всегда безупречно одетый и подозрительно довольный жизнью.
— Господа, доброе утро.
— Доброе, — отозвался Дмитрий Иванович.
— Для кого как, — буркнул Эфенди.
Рочестер сделал вид, что не услышал.
Ловкий молодой слуга бесшумно разлил кофе и исчез.
Майор взял чашку.
Сделал глоток.
И только после этого произнёс:
— Господа, позвольте представить человека, который отправится с нами.
Эфенди насторожился.
Келлер поднял глаза.
В дверях появилась женщина.
На несколько секунд воцарилась тишина.
Эфенди моргнул.
Потом ещё раз.
Перед ним стояла совершенно другая Софи.
Никакого чёрного плаща.
Никаких ножей.
Никакой ночной тени.
Светлое платье.
Аккуратная причёска.
Спокойное лицо.
Мягкие движения.
Скорее гувернантка или учительница музыки, чем человек, который несколько часов назад пытался всадить ему клинок между рёбер.
Рочестер явно наслаждался произведённым эффектом.
— Госпожа Софи Бертло.
Женщина слегка склонила голову.
— Господа.
Голос звучал мягко и удивительно спокойно.
Она осторожно села за стол.
На мгновение замялась.
Посмотрела на Эфенди.
И неожиданно произнесла:
— Прежде всего позвольте попросить у вас прощения за события прошлой ночи.
Эфенди несколько секунд молчал.
Он смотрел на неё так внимательно, словно пытался найти хоть что-нибудь общее между этой скромной молодой женщиной и той опасной фигурой, которая преследовала его в темноте.
Безуспешно.
— Любопытно, — наконец сказал он. — А чем именно вы меня тогда ударили?
Софи смутилась.
По-настоящему.
Даже слегка покраснела.
— Если честно... подсвечником.
Дмитрий Иванович поперхнулся кофе.
Рочестер отвернулся к окну.
Его плечи подозрительно дрогнули.
— Подсвечником? — переспросил Эфенди.
— Серебряным.
— Ах вот оно что...
Он осторожно потрогал перевязанное ребро.
— А я-то думал, меня атаковал профессиональный убийца.
— Простите.
— Теперь уже почти простил.
Рочестер наконец вмешался.
— Это была проверка.
— Проверка?
— Именно.
Эфенди медленно повернулся к нему.
— Майор.
— Да?
— Вы хоть понимаете, что я мог её убить?
Рочестер спокойно намазал хлеб маслом.
— Понимаю.
— И?
— И именно поэтому мне было интересно посмотреть, что произойдёт.
Наступила тишина.
Дмитрий Иванович задумчиво отпил кофе.
Софи опустила взгляд.
Эфенди смотрел на Рочестера с выражением человека, который всерьёз размышляет, стоит ли бросить собеседника в окно.
Рочестер встретил этот взгляд совершенно спокойно.
— В наших делах, господин Эфенди, полезно знать, кому можно доверить собственную жизнь.
— Для этого обязательно было устраивать ночную охоту?
— Не обязательно.
— Тогда зачем?
— Потому что настоящая опасность обычно приходит ночью.
Эфенди хотел что-то ответить.
Потом махнул рукой.
— Иногда мне кажется, что вы сумасшедший.
— Иногда?
— Хорошо. Часто.
Дмитрий Иванович тихо рассмеялся.
Даже Софи не смогла скрыть улыбку.
Рочестер невозмутимо отпил кофе.
— А мне говорили то же самое в Лондоне.
— И что вы ответили?
— Что это часть моей профессии.
Софи наконец подняла глаза.
— Если это хоть немного поможет...
Она посмотрела на Эфенди.
— Я действительно не хотела причинить вам серьёзного вреда.
— Благодарю.
— Просто приказ майора звучал достаточно убедительно.
Эфенди перевёл взгляд на Рочестера.
— Вот видите.
— Что именно?
— Даже она считает, что это ваша вина.
Рочестер рассмеялся.
На этот раз совершенно искренне.
— Пожалуй, спорить не стану.
Весёлое настроение держалось ещё несколько секунд.
Потом майор поставил чашку на стол.
И сразу стал другим человеком.
Улыбка исчезла.
Взгляд сделался холоднее.
Собраннее.
Таким его знали офицеры разведки.
— Господа.
Все невольно посмотрели на него.
— Боюсь, на этом приятная часть нашего утра заканчивается.
Он достал из кармана сложенный лист бумаги.
Тот самый.
С шифровкой.
— Сегодня мы выдвигаемся.
В комнате сразу стало тихо.
Даже ветер за окнами словно стих.
— Мы наконец знаем направление.
— И куда? — спросил Дмитрий Иванович.
Рочестер некоторое время молчал.
Потом посмотрел на каждого из присутствующих.
— Туда, где нас либо ждёт успех...
Он сделал короткую паузу.
— Либо очень большие неприятности.
— Другими словами? — уточнил Эфенди.
Рочестер медленно улыбнулся.
Той самой улыбкой, которую люди обычно видят за несколько минут до начала авантюры.
— Другими словами, господа, всё самое интересное только начинается.
Эфенди внимательно посмотрел на госпожу Бертло.
Затем почти машинально коснулся ладонью перевязанного бока.
Под тканью рубашки всё ещё чувствовалась тупая ноющая боль.
В памяти сразу вспыхнули события прошлой ночи.
Теперь, при свете дня, они казались почти невероятными.
Тогда всё началось далеко за полночь.
Особняк спал.
Коридоры утонули в темноте.
Лишь редкие керосиновые лампы отбрасывали на стены жёлтые дрожащие пятна света.
Эфенди проснулся внезапно.
Без причины.
Так бывало с людьми, слишком долго прожившими среди опасностей.
Что-то его разбудило.
Не звук.
Не голос.
Ощущение.
Будто кто-то наблюдает.
Он лежал неподвижно.
С закрытыми глазами.
Прислушиваясь.
И вдруг услышал.
Тихий скрип половицы.
Совсем рядом.
За дверью.
Эфенди осторожно потянулся к револьверу.
В этот момент дверь медленно приоткрылась.
В комнату скользнула тень.
Быстро.
Почти бесшумно.
Незнакомец двигался уверенно.
Слишком уверенно для случайного вора.
Эфенди выждал ещё мгновение.
А потом резко вскочил.
Тень метнулась вперёд.
Блеснул нож.
Раздался треск перевёрнутого стула.
Эфенди едва успел уйти в сторону.
Лезвие скользнуло по ребрам.
Горячая боль полоснула бок.
— Проклятье!
Он ударил нападавшего плечом.
Тот оказался неожиданно лёгким.
Но невероятно быстрым.
Тень перекатилась через стол.
Лампа рухнула на пол.
Комната погрузилась в полумрак.
Эфенди выхватил револьвер.
Однако стрелять не стал.
Слишком много неизвестных.
Слишком мало света.
Нападавший уже исчез за дверью.
Эфенди бросился следом.
Коридор.
Лестница.
Тёмный холл.
Впереди мелькнул силуэт.
Именно тогда из соседней комнаты выскочил Келлер.
В одной рубашке.
С растрёпанными волосами.
И крайне недовольным лицом.
— Что происходит?!
— Лови её!
— Кого?!
— Некогда объяснять!
Они помчались следом.
Тень вылетела во двор.
Ловко перемахнула через клумбу.
Келлер попытался срезать путь.
И тут же рухнул в кусты роз.
— Чёртова ботаника!
— Вставайте!
— Я встаю!
— Быстрее!
Нападавший уже карабкался на каменную ограду.
Эфенди догонял.
Расстояние сокращалось.
Ещё немного.
Ещё шаг.
И тут тень внезапно развернулась.
В лунном свете блеснуло что-то тяжёлое.
Эфенди едва успел поднять руку.
Серебряный подсвечник просвистел возле головы.
— Аллах Всемогущий!
— Осторожно! — крикнул Келлер.
Поздно.
Следующий удар пришёлся в плечо.
Эфенди пошатнулся.
А нападавший уже спрыгнул с ограды и растворился в ночи.
Когда они наконец выбежали за ворота, улица была пуста.
Только ветер гонял по мостовой сухие листья.
Келлер тяжело дышал.
Эфенди зажимал кровоточащий бок.
Оба выглядели крайне недовольными.
Именно в этот момент из темноты появился Рочестер.
Спокойный.
Безупречно одетый.
Словно всё это время наблюдал за происходящим.
— Ну? — спросил он.
— Ну?! — взорвался Эфенди. — Меня пытались зарезать!
— Не пытались.
— Что?!
— Проверяли.
Келлер медленно поднял голову.
— Майор...
— Да?
— Сейчас я впервые в жизни серьёзно рассматриваю возможность вашего убийства.
Рочестер лишь улыбнулся.
— Значит, проверка прошла успешно.
Эфенди вспомнил, как тогда хотел задушить англичанина собственными руками.
И сейчас, сидя за завтраком напротив госпожи Бертло, почувствовал почти то же самое желание.
Он посмотрел на Софи.
На её светлое платье.
На спокойную улыбку.
На безобидную чашку кофе в её руках.
Потом снова коснулся перевязанного бока.
И покачал головой.
— Невероятно...
— Простите? — не поняла Софи.
Эфенди вздохнул.
— Просто мне до сих пор трудно поверить, что весь этот кошмар устроили именно вы.
Щёки госпожи Бертло слегка порозовели.
XXIV.
Скрип дилижанса резал утреннюю тишину. Колёса то и дело попадали в выбоины, и тогда весь экипаж жалобно вздрагивал, словно старый корабль на волне.
Воздух был насыщен запахами влажной земли, полыни, конского пота и свежей листвы.
Дмитрий Иванович сидел на козлах рядом с возницей и отчаянно боролся со сном.
Последние несколько суток выдались слишком беспокойными.
Позади него, внутри дилижанса, среди сундуков и дорожных мешков расположилась госпожа Софи Бертло.
Со стороны она выглядела совершенно безобидной.
Светлое платье.
Тонкие пальцы.
Спокойное лицо.
Но Дмитрий Иванович уже успел заметить, что её глаза никогда не отдыхают.
Они постоянно двигались.
Следили.
Оценивали.
Запоминали.
Так смотрят охотники.
Или разведчики.
Впереди ехали Рочестер и Браухич.
Оба держались чуть впереди колонны.
За ними следовали несколько британских кавалеристов.
Рочестер некоторое время молчал, разглядывая серую рощу вдоль дороги.
Потом неожиданно произнёс:
— Знаете, господин Эфенди, меня всегда забавляло одно обстоятельство.
— Какое именно?
— Люди любят говорить о войне так, словно понимают её.
Браухич покосился на него.
— А вы понимаете?
— Нет.
Рочестер усмехнулся.
— И именно поэтому отношусь к ней осторожно.
Он поправил перчатку.
— Клаузевиц называл войну продолжением политики другими средствами.
Хорошая фраза.
Красивая.
Но слишком аккуратная.
— Почему?
— Потому что после первого же залпа политика обычно заканчивается.
Начинается нечто гораздо менее разумное.
Браухич слегка улыбнулся.
— А Сунь-Цзы считал иначе.
— Разумеется.
— Побеждать без сражения — высшее искусство.
— Очень удобно рассуждать о бескровных победах спустя две тысячи лет.
Браухич рассмеялся.
— Вы несправедливы к старику Суню.
— Возможно.
Рочестер пожал плечами.
— Но я слишком часто видел генералов, которые начинали кампанию цитатами философов, а заканчивали списками погибших.
Несколько секунд слышался только стук копыт.
Потом Браухич спросил:
— И всё же что такое война по-вашему?
Рочестер задумался.
Надолго.
— Испытание характера.
— Государства?
— Нет.
— Тогда кого?
— Людей.
Майор посмотрел вдаль.
— На войне очень быстро выясняется, кто ты есть на самом деле.
Герой.
Трус.
Или обычный человек, который одинаково боится и того, и другого.
Браухич некоторое время молчал.
Потом кивнул.
— В этом есть правда.
— Я знаю.
— Но есть и другая сторона.
— Какая?
Эфенди поправил поводья.
— Иногда война начинается потому, что власть перестаёт понимать собственный народ.
Рочестер повернул голову.
— Например?
— Например Россия.
Майор усмехнулся.
— Смелое заявление для человека, который едет рядом с русским учёным.
— Дмитрий Иванович слишком умён, чтобы спорить с очевидным.
На козлах Менделеев открыл один глаз.
— Я всё слышу.
— Мы знаем.
— И всё равно продолжаете.
— Именно.
Менделеев вздохнул и снова закрыл глаза.
Рочестер рассмеялся.
— Продолжайте, господин Эфенди.
— Дворяне борются за привилегии.
Чиновники за должности.
Крестьяне за кусок хлеба.
Каждый тянет одеяло на себя.
А потом все удивляются, почему государство начинает трещать по швам.
— Это касается не только России.
— Согласен.
— Британия ничуть не лучше.
Теперь настала очередь удивляться Браухичу.
— Даже так?
— Разумеется.
Рочестер кивнул.
— Разница лишь в том, что мы умеем скрывать свои проблемы за хорошими костюмами и красивыми речами в парламенте.
Из дилижанса донёсся тихий смех Софи.
Оба мужчины обернулись.
— Вы находите это забавным, госпожа Бертло?
— Немного.
Она выглянула из окна.
— Просто мужчины всегда говорят о государствах так, будто ими управляет разум.
— А что управляет ими на самом деле?
Софи задумалась.
— Страх.
На несколько секунд воцарилась тишина.
Даже Рочестер не нашёлся с ответом сразу.
— Интересная мысль.
— Люди боятся потерять власть.
Боятся деньги.
Боятся соседей.
Боятся будущего.
Она пожала плечами.
— Большинство войн начинается именно из страха.
Рочестер посмотрел на неё с неожиданным интересом.
— А вы опасный собеседник, госпожа Бертло.
— Меня уже предупреждали.
— И совершенно справедливо.
Впереди показались первые дома.
Над крышами поднимались тонкие струйки дыма.
Дорога постепенно расширялась.
На горизонте мелькнули колокольня и несколько ветряных мельниц.
Рочестер прищурился.
— Саки.
Браухич посмотрел вперёд.
— Значит, добрались.
— Нет.
Майор медленно улыбнулся.
В его глазах появился знакомый опасный блеск.
— Добрались мы только до начала неприятностей.
Дмитрий Иванович открыл глаза.
— А я уж начал надеяться на обратное.
— Напрасно, господин Келлер.
Рочестер тронул коня.
— Всё самое интересное обычно начинается именно в таких тихих городках.
Доктор Келлер, признаюсь, — произнёс Рочестер, придерживая коня и бросая взгляд на Дмитрия Ивановича, — я не ожидал увидеть берлинского профессора столь уверенно держащим вожжи. Большинство ваших коллег предпочитают наблюдать мир сквозь стекло лаборатории.
Дмитрий Иванович слегка улыбнулся, не отрывая взгляда от дороги.
Дилижанс качнулся на очередной колее.
— Наблюдение из окна даёт лишь поверхность, херр майор. Чтобы понять, что скрыто в глубине, приходится спускаться на землю. Или, как сейчас, ехать по ней.
Он поднял с козел небольшой камешек, который только что попал ему под руку.
— Особенно в Крыму. Эти почвы удивительно разговорчивы.
Рочестер усмехнулся.
— И что же они вам рассказывают?
— Что люди приходят и уходят, а земля всё помнит.
В этот момент из окна дилижанса показалась Софи.
Одной рукой она придерживала шляпку, другой — раму окна.
— Доктор, если вы продолжите испытывать на прочность каждый камень этой дороги, я начну подозревать, что вы изучаете не почвы, а мою выдержку.
Она выразительно посмотрела на трясущийся экипаж.
— В этой коробке скоро станет невозможно дышать.
Дмитрий Иванович виновато развёл руками.
— Прошу прощения, мадам. Крымские дороги, как и многие здешние жители, любят проверять приезжих на прочность.
— Очень любезно с их стороны.
— Они обещают лёгкость, а дают характер.
Софи рассмеялась.
— Только не говорите, будто вы не знали, куда едете.
— Прекрасно знал, фрау Софи. Просто учёным иногда позволительно выражаться образно.
— Иногда? — лукаво переспросила она.
— В исключительных случаях.
С другой стороны колонны подъехал Эфенди.
Он ехал расслабленно, но его внимательный взгляд постоянно скользил по холмам и перелескам.
— Доктор прав, — заметил он. — Эти места весьма похожи на хорошее вино.
— В каком смысле? — поинтересовалась Софи.
— Снаружи приветливые. Внутри скрывают множество сюрпризов.
— И далеко не все из них приятные, — добавил Рочестер.
Некоторое время слышался лишь стук копыт и скрип колёс.
Ветер нёс запах полыни и моря.
Где-то высоко над степью кружил ястреб.
— Вы не находите, господа, — вновь заговорил Рочестер, — что война удивительным образом обостряет чувства?
Он посмотрел сначала на Эфенди, потом на Дмитрия Ивановича.
— В мирное время мы могли бы обсуждать минералогию, философию или восточную поэзию. А сейчас каждый поворот дороги заставляет думать о том, кто может ждать за следующим холмом.
— О да, — подхватила Софи. — Война — великий катализатор.
Она слегка подалась вперёд.
— Она заставляет даже самых сдержанных людей раскрывать истинные приоритеты.
Затем её взгляд остановился на Менделееве.
— Не так ли, доктор?
Дмитрий Иванович задумался.
— Катализатор — очень точное слово, мадам.
Он покрутил в пальцах найденный камешек.
— Добавьте в смесь одно вещество — и вся реакция начинает идти иначе. Иногда спокойно. Иногда со взрывом.
— А иногда, — негромко добавил Эфенди, — реакция выходит из-под контроля.
Он посмотрел на далёкие холмы.
— Восток учит не бороться с течением, а направлять его.
— Если это возможно, — заметил Рочестер.
— Если хватает мудрости.
Майор улыбнулся уголком рта.
— Или хитрости.
— Одно другому не мешает.
Софи переводила взгляд с одного мужчины на другого.
— Любопытно.
— Что именно? — спросил Дмитрий Иванович.
— Все вы говорите о людях так, словно обсуждаете химические процессы.
— Иногда разница невелика, — ответил Эфенди.
— Вот именно.
Софи слегка кивнула.
— А мне всегда казалось, что самый важный ключ находится не в земле и не в минералах.
— А где же?
— В человеке.
Она задумчиво провела пальцем по краю окна.
— В его страхах. В его тщеславии. В его слабостях.
Рочестер бросил на неё быстрый взгляд.
— Опасное наблюдение.
— Зато правдивое.
— Пожалуй.
Эфенди негромко усмехнулся.
— Человек действительно самый непредсказуемый реактив.
— Именно.
— Иногда достаточно одного слова, чтобы он выдал все свои тайны.
— А иногда, — добавил Рочестер, — достаточно правильного молчания.
На несколько секунд воцарилась тишина.
Каждый думал о своём.
И каждый прекрасно понимал, что разговор давно идёт не о химии и не о почвах.
Наконец Рочестер тронул поводья и выехал чуть вперёд.
Осмотрел дорогу.
Горизонт.
Редкие рощицы.
После чего вернулся обратно.
— Саки уже близко.
Вдалеке действительно начали появляться первые дома.
Над крышами поднимались тонкие струйки дыма.
Мелькнула колокольня.
Заскрипела ветряная мельница.
— Надеюсь, сегодняшний вечер принесёт нам интересные открытия, — сказал майор.
— Открытия всегда приходят неожиданно, — ответил Дмитрий Иванович.
Он посмотрел на далёкий городок.
— Главное — не ошибиться, в чьи руки они попадут.
Эфенди наклонился в седле чуть ближе.
— И не ошибиться в том, кто стоит рядом, когда они приходят.
Софи тихо рассмеялась.
— Господа, вы сегодня невыносимо загадочны.
— Правда? — спросил Рочестер.
— Безусловно.
Она посмотрела на степь, залитую солнцем.
— Прямо как сам Крым.
— Это ещё почему?
— Потому что снаружи здесь солнце и покой.
Её улыбка стала чуть хитрее.
— А внутри всегда скрывается что-нибудь опасное.
Никто не ответил.
Потому что все четверо прекрасно понимали — именно поэтому они здесь и оказались.
Дилижанс продолжал катиться по дороге.
А впереди уже виднелась окраина небольшого городка, затерянного среди бескрайних крымских степей.
Вечером того же дня небольшой отряд въехал во двор большого белого особняка, когда солнце уже почти скрылось за крымскими холмами.
Последние лучи золотили стены дома и вершины тополей за каменным забором.
Снаружи усадьба выглядела неприметно.
Обычный крымский дом.
Ничего особенного.
Но стоило проехать через ворота, как впечатление менялось.
Внутренний двор оказался просторным и хорошо охраняемым.
У ворот дежурили британские гвардейцы в красных мундирах.
Под колоннами стояли вооружённые часовые.
Несколько солдат прогуливались вдоль стены с таким видом, словно просто наслаждались вечерней прохладой.
На самом деле каждый внимательно следил за происходящим.
Карета остановилась.
Лошади шумно фыркнули после долгой дороги.
Именно в этот момент из тени веранды навстречу прибывшим вышел офицер.
Первое, что бросалось в глаза, — его рост.
Он был высок, строен и удивительно хорошо сложен.
Словно природа специально создала его для парадного мундира.
Затем взгляд невольно поднимался к лицу.
Правильные черты.
Высокий лоб.
Прямой нос.
Светлые волосы аккуратно зачёсаны назад.
Безупречно подстриженные золотистые усы подчёркивали лёгкую улыбку, которая словно никогда не покидала его лица.
Его голубые глаза выглядели необычайно живыми.
В них постоянно плясали смешинки.
Из-за этого многие принимали капитана за беззаботного повесу.
Обычно до первой серьёзной беседы.
Потому что за обаятельной внешностью скрывался очень внимательный ум.
Уайт замечал слишком многое.
И запоминал ещё больше.
На нём сидел безукоризненно выглаженный британский мундир.
Даже после целого дня службы на нём не было ни единой складки.
Казалось, что этот человек способен выйти из-под артиллерийского обстрела и всё равно сохранить идеальный вид.
Когда он улыбался, женщины обычно улыбались в ответ.
Когда он отдавал приказ, солдаты выполняли его без лишних вопросов.
Редкое сочетание.
Опасное сочетание.
Капитан приблизился лёгкой уверенной походкой.
Снял перчатку.
Коротко отсалютовал.
— Капитан Лесли Уайт.
Голос оказался приятным и хорошо поставленным.
Таким голосом можно одинаково успешно произносить и комплименты, и приказы.
— Сэр, рад видеть вас в добром здравии.
Рочестер спешился.
— Рад видеть вас, Уайт.
Капитан улыбнулся.
— Значит, путешествие прошло без приключений?
— Разве можно путешествовать с доктором Келлером без приключений?
Уайт перевёл взгляд на Дмитрия Ивановича.
Тот ответил вежливым кивком.
— Доктор Карл Келлер из Берлина, — представил его Рочестер. — Один из лучших специалистов по минералогии.
— Для меня честь познакомиться с вами, доктор.
Уайт говорил искренне.
Или умел прекрасно изображать искренность.
Что в разведке почти одно и то же.
Затем его взгляд остановился на Эфенди.
— Капитан Эфенди.
Турок слегка наклонил голову.
— Наслышан о вас.
— Надеюсь, только хорошее.
— Боюсь, самое интересное никогда не бывает хорошим.
На губах Уайта появилась лёгкая улыбка.
Наконец он повернулся к Софи.
И вот тут его знаменитое обаяние заработало в полную силу.
Он снял фуражку.
Поклонился чуть глубже, чем требовали правила этикета.
— Мадам.
Софи невольно улыбнулась.
— Капитан.
— Должен признаться, после рассказов майора я представлял вас иначе.
— Лучше или хуже?
— Определённо менее опасной.
Софи тихо рассмеялась.
Даже Рочестер усмехнулся.
— Осторожнее, Уайт.
— Сэр?
— Вы флиртуете быстрее, чем составляете рапорты.
— Зато гораздо успешнее.
Во дворе послышались смешки.
Рочестер закатил глаза.
— Вот поэтому половина Севастополя считает вас красавчиком.
— Только половина?
— Остальная половина вам просто завидует.
Уайт театрально приложил руку к сердцу.
— Ваше доверие бесценно, сэр.
Даже Эфенди усмехнулся.
— Теперь я понимаю, почему вас назначили встречать гостей.
— Благодарю.
— Это был не комплимент.
— Тем более благодарю.
После этого капитан мгновенно стал серьёзным.
Словно переключил невидимый рычаг.
Улыбка осталась.
Но глаза изменились.
Теперь перед ними стоял уже не обаятельный красавец, а офицер британской разведки.
— Для мадам подготовлены отдельные апартаменты.
Для господ комнаты на втором этаже.
Баня натоплена.
Ужин будет подан через час.
Охрана усилена.
Периметр проверен дважды.
Никаких подозрительных лиц замечено не было.
Рочестер одобрительно кивнул.
— Как всегда безупречно.
— Стараюсь соответствовать своей репутации.
— Какой именно?
Уайт улыбнулся.
— Любой из существующих.
И даже Дмитрий Иванович был вынужден признать про себя, что прозвище «красавчик Уайт» этот человек носил совершенно заслуженно.
Пока слуги разбирали немногочисленный багаж, Дмитрий Иванович медленно взошел на ступеньки дома и делал вид что разминает спину после долгой дороги. Он внимательно оглядел двор. Его взгляд отановился на большой телеге стоявшей у дальней стены сарая. Она была покрыта плотным брезентом, из под которого торчали толи грабли то ли лопаты. Госпожа Софи и Эфенди вместе с майором прошли в дом, а Дмитрий Иванович подошел к телеге, то что он принял за черенки оказалось стволами штуцеров и ружей самых разных форм и калибров. Он слегка приподнял брезент.
- Интересуетесь? Услышал он голос за спиной и обернулся.
- Оружие моя страсть, обернулся Дмитрий Иванович к капитану Уайту. Знаете капитан я ведь вырос в Waffenstadt, где даже дети разбирают замки лучше, чем играют в куклы. Запах дерева, пороха свинца, ах капитан какие это были запахи.
- Тогда это вас приятно удивит, Уайт откинул брезент и взору Дмитрия Иваныча предстала штука которую он раньше и не видел. На середине телеги, прочно закрепленная деревянными брусьями и железными скобами прямо на платформе (без колес и лафета) стояла эксперементальная митральеза. Два десятка с лишним стволов были собраны в плотный прямоугольный блок. Механизм с массивной рукоятью, латунные кассеты с патронами, система поворота и запирания- все выглядело грубо, но продуманно. Рядом лежали запасные кассеты и ящики с боеприпасами.
Дмитрий Иванович с восхищением смотрел на конструкцию. – Что это? - шепотом спросил он.
Капитан Уайт с нескрываемой гордостью, но понизив голос произнес: - Это, мой дорогой доктор, будущее войны. Пока в единсвенном экземпляре. Экспериментальная митральеза Фафшампа. Двадцать пять стволов калибра 0,51 дюйма. Кассетное заряжание. При вращении рукояти она способна выпускать до трехсот-сорока выстрелов в минуту. Не залп а настоящий непрерывный огонь. Представьте доктор вместо одной картечной банки из пушки свинцовый град почти полминуты. Дмитрий Иванович медленно обошел телегу, не отрывая глаз от машины. Провел пальцем по одному из стволов, наклонился, рассматривая механизм подачи.
- Потрясающе и чудовищно. Стволы самых разных систем – вы собрали все, что было под рукой?
- Именно. Некоторые трофейные, некоторые наши. Мы испытываем разные конфигурации. Перегрев-главная проблема, но Фафшамп уже работает над медными кожухами для охлаждения. Если довести до ума, одна такая телега сможет остановить батальон на ровном поле.
Он помолчал и добавил, внимательно наблюдая за реакцией немца. – Фадеев когда увидел ее в первый раз, долго молчал. А потом сказал только одну фразу «Это не оружие-это мясорубка». И замолчал на три дня.
Дмитрий Иванович спокойно выпрямился поправляя очки. – У него есть основания так говорить. Такое устройство способно изменить саму природу сражения. Один человек с этой машиной будет стоить целой роты. Пока не кончатся кассеты, или не заклинит механизм.
- Вот поэтому вы и здесь доктор. Нам нужен свежий взгляд. И химик, который понимает как ведут себя пороха при такой скорострельности.
- Это все?
- Нет доктор это не все. То что я вам сказал это только часть вашей миссии.
- Я знаю для чего я здесь капитан. Скажите этот ученый Фадеев как н себя ведет?
— Он очень умный человек, - произнёс Дмитрий Иванович.
— Очень.
— Как он держится?
Уайт посмотрел на него внимательнее.
Словно понял, что вопрос задан не случайно.
— Вас интересует состояние пленника?
— Меня интересует состояние учёного.
Уайт некоторое время изучал его лицо.
Затем неожиданно улыбнулся.
И улыбка эта была уже не служебной.
Не дипломатической.
А человеческой.
— Знаете, доктор...
Я начинаю понимать, почему майор так хотел привезти именно вас.
— Не уходите от ответа.
— Держится достойно.
Работает.
Спорит.
Требует книги.
Однажды потребовал шампанского.
— И что?
— Получил чай.
— Жестоко.
— Война, доктор.
— Да уж.
Я слышал, вы англичане, большие мастера по части пыточных дел.
Капитан Уайт искренне рассмеялся запрокинув голову.
- О, доктор, вы повторяете французкую пропаганду. Пойдемте за мной. Сами увидите.
Они поднялись по широкой лестнице на второй этаж.
В голове Дмитрия Ивановича невольно возникали мрачные картины: его бывший преподаватель, окровавленный, привязанный к стулу или прикованный к сырой стене подвала. Сердце неприятно сжалось.
Уайт достал ключ, повернул его в замке тяжелой двери и распахнул ее.
Реальность оказалась совсем иной.
Перед ними была большая светлая комната. Шикарная кровать с белоснежным бельем, дверь на балкон с видом на сад, тяжелые занавески, письменный стол, заваленный свежими газетами и журналами, среди которых лежали «Journal des D;bats» и даже петербургский «Сын Отечества» месячной давности. На столе стояли ваза с фруктами, букет свежих цветов и серебряный колокольчик для вызова прислуги.
В глубоком кресле сидел Фадеев — уже немолодой, но еще крепкий мужчина с густой проседью в бороде. Он читал газету и не сразу поднял глаза на вошедших.
Наконец профессор сложил газету и посмотрел на гостей.
— Капитан, вы опять привели кого-то знакомиться со мной?
— Всего лишь одного человека, профессор, — невозмутимо ответил Уайт. — Доктор Келлер. Берлинский университет. Почвы, химия и прочие вещи, в которых я ничего не понимаю.
Фадеев перевел взгляд на Келлера.
— А-а. Еще один специалист.
— Профессор...
— Нет, капитан, не начинайте. — Фадеев поднял ладонь. — За последние две недели я видел столько специалистов, что впору открывать собственный университет.
Келлер кашлянул.
— Между прочим, я проделал весьма долгий путь.
— Сочувствую, — без тени улыбки ответил Фадеев.
Уайт едва заметно поморщился.
— Доктор Келлер хотел бы обсудить...
— Не хотел бы.
На несколько секунд в комнате повисла тишина.
— Даже не выслушаете? — спросил Келлер.
— А зачем? Если вы приехали задавать вопросы — у меня нет ответов. Если приехали искать ошибки в моих работах — их уже нашли до вас. Если приехали спасать человечество — опоздали лет на двадцать.
Келлер открыл рот, но не нашелся с ответом.
Фадеев повернулся к Уайту:
— Капитан, я ведь просил. Без новых гостей.
— Я помню.
— Вы всегда помните. И всегда приводите новых гостей.
Уайт усмехнулся.
— Служебная привычка.
— Скверная привычка.
Несколько секунд они смотрели друг на друга, после чего Фадеев вздохнул:
— Ладно. Не сердитесь. Просто сегодня я не настроен на научные беседы.
— Это уже лучше, чем вчера, — заметил Уайт.
— Вчера я вообще никого видеть не хотел.
— Именно это я и имею в виду.
Фадеев покачал головой и впервые слабо улыбнулся.
— Что-нибудь еще?
— Нет. Только хотел убедиться, что у вас все в порядке.
— У меня есть книги, газеты, еда и возможность выигрывать у вас в шахматы. Для пленника это роскошь.
— Про шахматы не напоминайте.
— Почему же? Завтра я собираюсь выиграть снова.
— Самоуверенно.
— Зато честно.
Уайт рассмеялся.
— Тогда до утра, профессор.
— До утра, капитан.
Когда они вышли в коридор, Уайт прикрыл дверь и негромко сказал Дмитрию Ивановичу:
— Видите? Уже неделю подряд обыгрывает меня.
— Возможно, вы плохо играете?
— Возможно, — вздохнул капитан. — Но мне начинает казаться, что профессор получает от этого слишком большое удовольствие.
Когда они отошли от двери и остались одни, Уайт бросил на Дмитрия Ивановича любопытный взгляд.
— Скажите, профессор, а почему вы даже не попытались с ним заговорить?
— С кем? С Фадеевым?
— Именно.
— Не вижу смысла.
— Вот как?
— Он ничего мне не скажет.
Уайт усмехнулся:
— А вы сделали такой вывод за полминуты?
— Мне хватило и десяти секунд.
Капитан покачал головой.
— Любопытно.
— Ничего любопытного. Человек, который действительно хочет говорить, не отказывается от собеседников. А человек, который не хочет говорить, не станет откровенничать только потому, что его попросил незнакомец.
Несколько шагов они прошли молча.
— Тогда что вы намерены делать?
— Для начала мне понадобятся все его вещи.
— Простите?
— Все вещи, которые были при нем в момент поимки. Чемоданы, бумаги, одежда, записные книжки. Всё.
Уайт остановился.
— Зачем?
Дмитрий Иванович тоже остановился и посмотрел на него с легким удивлением, словно вопрос был совершенно очевидным.
— Потому что вещи гораздо честнее людей, капитан.
— Не уверен, что понимаю.
— Люди лгут. Молчат. Уходят от ответов. А вот старые письма, потертые манжеты, заметки на полях книг и содержимое чемодана обычно говорят правду.
Уайт задумчиво потер подбородок.
— Значит, вы собираетесь изучать его багаж вместо него самого?
— Пока что багаж выглядит более разговорчивым.
Капитан рассмеялся.
— Хорошо. Я распоряжусь, чтобы утром всё доставили в вашу комнату.
— Превосходно.
Дмитрий Иванович коротко кивнул и направился по коридору к комнате, которую им с Эфенди отвели на время пребывания в усадьбе.
Уайт смотрел ему вслед еще несколько секунд.
— Странный человек, — пробормотал он.
— Вы даже не представляете насколько, — донеслось из конца коридора.
XXV.
Если в доме на окраине Саки царила почти мирная тишина, то в усадьбе госпожи Розалии она была совсем иной.
Келлер медленно оглядел гостиную.
На полу лежала Розалия. Неподалеку — две служанки. Перевернутый стол, разбитая ваза и следы недавней борьбы придавали комнате вид поля боя, на котором победитель уже давно определился.
На лице Келлера не было ни сожаления, ни торжества. Лишь холодное удовлетворение человека, устранившего помеху.
Он убрал пистолет в карман пальто и направился к выходу.
В углу, скорчившись возле стены, сидел Герберт. Старик бессвязно бормотал что-то себе под нос и мелко дрожал. Услышав шаги, он поднял на Келлера затуманенный взгляд.
— Не надо... пожалуйста... не надо...
Келлер даже не посмотрел в его сторону.
На крыльце его уже ждал молодой широкоплечий парень.
— Лошади готовы, господин.
— Хорошо.
Келлер натянул перчатки.
— У тебя все прошло без осложнений?
— Да, господин.
— Никто не видел?
— В конюшне были двое.
— И что?
— Они больше никому ничего не расскажут.
Келлер коротко кивнул.
— Разумно.
Парень бросил взгляд на дом.
— Здесь мы закончили?
— Да.
Келлер обернулся на темные окна усадьбы.
— Всё, что можно было узнать, мы уже узнали.
Они направились к лошадям.
— Куда теперь, господин?
Некоторое время Келлер молчал.
Первоначальный план рассыпался. Фадеев исчез. Эфенди тоже. Рочестер наверняка уже начал действовать самостоятельно.
Но оставался еще один человек.
Келлер вскочил в седло.
— К генералу Кодрингтону.
Парень удивленно поднял брови.
— К англичанину?
— Именно.
— Вы ему доверяете?
Келлер усмехнулся.
— Нет.
— Тогда зачем?
— Потому что сейчас он нужен мне больше, чем я ему.
Он тронул поводья.
— Поехали.
Через минуту всадники скрылись в сгущающихся сумерках, оставив позади мертвую усадьбу и окончательно обезумевшего Герберта.
- Сейчас нам надо добраться до графа Кардигана. Старик знает меня лично.
Когда Келлера провели в кабинет, генерал Кодрингтон поднялся из-за стола и шагнул навстречу.
— Доктор Келлер. Рад видеть вас в добром здравии.
— Благодарю, генерал.
Они обменялись рукопожатием.
— Признаться, я ожидал вашего прибытия несколько дней назад.
— Дорога оказалась сложнее, чем предполагалось.
— В Крыму сейчас все оказывается сложнее, чем предполагалось.
Генерал указал на кресло.
— Прошу.
Келлер сел.
— А где господин Эфенди?
— К сожалению, мы были вынуждены расстаться.
— Понимаю.
Кодрингтон не стал развивать тему.
— Надеюсь, путешествие не было слишком утомительным?
— Бывало и хуже.
— Рад это слышать.
Генерал подошел к буфету и собственноручно налил гостю бокал вина.
— Полагаю, о делах мы успеем поговорить завтра. Сегодня вы выглядите человеком, которому необходим отдых.
— Не стану спорить.
— Для вас уже подготовлены комнаты.
Келлер слегка удивился.
— Вы были уверены, что я приеду?
— Я стараюсь готовиться к приезду полезных людей заранее.
На этот раз Келлер позволил себе улыбнуться.
— Польщен.
— И совершенно заслуженно.
Кодрингтон поднял бокал.
— За благополучное прибытие.
Они выпили.
— Благодарю за гостеприимство, генерал.
— Пустяки. Вы наш гость.
Генерал позвонил в колокольчик.
Появился адъютант.
— Проводите доктора Келлера в приготовленные комнаты.
— Слушаюсь, сэр.
Келлер поднялся.
— Тогда до завтра.
— До завтра, доктор.
Дверь закрылась.
Несколько секунд Кодрингтон молча смотрел ей вслед.
Адъютант терпеливо ждал.
Наконец генерал подошел к окну.
— Он приехал один.
— Да, сэр.
— И на четыре дня позже.
— Да, сэр.
Кодрингтон сцепил руки за спиной.
— Это мне не нравится.
— Прикажете установить наблюдение?
— Не просто наблюдение.
Генерал немного помолчал.
— Никто не входит к нему без моего разрешения.
— Понял.
— Никто не выходит вместе с ним за пределы усадьбы.
— Да, сэр.
— Если доктор захочет прогуляться, предоставить сопровождение. Если захочет уехать, немедленно доложить мне.
Адъютант внимательно посмотрел на генерала.
— Домашний арест?
— Называйте как хотите.
— Он опасен?
— Не знаю.
Кодрингтон повернулся к помощнику.
— И именно это мне не нравится больше всего.
— Прикажете допросить его?
— Нет.
— Почему?
— Потому что виновный готовится к допросу. А уставший человек, который считает себя в безопасности, совершает ошибки сам.
Адъютант кивнул.
— Понимаю.
— И еще.
— Да, сэр?
— Пусть доктор ни о чем не догадывается.
— Разумеется.
Кодрингтон вновь посмотрел в окно.
— Если он действительно ни при чем, то через несколько дней мы оба будем выглядеть глупо.
— А если при чем?
На лице генерала появилась едва заметная улыбка.
— Тогда рано или поздно кто-нибудь обязательно придет за ним.
XXVI.
После полуночи, когда в доме стихли шаги и голоса, Дмитрий Иванович и штабс-капитан Браухич встретились в маленькой комнате на первом этаже, которую отвели турецкому офицеру.
Свет не зажигали.
Лишь лунный свет пробивался сквозь занавески.
Дмитрий Иванович стоял у окна и смотрел во двор.
— Даже не думай, — тихо сказал Браухич.
— О чем именно?
— О том, о чем ты сейчас думаешь.
Менделеев усмехнулся.
— И о чем же?
— Вытащить Фадеева сегодня ночью.
Несколько секунд Дмитрий Иванович молчал.
— Ты прав.
— Конечно прав.
Браухич подошел к столу и налил себе воды.
— Я насчитал не меньше двадцати вооруженных человек. А еще Рочестер.
— Меня больше беспокоит не Рочестер.
— А кто?
— Уайт.
— Забавно.
— Ничего забавного. Рочестер предсказуем. Уайт — нет.
Браухич задумчиво кивнул.
— Значит, будем играть в долгую.
— Похоже на то.
— Тогда завтра я займусь профессором.
— Фадеевым?
— Нет, Рочестером.
— Вот как?
— Предложу помощь. Восточная мудрость, тайные знания, загадочный турок и прочая чепуха, которую от меня ждут англичане.
Дмитрий Иванович тихо рассмеялся.
— А ты циник.
— Я реалист.
Он сделал глоток воды.
— А ты?
— А я займусь тем, ради чего нас сюда позвали.
— Почвы?
— Почвы. Митральеза. Лаборатория. Все, что они захотят показать.
— И заслужишь доверие.
— Постараюсь.
Браухич поставил стакан на стол.
— Главное — не переусердствуй.
— В каком смысле?
— Еще начнешь действительно помогать англичанам.
— Не исключено, что придется.
На этот раз оба ненадолго замолчали.
За окном шумел ветер.
— Думаешь, Фадеев согласится уйти? — неожиданно спросил Браухич.
Дмитрий Иванович отвернулся от окна.
— Не знаю.
— А если откажется?
— Тогда это будет самая сложная часть нашей работы.
Браухич хмыкнул.
— Всегда ненавидел ученых.
— Странно слышать это от человека, который уже неделю изображает одного из них.
— Именно поэтому и ненавижу.
На этот раз улыбнулся даже Дмитрий Иванович.
Потом его лицо снова стало серьезным.
— Как бы там ни было, мы приехали сюда ради Фадеева.
— Знаю.
— И пока он остается здесь, наша работа не закончена.
Браухич кивнул.
— Значит, сначала доверие.
— Сначала доверие.
— Потом лаборатория.
— Потом лаборатория.
— А дальше будем смотреть по обстоятельствам.
Дмитрий Иванович протянул ему руку.
— По обстоятельствам.
Они обменялись коротким рукопожатием.
План был слишком туманным, чтобы внушать уверенность, но другого у них все равно не было.
После завтрака Браухич подошел к майору Рочестеру и предложил провести с Фадеевым восточный допрос — без угроз и грубой силы, через доверие, терпение и долгие разговоры.
Рочестер выслушал предложение с интересом и даже поблагодарил Эфенди за инициативу.
Однако поступил по-своему.
Пока Келлер и Софи Бертло упражнялись в стрельбе во дворе, майор пригласил Эфенди пройти в лабораторию.
Помещение занимало почти весь флигель. Высокие окна давали много света. На длинных столах стояли реторты, колбы, весы и десятки склянок с реактивами. Такой лаборатории мог бы позавидовать не один европейский университет.
Когда все вошли внутрь, дверь закрылась.
Кроме Рочестера и Эфенди в комнате находились капитан Уайт и пожилой ученый с седой бородкой и внимательными глазами.
— Прошу, садитесь, дорогой друг, — любезно предложил Рочестер.
Эфенди сел.
Уайт остался стоять у стены.
Старик наблюдал молча.
Несколько секунд Рочестер разглядывал гостя.
Затем улыбнулся.
— Ловко.
— Простите?
— Очень ловко.
— Боюсь, я вас не понимаю.
— Понимаете.
Рочестер подался вперед.
— Настоящий специалист по химии и минералам — это вы.
Эфенди даже не моргнул.
— Любопытное предположение.
— Вовсе нет. Скорее вывод.
Рочестер постучал пальцем по столу.
— А доктор Келлер лишь сопровождает вас.
— Продолжайте.
— Более того, я почти уверен, что именно вы являетесь главным человеком в вашей маленькой экспедиции.
Уайт внимательно следил за реакцией Эфенди.
Но тот оставался совершенно спокоен.
— И это всё?
— Разве мало?
— Для допроса — весьма скромно.
Рочестер рассмеялся.
— Вы сами вчера предлагали восточные методы.
— Предлагал.
— Что ж, сегодня попробуем западные.
Эфенди медленно поднялся.
— Можно?
Он указал на лабораторный стол.
Рочестер пожал плечами.
— Прошу.
Эфенди подошел к реактивам.
— Прекрасная лаборатория.
Он взял одну колбу.
— Сурьма.
Вторую.
— Аммоний.
Третью.
— А вот это особенно интересно.
Пожилой профессор невольно приблизился.
— Вы разбираетесь в химии?
— Немного.
— Немного? — хмыкнул Рочестер.
Эфенди словно не услышал.
Он начал аккуратно отмерять порошки.
Старый профессор все внимательнее следил за его руками.
— Любопытно... — пробормотал ученый.
— Не правда ли?
— Если добавить это...
— Именно.
— А потом...
— Совершенно верно.
Ученый вдруг побледнел.
— Постойте.
Эфенди взял еще одну колбу с прозрачной жидкостью.
— Не стоит.
— Господин, что вы делаете?
— Демонстрирую разницу между знанием и догадкой.
Профессор внезапно отскочил назад.
— Вы с ума сошли!
Уайт мгновенно пригнулся.
Рочестер вскочил со стула.
— Что происходит?!
Эфенди спокойно вылил содержимое одной колбы в другую.
В комнате зашипело.
Появилось облачко дыма.
Через несколько секунд раздался негромкий хлопок.
И наступила тишина.
Ничего больше не произошло.
Эфенди поставил колбу на стол.
— Всё.
Уайт осторожно поднялся.
Профессор вытер платком вспотевший лоб.
— Господи...
— Простите, — виновато улыбнулся Эфенди. — Забыл добавить один важный компонент.
— Бертолетову соль, — пробормотал профессор.
— Именно.
Старик посмотрел на него уже совсем другими глазами.
Рочестер медленно сел обратно.
Теперь улыбался Эфенди.
— Итак, господин майор.
— Да?
— Думаю, мы закончили выяснять, кто из нас химик.
Несколько секунд Рочестер молчал.
Потом неожиданно рассмеялся.
— Хорошо сыграно.
— Благодарю.
— Чего вы хотите?
— Личные вещи профессора Фадеева.
— Какие именно?
— Все, что было при нем во время задержания. Чемоданы, одежду, сапоги, бумаги.
Уайт удивленно посмотрел на него.
— Для чего?
Эфенди пожал плечами.
— Вещи иногда рассказывают больше, чем люди.
Рочестер бросил взгляд на капитана.
— Выполните просьбу господина Эфенди.
— Есть.
— И еще, — добавил майор. — Отныне лаборатория в его распоряжении.
Он указал на пожилого ученого.
— Позвольте представить. Профессор Лурье.
Старик слегка поклонился.
— Рад знакомству.
— Взаимно.
— Профессор будет вашим помощником.
Эфенди перевел взгляд на Рочестера.
— Значит, вы все-таки решили мне доверять?
Майор усмехнулся.
— Нет.
— Тогда зачем?
— Потому что теперь мне очень интересно, что именно вы собираетесь найти в сапогах профессора Фадеева.
В это время на заднем дворе усадьбы господин Келлер и госпожа Софи Бертло упражнялись в стрельбе.
На шесте, вкопанном возле изгороди, висел выбеленный солнцем бычий череп.
Келлер поднял револьвер.
Выстрел.
Пуля вошла точно в левую глазницу.
Софи одобрительно кивнула.
— Великолепно.
— Теперь ваша очередь.
Она взяла пистолет.
Выстрел.
Череп качнулся.
— Чуть выше, — заметил Келлер.
— Я целилась не в череп.
— А во что же?
— В вашу самоуверенность.
Келлер рассмеялся.
В этот момент за их спинами раздались аплодисменты.
— Браво.
Они обернулись.
К ним приближался майор Рочестер.
— Впечатляющая меткость, господин Келлер.
— Благодарю.
— Где вы научились так стрелять?
— Боюсь, ответ вам не понравится.
— Тогда не будем портить друг другу настроение.
Рочестер остановился возле мишени и внимательно посмотрел на череп.
— Знаете, майор, — произнес Келлер, убирая оружие, — мне кажется, вы зря теряете время с Фадеевым.
— Вот как?
— Да. Подобные люди редко меняют убеждения.
— И что вы предлагаете?
— Простое решение.
— Какое же?
— Пулю.
Софи бросила на него быстрый взгляд, но промолчала.
Рочестер усмехнулся.
— Вы всегда столь практичны?
— Обычно это называют здравым смыслом.
— А я думал жестокостью.
— Иногда это одно и то же.
Рочестер покачал головой.
— Нет, господин Келлер. Фадеев слишком ценен.
— Для науки?
— Для торговли.
Келлер прищурился.
— Любопытный ответ.
— Честный ответ.
Софи неторопливо перезарядила пистолет.
— Вы говорите так, словно уверены в завтрашнем дне.
— А разве не должен?
Она усмехнулась.
— По-моему, эта война уже проиграна.
— Неужели?
— Вопрос лишь в том, кто первым это признает.
Рочестер посмотрел на нее с неподдельным интересом.
— Смелое заявление.
— Зато искреннее.
— Тогда объясните мне одну вещь.
— Какую?
— Если война проиграна, почему все продолжают за нее сражаться?
На мгновение воцарилась тишина.
Келлер пожал плечами.
— Потому что никто не хочет оказаться виноватым.
— Или проигравшим, — добавила Софи.
— Или повешенным, — закончил Келлер.
Рочестер рассмеялся.
— Вот это уже похоже на правду.
Он подошел ближе.
— Но именно поэтому мне и нужны такие люди, как вы.
— Для чего?
— Чтобы, когда все закончится, рядом оказались головы, способные думать быстрее пушек.
Келлер внимательно посмотрел на майора.
— А вы смотрите далеко вперед.
— Иначе на этой войне не выжить.
— Значит, вы уже строите планы на мир?
— Разумеется.
— Даже не зная, каким он будет?
Рочестер улыбнулся.
— Напротив. Именно поэтому и строю.
Несколько секунд они молча смотрели друг на друга.
Каждый прекрасно понимал, что разговор давно идет не о Фадееве и даже не о войне.
Речь шла о том, кто сумеет извлечь выгоду из ее окончания.
После полудня в кабинете майора Рочестера за большим столом на первом этаже особняка собрались сам майор Рочестер, капитан Уайт, Софи Бертло, доктор Келлер, профессор Эфенди и профессор Лурье. На столе лежала подробная карта окресностей Сак и Евпатории.
Эфенди выглядел усталым, но сосредоточенным. Перед ним стояли несколько стеклянных баночек с микроскопическими пробами, лупа и записи.
Эфенди был спокоен и уверен. - Господа я закончил анализ одежды господина Фадеева. На ткани, особенно на манжетах и в швах сапог, обнаружены микроскопические частицы кремнезита особого состава смешанные с глинистыми минералами и следами сернистых соединений. Также присутствует специфическая пыльца растения, которое только в определенных условиях. Он сделал паузу и посмотрел на всех присутствующих.
Таких сочетаний в Крыму очень немного. Я могу уверенно указать три района, где с наибольшей вероятностью может находиться лаборатория.
- Все подтверждаю сказал профессор Лурье, - мы многократно перепроверили данные, все подтвердилось. Но я сузил районы поиска, сказал Лурье и обнаружил частицы того, что вообще то мог и не обнаружить. Он продемонстрировал лист бумаги, на которой лежало серое вещество размером меньше спичечной головки.
- А что это? Спросил Уайт.
- Это радонит, очень редкая вещь и находиться он может только в двух местах, значит вот этот район исключаем, он взял карандаш и обвел кружком один район, -здесь радонита нет, и никогда не было.
Рочестер пристально посмотрел на карту, -вы уверены доктор?
- Науку нельзя обмануть господин майор. Эти образцы говорят достаточно красноречиво. Однако для окончательного подтверждения нужны выезды на место и дополнительные пробы, но направление теперь ясное.
Софи с легкой улыбкой, обвела всех острым взглядом. -Как интересно. Вы удивительно быстро справились доктор, почти слишком быстро.
Эфенди холодно улыбнулся в ответ, -когда имеешь дело с хорошим материалом для анализа, мадам, скорость приходит сама собой. Я не волшебник. Я просто читаю то, что написано замлей.
Дмитрий Иванович вежливо поддержал. -Доктор Эфенди прав, нам необходимо действовать быстрее, пока Фадеев не понял, что мы уже близко. Рочестер несколько секунд молчал, изучая карту, затем кивнул.
-Хорошо. Мы отправим поисковые группы. Завтра надо будет их подготовить, выход послезавтра утром. Господин Келлер поедет с первой группой, я и доктор Эфенди отправимся со второй. Капитан Уайт останется здесь на нем забота о Фадееве. Мадам Бертло, вы можете присоединиться к любой из них по вашему выбору. Мадам Бертло задумалась, потом сказала, -в таком случае я хотела бы составить компанию господину Келлеру, поскольку наш друг остается в меньшинстве.
- Благодарю вас мадам, эта поездка будет очень интересной, через три дня мы вновь встретимся здесь.
- В таком случае, сейчас всем отдыхать, -скомандовал Рочестер,- завтра начинаем подготовку. капитан Уайт на вас забота о Фадееве, продолжайте беседу с ним, играйте в шахматы, в общем делайте все чтобы он чувствовал себя комфортно.
Была уже глубокая ночь, когда капитан Уайт получил указание от посыльного с просьбой немедленно явиться к майору Рочестеру.
В кабинете горели лишь две свечи.
Сам Рочестер сидел за столом, склонившись над картой окрестностей Саки и Евпатории. На ней были отмечены два района, выделенные днем Эфенди и профессором Лурье.
Уайт вошел и закрыл за собой дверь.
— Вызывали, сэр?
— Да, капитан. Проходите.
Уайт приблизился к столу.
Рочестер не сразу заговорил.
Некоторое время он молча изучал карту, словно проверяя собственные расчеты.
Наконец он взял карандаш и указал на первый район.
— Завтра утром отправите туда группу Фостера.
— Задача, сэр?
— Полная разведка местности.
— Что именно искать?
— Все необычное. Следы работ, шахты, склады, заброшенные постройки.
Уайт кивнул.
— Понял.
— Если обнаружат лабораторию, пусть немедленно займут объект.
— А дальше?
— Изъять образцы, документы, оборудование, если таковое имеется.
— И ждать нас?
Рочестер покачал головой.
— Нет.
Он поднял взгляд.
— После осмотра объект уничтожить.
Уайт слегка удивился, но вопросов задавать не стал.
Майор уже указывал на второй район.
— Сюда отправите Роуэлла.
— Еще одна поисковая группа?
— Да.
— Когда выступать?
— Также утром.
— Приказ тот же?
— Нет.
Рочестер на секунду задумался.
— Роуэлл должен добраться до места и ждать дальнейших распоряжений.
— Нас?
— Возможно.
Уайт посмотрел на карту.
— Вы полагаете, лаборатория может находиться именно там?
— Я полагаю, капитан, что нельзя строить планы, опираясь на единственное мнение.
— Даже если это мнение трех ученых?
На губах Рочестера появилась едва заметная улыбка.
— Особенно если это мнение трех ученых.
Уайт тихо усмехнулся.
— Значит, вы все еще сомневаетесь в выводах Эфенди?
— Я сомневаюсь во всем.
— Даже после сегодняшней демонстрации?
— Умный человек способен ошибаться.
— Или лгать.
Рочестер внимательно посмотрел на капитана.
— Именно.
На несколько секунд в кабинете повисла тишина.
За окном шумел ветер.
— Вы считаете, кто-то из них ведет собственную игру?
— Я считаю, что каждый ведет собственную игру.
— Даже профессор Лурье?
— Особенно ученые.
Уайт усмехнулся.
— Значит, мы проверяем их выводы.
— Мы проверяем всё.
Рочестер свернул карту и поднялся из-за стола.
— Через два дня Эфенди и я отправимся в этот район.
Он коснулся одного из отмеченных кругов.
— К этому времени Роуэлл уже должен быть на месте.
— Понял, сэр.
— Есть вопросы?
— Нет.
— Тогда приступайте к подготовке.
Уайт вытянулся.
— Спокойной ночи, сэр.
— Спокойной ночи, капитан.
Уайт вышел.
Дверь тихо закрылась.
Некоторое время Рочестер неподвижно стоял у стола.
Лишь когда шаги капитана окончательно стихли в коридоре, он снова развернул карту.
Его взгляд медленно скользнул по отмеченным районам.
Эфенди.
Келлер.
Бертло.
Три человека.
Слишком умные.
Слишком полезные.
И появившиеся слишком вовремя.
Майор достал из ящика стола небольшую записку.
Несколько строк, написанных рукой человека, работавшего в штабе Кодрингтона.
Рочестер перечитал их уже, наверное, в десятый раз.
Затем аккуратно сжег бумагу над свечой.
Пепел медленно осыпался в бронзовую пепельницу.
Значит, Кодрингтон тоже начал интересоваться происходящим.
Что ж.
Тем лучше.
Он подошел к окну.
Если люди Фостера ничего не найдут, значит Эфенди водит его за нос.
Если найдут — возникнут совсем другие вопросы.
Слишком уж точно профессор указал районы поиска.
Слишком точно для человека, который якобы видел лишь одежду Фадеева и несколько проб грязи.
Рочестер задумчиво потер подбородок.
- Нет.
Он не верил в чудеса.
И не верил в совпадения.
Где-то среди всей этой истории была ложь.
Оставалось понять, кто именно лгал.
Эфенди.
Келлер.
Бертло.
Или все трое сразу.
Свеча на столе затрещала и погасла.
Рочестер еще некоторое время стоял в темноте.
Затем негромко произнес:
— Посмотрим, господа. Очень скоро мы посмотрим.
После чего вышел из кабинета, оставив карту лежать на столе среди длинных теней и догорающих свечей.
Дмитрий Иванович тихо разговаривал с Браухичем в маленькой комнате.
- Послушай, ты действительно нашел три района? спросил Дмитрий Иванович.
- Да все три -это реальные места по составу почв, шепнул Браухич,- однако, настоящая лаборатория в четвертом месте я примерно знаю где, но я им не показал. Браухич извлек из кармана серебрянный камушек и протянул Менделееву. Дмитрий Иванович долго вглядывался в него, - точно смогу тебе сказать завтра, если ты проведешь меня в их лабораторию, нужно кое-что проверить.
- Хорошо, возьму тебя учеником, улыбнулся Браухич.
По коридору кто-то прошелся, потом шаги стихли.
Некоторое время оба молчали.
Наконец Менделеев негромко произнес:
— Если он проглотил наживку, завтра часть людей уйдет из усадьбы.
— Если проглотил, — подчеркнул Браухич.
— Да.
Штабс-капитан присел на край стола.
— Сколько, по-твоему?
— Не знаю.
— Пять человек?
— Возможно.
— Десять?
— Было бы неплохо.
Браухич усмехнулся.
— Ты становишься жадным.
Менделеев покачал головой.
— Нет. Просто считаю.
Он подошел к окну.
Во дворе прохаживался часовой.
Еще двое сидели возле конюшни.
— Сейчас их слишком много.
— Согласен.
— Силой мы Фадеева не вытащим.
— Тоже согласен.
— Поэтому нам нужен был повод заставить Рочестера распылить людей.
Браухич задумчиво кивнул.
— И ради этого ты заставил бедного Лурье полночи изучать грязь на сапогах.
— Не только грязь.
— Конечно-конечно.
— Кое-что там действительно было.
— Но не настолько, чтобы определить место лаборатории.
— Разумеется.
На лице Дмитрия Ивановича появилась едва заметная улыбка.
— Однако определить два весьма убедительных направления поиска оказалось вполне возможно.
Браухич негромко рассмеялся.
— Ты страшный человек, Дмитрий Иванович.
— Я ученый.
— Именно это меня и пугает.
Они снова замолчали.
Потом Браухич посерьезнел.
— Думаешь, он отправит людей?
— Не знаю.
— А я думаю, отправит.
— Почему?
— Потому что не доверяет нам.
Менделеев усмехнулся.
— Впервые вижу ситуацию, когда чужое недоверие работает на нас.
— Главное, чтобы оно сработало именно так.
— Да.
Браухич поднялся.
— А если не отправит?
— Тогда будем придумывать что-то другое.
— А если отправит?
На этот раз Дмитрий Иванович ответил не сразу.
— Тогда времени у нас будет очень мало.
— Насколько мало?
— Возможно, одна ночь.
— И этого хватит?
Менделеев посмотрел в темноту за окном.
— Не знаю.
— Очень обнадеживает.
— Но это будет лучший шанс из всех, которые у нас были до сих пор.
Браухич медленно кивнул.
С этим трудно было спорить.
План был опасным.
Построенным на догадках.
На психологии.
На надежде, что Рочестер окажется достаточно осторожным человеком.
Именно поэтому он мог сработать.
— Есть у нас еще одна проблема, — задумчиво произнес Дмитрий Иванович.
Браухич поднял голову.
— Слушаю.
— Госпожа Бертло.
Штабс-капитан поморщился.
— Вот уж действительно проблема.
— Если с Рочестером все более или менее понятно, то с ней — ничего не понятно.
— Думаешь, она что-то знает?
— Я уверен, что она знает гораздо больше, чем говорит.
Браухич задумался.
— Французская разведка?
— Возможно.
— Турки?
— Возможно.
— Австрийцы?
— Тоже возможно.
— Очень содержательно.
Менделеев усмехнулся.
— Именно это меня и беспокоит.
Он прошелся по комнате.
— Ты заметил, что она почти никогда не спорит?
— Заметил.
— Никого ни в чем не убеждает.
— Верно.
— Но после каждого разговора почему-то начинаешь сомневаться в собственных выводах.
Браухич тихо рассмеялся.
— Теперь, когда ты сказал, действительно начинаю вспоминать.
— Она слушает.
— Очень внимательно.
— И задает ровно один вопрос.
— Обычно самый неприятный.
— Именно.
Несколько секунд оба молчали.
— Думаешь, она догадалась насчет сегодняшнего спектакля с лабораторией?
— Не знаю.
— Но подозревает?
— Почти наверняка.
Браухич нахмурился.
— Это плохо.
— Очень.
— Что будем делать?
Менделеев некоторое время смотрел в окно.
— Не знаю.
— Отличный план.
— Пока лучший из имеющихся.
Штабс-капитан фыркнул.
— Можно попробовать столкнуть ее с Рочестером.
— Опасно.
— Почему?
— Потому что если они оба переживут этот разговор, виноватыми окажемся мы.
— Справедливо.
— Можно попробовать следить за ней.
— Уже пробовал.
— И?
— Без толку.
— Настолько хороша?
— Настолько осторожна.
Снова повисла тишина.
Наконец Дмитрий Иванович негромко произнес:
— Вообще-то есть еще один вариант.
Браухич сразу насторожился.
— Какой?
— Сделать ее нашим союзником.
Штабс-капитан несколько секунд смотрел на него.
Потом расхохотался.
— Ты серьезно?
— Более чем.
— Замечательно. Осталось выяснить сущую мелочь.
— Какую?
— На кого она работает.
— Да.
— Чего хочет.
— Да.
— И не пристрелит ли нас сразу после знакомства.
— Это тоже желательно выяснить заранее.
Браухич покачал головой.
— Дмитрий Иванович, иногда мне кажется, что ты слишком много времени проводишь среди ученых.
— Почему?
— Потому что предлагаешь невозможное так, словно речь идет о простой химической реакции.
Менделеев улыбнулся.
— Все люди имеют интересы.
— Даже госпожа Бертло?
— Особенно госпожа Бертло.
— И какие же у нее интересы?
Улыбка исчезла.
— Вот это нам и предстоит узнать.
За окном завыл ветер.
Некоторое время оба молчали.
Потом Браухич тихо произнес:
— Знаешь, что мне во всей этой истории нравится меньше всего?
— Что?
— Я начинаю опасаться ее больше, чем Рочестера.
Дмитрий Иванович медленно кивнул.
— Я тоже.
Поздно ночью Софи Бертло сидела у окна своей комнаты.
Свеча давно догорела.
На столе лежала раскрытая записная книжка, но она уже больше часа не сделала ни одной записи.
Слишком многое не сходилось.
Рочестер.
Фадеев.
Лаборатория.
Эфенди.
И, конечно же, доктор Келлер.
При одной мысли о последнем на ее губах появилась едва заметная улыбка.
— Доктор Келлер...
Она тихо покачала головой.
Нет.
Кем бы ни был этот человек, доктором Келлером он не был.
Во всяком случае, не тем доктором Келлером, которого она изучала перед отъездом из Парижа.
Настоящий Келлер должен был интересоваться минералами.
Этот интересовался людьми.
Настоящий Келлер говорил как ученый.
Этот говорил как человек, привыкший принимать решения.
Софи закрыла записную книжку.
Потом вспомнила сегодняшний разговор в кабинете.
И особенно реакцию Эфенди.
Еще одна загадка.
Слишком спокойный.
Слишком осторожный.
Слишком умный.
И совершенно не похожий на человека, которым представлялся.
Она подошла к окну.
Во дворе прохаживался часовой.
Где-то в темноте лаяла собака.
Значит, их как минимум двое.
Возможно, больше.
И все они приехали сюда вовсе не ради почв.
Софи вздохнула.
Впрочем, это не имело большого значения.
Проблема заключалась в другом.
Даже если она найдет лабораторию первой, что дальше?
Она мысленно перебрала возможные варианты.
Вывезти оборудование?
Невозможно.
Вывезти документы?
Сложно.
Вывезти самого Фадеева?
Почти нереально.
Одна она этого не сделает.
Ни за неделю.
Ни за месяц.
Софи остановилась.
Именно тогда ей впервые пришла в голову простая мысль.
А что, если не мешать?
Если господин Келлер и господин Эфенди действительно готовят побег профессора...
Если они действительно попытаются вырвать Фадеева из рук Рочестера...
То зачем становиться у них на пути?
Она задумалась.
Нет.
Гораздо разумнее позволить им выполнить самую грязную и опасную часть работы.
А потом воспользоваться результатом.
Софи невольно улыбнулась.
Да.
Так значительно лучше.
Пусть отвлекают охрану.
Пусть рискуют.
Пусть придумывают планы.
Пусть даже спасут Фадеева.
Главное, чтобы после этого она первой добралась до лаборатории.
Или до того, что в ней хранится.
Она снова посмотрела в окно.
Интересно, понимают ли они сами, что уже привлекли ее внимание?
Скорее всего нет.
Мужчины редко замечают подобные вещи.
Особенно когда считают себя самыми умными людьми в комнате.
Софи тихо рассмеялась.
Затем погасила свечу.
Завтрашний день обещал быть очень интересным.
А пока следовало набраться терпения.
В конце концов, иногда лучший способ выиграть партию — позволить другим игрокам сделать первый ход.
XXVII.
Утро нового дня выдалось ясным и прохладным.
Солнце только поднималось над крымскими холмами, окрашивая золотом виноградники и сады. Со стороны моря тянуло свежим ветром, пахло солью, травами и цветущим миндалем.
На просторной веранде усадьбы был накрыт завтрак.
За большим столом собрались майор Рочестер, капитан Уайт, профессор Фадеев, доктор Келлер, профессор Эфенди и госпожа Софи Бертло.
Слуги разносили кофе, горячие лепешки, овечью брынзу, мед, оливки, вареные яйца и тонко нарезанную копченую баранину.
В этот момент со двора послышался стук копыт.
Все невольно повернули головы.
Через ворота усадьбы выезжал отряд из двенадцати человек.
Они были одеты не в британскую форму, а в простые татарские халаты. На первый взгляд — обычные крестьяне или торговцы.
Но каждый был вооружен.
За седлами висели ружья, сумки с провизией и свернутые одеяла.
Рочестер спокойно отпил кофе.
— Не беспокойтесь, господа. Обычная разведка. Не забывайте, идет война.
— Конечно, — кивнул Эфенди.
Фадеев промолчал.
Он вообще почти не участвовал в разговоре. Неторопливо ел завтрак и наблюдал за происходящим из-под густых седых бровей.
Когда отряд скрылся за поворотом дороги, Эфенди вдруг посмотрел на Фадеева.
— Профессор, должен признаться, за последние несколько дней я внимательно наблюдал за господином Келлером.
Келлер поднял голову.
— Надеюсь, ничего предосудительного не обнаружили?
— Напротив. Обнаружил весьма заметные успехи.
— В чем именно?
— В химии.
Рочестер заинтересованно посмотрел на них.
Эфенди продолжил:
— Особенно в вопросах взаимодействия минералов, почв и различных химических соединений. У господина Келлера несомненный талант.
— Вот как? — усмехнулся Рочестер. — А мне казалось, что господин Келлер больше любит револьверы, чем колбы.
— Одно другому не мешает.
— Продолжайте.
Эфенди слегка поклонился.
— Поэтому я хотел обратиться к вам с просьбой, господин майор.
— Слушаю.
— Господин Келлер выразил желание продолжить обучение под моим руководством.
Уайт едва не поперхнулся кофе.
— Это серьезно?
— Вполне.
— И что же получает взамен учитель?
Эфенди невозмутимо намазал мед на лепешку.
— Господин Келлер любезно согласился обучить меня стрельбе из любого вида оружия, а также некоторым тонкостям диверсионного дела.
Уайт рассмеялся.
Рочестер поставил чашку на стол.
— Любопытно.
Он посмотрел сначала на одного, потом на другого.
— Химия в обмен на искусство диверсий и меткой стрельбы.
— Практичный обмен, — заметил Эфенди.
— Довольно циничный обмен.
— Не циничный, господин майор.
— Нет?
— Практичный. Знания без возможности их защитить сегодня стоят недорого. Особенно в Крыму.
Рочестер усмехнулся.
— С этим трудно спорить.
Софи спокойно слушала разговор.
На ее лице сохранялась легкая вежливая улыбка.
Однако внутри все выглядело иначе.
Эфенди и Келлер снова действовали сообща.
Слишком слаженно.
Слишком уверенно.
И главное — они будто сознательно демонстрировали это окружающим.
Что-то происходило.
Что-то важное.
Но пока она не понимала что именно.
На мгновение Софи даже почувствовала себя наблюдателем чужой игры.
Ощущение было неприятным.
Очень неприятным.
Тем временем Келлер повернулся к ней.
— Госпожа Бертло, а не желаете ли вы присоединиться к нашим занятиям?
Софи подняла бровь.
— Простите?
— Думаю, ваши знания могли бы прекрасно дополнить наши.
— Какие именно знания?
— Например, ваша теория чистой души.
На этот раз улыбка Софи стала чуть менее уверенной.
— Простите, господин Келлер... откуда вы знаете про теорию чистой души?
Келлер молча полез во внутренний карман сюртука.
Через секунду на стол легла небольшая книга в зеленом переплете.
Софи замерла.
На обложке золотыми буквами было выведено:
«Теория чистой души».
Софи Бертло.
Париж. 1853 год.
Капитан Уайт присвистнул.
— Так это ваша книга?
— Боюсь, что да.
— Вот это неожиданность.
Келлер усмехнулся.
— Очень интересный труд.
— Вы читали его?
— Полностью.
— И что думаете?
— Думаю, что получать информацию без насилия значительно сложнее, чем при помощи угроз.
— Но эффективнее.
— Иногда.
Софи внимательно посмотрела на него.
— И вы готовы этому учиться?
— Разумеется.
— А чему тогда будете учить меня вы?
— Тому, чего нет в вашей книге.
— Например?
— Как оставаться живой после получения нужной информации.
Уайт рассмеялся.
Даже Рочестер улыбнулся.
Софи покачала головой.
— Господин Келлер, вы ужасный человек.
— Меня уже предупреждали.
— В таком случае я готова поделиться некоторыми своими знаниями.
— А мы своими.
— Договорились.
Эфенди довольно кивнул.
— Вот и прекрасно. Настоящая международная академия получается.
— Осталось только найти студентов, — заметил Уайт.
— И помещение побольше, — добавил Келлер.
— И бюджет, — поддержала Софи.
Впервые за несколько дней за столом раздался общий смех.
Даже Фадеев слегка улыбнулся.
Эфенди тут же воспользовался моментом.
— Кстати, господа, недавно я узнал еще одну любопытную вещь.
— Какую? — спросил Уайт.
— Госпожа Бертло является чемпионкой Франции по шахматам.
— Неужели?
Софи вздохнула.
— Кто вам рассказал?
— Ученые умеют добывать информацию.
— Иногда это начинает пугать.
Уайт оживился.
— В таком случае я требую партии.
— Боюсь, вы будете разочарованы.
— Почему?
— Потому что я давно не играла.
— Тем лучше.
— Для кого?
— Для меня.
Все рассмеялись.
Но тут заговорил Рочестер:
— Нет, капитан. Если уж играть, то с достойным соперником.
Он посмотрел на Софи.
— Госпожа Бертло, надеюсь однажды увидеть ваш поединок с нашим чемпионом.
Софи перевела взгляд на сидевшего напротив Фадеева.
— Вот как?
Фадеев неторопливо поставил чашку.
— Боюсь, майор сильно преувеличивает мои способности.
— Ничуть, — возразил Рочестер.
— И кто же этот чемпион?
— Вы, профессор.
На мгновение за столом стало тихо.
Фадеев и Софи посмотрели друг на друга.
Оба улыбнулись.
И каждый подумал о чем-то своем.
Чемпионских поединков будет еще немало, — заметил Эфенди.
Он откинулся на спинку стула и посмотрел на Софи.
— Для начала партия с чемпионом по шахматам господином Фадеевым.
Затем кивнул в сторону Келлера.
— Потом состязание с чемпионом по стрельбе господином Келлером.
Келлер возмущенно поднял брови.
— Кто вам сказал, что я чемпион?
— Ваши мишени.
За столом раздался смех.
— А если госпоже Бертло этого покажется мало, — продолжил Эфенди, — всегда можно вызвать на поединок чемпиона по фехтованию майора Рочестера.
— Вот тут я протестую, — усмехнулся Рочестер. — Последний раз я держал рапиру лет пять назад.
— Настоящие мастера бывшими не бывают, — заметила Софи.
— Благодарю за доверие.
— И наконец, — невозмутимо закончил Эфенди, — если госпожа Бертло пожелает совсем серьезных испытаний, ей следует сыграть в покер с капитаном Уайтом.
Уайт чуть не подавился кофе.
— Это уже клевета.
— Правда?
— Разумеется.
— Тогда откуда у вас такая репутация?
— Завистники.
Теперь рассмеялись уже все.
Даже Фадеев позволил себе едва заметную улыбку.
Несколько минут спустя завтрак закончился.
Компания начала расходиться по своим делам.
Рочестер отправился к себе.
Уайт своими делами.
Софи исчезла в библиотеке.
Фадеев вернулся в свою комнату.
А Дмитрий Иванович вместе с Эфенди направился в лабораторию.
Для посторонних все выглядело совершенно обыденно.
Учитель продолжал обучение ученика.
Очередной день научной работы.
Ничего более.
Однако стоило двери лаборатории закрыться, как веселое настроение исчезло.
Эфенди достал из тайника небольшой сверток и осторожно положил его на стол.
Внутри лежал тот самый странный камень.
Несколько часов они работали молча.
Изучали структуру минерала.
Сверяли записи.
Проводили расчеты.
Снова возвращались к картам.
Наконец Дмитрий Иванович медленно выпрямился.
— Кажется, понял.
— Я тоже, — ответил Эфенди.
На стол легла старая геологическая карта западного Крыма.
Эфенди отметил карандашом единственную точку.
Некоторое время оба молча смотрели на нее.
Ошибка была практически исключена.
Минерал оказался настолько редким, что встречался лишь в одном известном районе.
А значит, и лаборатория могла находиться только там.
— Теперь мы знаем, где искать, — тихо произнес Дмитрий Иванович.
— Да.
— И что самое неприятное, Рочестер ищет совсем в другом месте.
Эфенди задумчиво потер подбородок.
— Пока это играет нам на руку.
— Пока.
— Главное, чтобы никто не узнал того, что сейчас известно нам.
Дмитрий Иванович кивнул.
После чего осторожно свернул карту.
Тайна осталась между ними двумя.
По крайней мере, они очень хотели в это верить.
Дмитрий Иванович отвел Эфенди к стоявшему в углу заставленному лабораторной утварью столу.
— Я должен тебе кое-что показать.
Дмитрий Иванович подошел к двери, запер ее на засов и сразу направился к лабораторному столу.
Браухич внимательно посмотрел на него.
— Слушаю.
— Если все пойдет плохо, нам понадобится нечто более серьезное, чем револьверы и кинжалы.
Он начал доставать со стеллажей пустые бутылки, металлические коробки и другие материалы, которые удалось собрать в лаборатории.
Браухич некоторое время наблюдал молча.
Потом спросил:
— Что задумал?
— На крайний случай нам понадобятся аргументы, которые трудно проигнорировать.
— Понимаю.
Работали они быстро и почти без слов.
Менделеев явно уже сталкивался с подобными вещами раньше.
Несколько раз Браухич задавал короткие вопросы, Дмитрий Иванович отвечал так же коротко.
— Кто научил?
— Фадеев.
— Наш Фадеев?
— Наш Фадеев.
Штабс-капитан покачал головой.
— Никогда бы не подумал.
— Я тоже.
В комнате время от времени раздавались приглушенные удары и звон стекла.
Несколько раз оба невольно прислушивались, не привлекли ли они чьего-нибудь внимания.
Но в коридоре было тихо.
Спустя некоторое время работа была закончена.
На столе лежало несколько самодельных зарядов, изготовленных на случай, если события примут совсем нежелательный оборот.
Браухич внимательно осмотрел их и одобрительно кивнул.
— Хорошая работа.
— Надеюсь, они нам не понадобятся.
— Обычно такие надежды не сбываются.
Он достал холщовую сумку и начал аккуратно укладывать содержимое.
Потом остановился.
— Возьмем только часть.
— Почему?
— Потому что мы собираемся спасать человека, а не штурмовать крепость.
Менделеев усмехнулся.
— Разумно.
Браухич убрал большую часть приготовленного обратно в тайник.
С собой оставили лишь несколько наиболее компактных вещей.
Затем штабс-капитан затянул ремень сумки и внимательно посмотрел на товарища.
— О чем задумался?
Дмитрий Иванович вытер руки тряпкой.
Некоторое время он молчал.
— Знаешь, я никогда не думал, что буду стоять в английской лаборатории и готовиться воевать против англичан.
— А я никогда не думал, что русский профессор станет моим лучшим сообщником.
— Мир странное место.
— Особенно во время войны.
Они переглянулись.
Шутка получилась невеселой.
Потому что оба понимали: если дело дойдет до применения этих запасов, значит их план уже начал рушиться.
Браухич первым нарушил молчание.
— Если нас попытаются арестовать, эти игрушки дадут нам несколько секунд.
— Иногда нескольких секунд достаточно.
— Иногда они решают все.
Менделеев кивнул.
Он еще раз осмотрел лабораторию.
Здесь они провели несколько дней, притворяясь союзниками Рочестера, изучая карты, минералы и почвы.
Теперь же каждая минута приближала их к моменту, когда маски придется сбросить.
— Ну что?
— Пошли.
Браухич закинул сумку на плечо.
Менделеев открыл дверь.
И оба вышли в коридор, стараясь выглядеть обычными учеными, которые только что закончили очередной опыт.
До начала настоящей игры оставалось совсем немного времени.
В это же время на первом этаже усадьбы Софи Бертло сидела в гостиной у окна с книгой в руках.
Солнечный свет падал на страницы, однако уже несколько минут она не переворачивала их.
Ее внимание было сосредоточено совсем на другом.
Из подвала доносились странные звуки.
Сначала несколько глухих ритмичных ударов.
Потом металлический звон.
Затем наступала тишина.
Через некоторое время все повторялось снова.
Софи медленно закрыла книгу.
Ее слух редко подводил ее.
Она некоторое время сидела неподвижно, прислушиваясь.
Потом поднялась с кресла.
Тихо.
Без единого лишнего движения.
Она пересекла гостиную и подошла к двери, ведущей в лабораторию.
Осторожно взялась за ручку.
Дверь оказалась заперта.
Софи слегка улыбнулась.
Из-за двери доносились приглушенные голоса.
Что именно говорили мужчины, разобрать было невозможно.
Но сам факт разговора был интересен.
Очень интересен.
Несколько секунд она стояла неподвижно.
Потом едва слышно произнесла по-французски:
— Любопытно.
Еще один приглушенный удар.
Затем короткий звон стекла.
Софи задумчиво наклонила голову.
— Значит, мои дорогие господа чем-то заняты.
Она уже собиралась выйти во двор.
Рочестеру наверняка было бы интересно узнать, что его гости внезапно решили запереться в лаборатории и никого не пускать внутрь.
Но, сделав несколько шагов, Софи остановилась.
Нет.
Не сейчас.
Слишком рано.
Она еще раз мысленно перебрала ситуацию.
Если сообщить Рочестеру, он начнет задавать вопросы.
Если Рочестер начнет задавать вопросы, Келлер и Эфенди станут осторожнее.
А осторожные люди совершают меньше ошибок.
Это ее не устраивало.
На губах Софи появилась едва заметная улыбка.
— Нет, господа.
Она тихо вернулась в гостиную.
— Пока что это будет нашей маленькой тайной.
Софи снова села в кресло.
Но книгу открывать не стала.
Вместо этого она достала из потайного кармашка платья небольшой двуствольный пистолет.
Проверила оружие привычным движением.
Убедилась, что все в порядке.
И так же спокойно спрятала его обратно.
После чего посмотрела в окно.
Теперь она была почти уверена в одном.
Мирный этап этой истории подходил к концу.
Что бы ни происходило в лаборатории, Келлер и Эфенди начали готовиться к чему-то серьезному.
А значит, скоро придется делать выбор.
И, возможно, раньше, чем хотелось бы самому майору Рочестеру.
Эта мысль почему-то подняла ей настроение.
Софи вновь открыла книгу.
На этот раз улыбка на ее лице была совершенно искренней.
XXVIII.
Солнце палило немилосердно.
Воздух над двором дрожал от жары. Цикады в саду стрекотали так громко, что их треск казался почти непрерывным. Пыльная дорога за воротами усадьбы плавилась в мареве.
Дмитрий Иванович и Браухич сидели в небольшой комнате на первом этаже.
Ставни были прикрыты, и в полумраке лениво кружились пылинки.
Они негромко обсуждали дальнейшие действия.
— Если Рочестер действительно отправил людей в оба района, времени у нас стало немного больше, — тихо сказал Дмитрий Иванович.
— Немного, — согласился Браухич. — Но не настолько, чтобы расслабляться.
В этот момент со двора донесся стремительно приближающийся стук копыт.
Оба одновременно повернули головы к окну.
Во двор буквально влетел всадник.
Конь был покрыт белой пеной и тяжело дышал.
Не дожидаясь помощи конюха, молодой британский офицер спрыгнул на землю, едва удержался на ногах и почти бегом бросился к дому.
— Слишком спешит, — тихо заметил Браухич.
Он проводил взглядом лейтенанта.
— Такие новости редко бывают хорошими.
Дмитрий Иванович ничего не ответил.
Он лишь прислушался.
Через несколько минут в коридоре раздались быстрые шаги.
Дверь открылась.
На пороге появился капитан Уайт.
Его лицо было непривычно жестким.
Правая рука лежала на рукояти револьвера.
— Господа.
— Капитан? — спокойно отозвался Дмитрий Иванович.
— Майор Рочестер просит вас оставаться здесь.
— По какой причине?
— В целях вашей безопасности.
Браухич слегка приподнял бровь.
— Нашей безопасности?
— Именно так.
— И долго?
— Скоро все узнаете.
Уайт развернулся и вышел.
Дверь закрылась.
Через секунду снаружи отчетливо щелкнул замок.
Некоторое время оба молчали.
Потом Дмитрий Иванович произнес:
— Это уже не предосторожность.
— Согласен.
— Что-то произошло.
— И произошло недавно.
Браухич подошел к окну.
Во дворе появились двое вооруженных солдат.
Они старались выглядеть непринужденно, но явно следили за домом.
— Очень интересно, — пробормотал штабс-капитан.
В это же самое время в кабинете майора Рочестера шел тяжелый разговор.
Перед майором стоял молодой лейтенант Форбс.
Его лицо почернело от дорожной пыли.
Мундир был покрыт потом.
Видно было, что последние часы он провел в седле.
Рочестер знал Форбса давно.
Не первый год.
Лейтенант был честным и надежным офицером.
Именно поэтому услышанное нравилось майору все меньше.
— Повторите еще раз, лейтенант.
Форбс устало выдохнул.
— Вчера вечером в штаб генерала Кодринктона прибыл настоящий доктор Келлер.
В кабинете воцарилась тишина.
Рочестер медленно поставил стакан на стол.
— Настоящий?
— Да, сэр.
— Продолжайте.
— Он устроил грандиозный скандал.
— Это я уже понял.
— Доктор Келлер заявил, что человек, находящийся сейчас в вашей усадьбе под его именем, является самозванцем.
Рочестер ничего не сказал.
Только слегка сжал челюсти.
— Что еще?
— Он также сообщил генералу Кодринктону, что вы скрываете от командования важные сведения.
— Какие именно?
— Что русский ученый Фадеев находится в вашем распоряжении.
— Любопытно.
— Кроме того, сэр...
Форбс замялся.
— Говорите.
— Он заявил, что вы ведете собственную игру через французов и турок.
На этот раз Рочестер усмехнулся.
Но улыбка получилась неприятной.
— Очень смелое заявление.
— Кодринктон воспринял его достаточно серьезно.
— Настолько серьезно?
— Да, сэр.
Форбс достал сложенный лист бумаги.
— Приказ подписан лично генералом.
Рочестер быстро пробежал текст глазами.
Лицо его осталось спокойным.
Только глаза стали холоднее.
— Отряд капитана Хокинса?
— Уже выдвинулся.
— Сколько людей?
— Около сорока.
Рочестер молча положил приказ на стол.
— Задача?
— Ваш арест до выяснения обстоятельств.
— Дальше.
— Всех лиц, находящихся в доме, задержать.
— Всех?
— Всех, сэр.
— Фадеев?
— Немедленно отправить под усиленной охраной в Балаклаву.
— А затем?
— В Великобританию.
Рочестер кивнул.
— Самозванцы?
Форбс посмотрел ему прямо в глаза.
— При сопротивлении разрешено применение оружия на поражение.
В кабинете стало очень тихо.
За окном продолжали стрекотать цикады.
Где-то в саду кричала птица.
Майор поднялся и подошел к окну.
Во дворе все выглядело спокойно.
Слуги занимались своими делами.
Часовые стояли на постах.
Никто еще не знал, что через несколько часов привычный порядок может рухнуть.
Рочестер долго смотрел на раскаленный двор.
Потом спросил:
— Когда Хокинс может быть здесь?
— Если не будет задержек, к вечеру.
— Понятно.
Форбс ждал приказов.
Но Рочестер молчал.
В голове майора быстро складывалась новая картина.
Если настоящий Келлер появился в штабе Кодринктона, значит человек в его доме действительно лгал.
Если лгал Келлер, то мог лгать и Эфенди.
Если лгали они оба, то под вопросом оказывалось вообще все.
И лаборатория.
И карта.
И поисковые районы.
И даже причина, по которой они появились в Крыму.
Однако одна мысль тревожила его сильнее остальных.
Если эти люди действительно самозванцы, то зачем им понадобился Фадеев?
Рочестер медленно повернулся к Форбсу.
— Никому ни слова.
— Сэр?
— Никому.
— Даже капитану Уайту?
Майор несколько секунд смотрел на лейтенанта.
— Особенно капитану Уайту.
Форбс удивился, но вопросов задавать не стал.
— Есть, сэр.
— Выполняйте.
Когда дверь закрылась, Рочестер остался один.
Он подошел к столу и налил себе немного виски.
Выпил.
Затем посмотрел на карту Крыма.
Партия неожиданно стала значительно сложнее.
И теперь ему предстояло выяснить, кто именно находится под его крышей.
Прежде чем капитан Хокинс успеет добраться до усадьбы.
— Значит, меня решили списать.
Рочестер произнес это совершенно спокойно.
Даже слишком спокойно.
Он еще раз посмотрел на приказ Кодринктона, затем аккуратно сложил бумагу и убрал ее в ящик стола.
После этого резко поднял голову.
— Уайт!
Дверь открылась почти мгновенно.
Капитан Уайт вошел в кабинет и замер по стойке смирно.
— Сэр?
— Слушайте внимательно.
Уайт сразу понял по голосу начальника, что произошло нечто серьезное.
— Арестовать Келлера и Эфенди.
Капитан моргнул.
— Простите, сэр?
— Немедленно.
— На каком основании?
— Основания вас не касаются.
— Есть, сэр.
— Поместить обоих в подвал. Под надежную охрану. Руки связать.
— Понял.
— Если окажут сопротивление — стрелять без предупреждения.
Уайт уже не скрывал удивления.
— Даже так?
— Именно так.
Рочестер помолчал.
— Мадам Бертло пока под домашний арест.
— Она тоже подозревается?
— Я никому здесь больше не доверяю.
Капитан медленно кивнул.
— Профессор Фадеев?
— Подготовить к срочной эвакуации.
— Куда?
— Пока не ваше дело.
Уайт вытянулся.
— Есть, сэр.
— Действуйте быстро. И без лишнего шума.
— Будет исполнено.
Капитан развернулся и покинул кабинет.
Дверь закрылась.
Некоторое время Рочестер стоял неподвижно.
Потом подошел к шкафчику с напитками.
Достал бутылку местного крымского вина.
Наполнил два бокала.
Один протянул Форбсу.
— Выпейте, лейтенант.
Форбс взял бокал.
— Благодарю, сэр.
— Хорошее вино. Местное.
Лейтенант осушил бокал одним глотком.
Рочестер усмехнулся.
— Вы пьете его так, словно это вода.
— Простите, сэр.
— Не извиняйтесь.
Некоторое время оба молчали.
За окном стрекотали цикады.
Где-то во дворе кричали конюхи.
Жизнь продолжалась, словно ничего не произошло.
Хотя на самом деле все уже изменилось.
Рочестер поставил свой бокал на стол.
— Скажите мне честно, Форбс.
— Да, сэр?
— Если сегодня вечером капитан Хокинс предъявит приказ на мой арест... чью сторону займете вы?
Форбс даже не задумался.
Одним движением он откинул полу мундира.
За поясом виднелась рукоять пистолета.
— Вашу, сэр.
Рочестер внимательно посмотрел на него.
— Вы понимаете, что это может закончиться военным трибуналом?
— Понимаю.
— И все равно?
— Я служил под вашим командованием шесть лет.
Форбс выдержал его взгляд.
— Этого достаточно.
На лице Рочестера впервые за весь разговор появилась настоящая улыбка.
Небольшая, усталая, но искренняя.
— Спасибо, лейтенант.
— Всегда к вашим услугам, сэр.
Рочестер подошел к окну.
Во дворе по-прежнему царило спокойствие.
Но он слишком хорошо знал жизнь, чтобы верить этому спокойствию.
Где-то в доме сейчас сидели двое людей, которых он собирался арестовать.
Где-то находилась Софи Бертло, о которой он знал меньше, чем хотелось бы.
Наверху ожидал своей судьбы Фадеев.
А по дороге к усадьбе уже двигался отряд капитана Хокинса.
Партия входила в решающую стадию.
И впервые за долгое время Рочестер не был уверен, что сумеет удержать инициативу.
Капитан Уайт запер Менделеева и Браухича, но через несколько минут вернулся. Дверь в их комнату резко отворилась. На пороге стоял сам капитан в сопровождении двух гвардейцев.
- Господа по приказу майора Рочестера вы оба арестованы. Прошу сдать ваше оружие и не оказывать сопротивление.
Дмитрий Иванович медленно подошел.
-Могу я узнать в чем нас обвиняют?
В коридоре послушались еще шаги. Браухич поднялся, его взгляд встретился со взглядом Менделеева. В этой короткой секунде они поняли друг друга без слов. Сдаваться нельзя. Если сейчас их свяжут и бросят в подвал- Фадеева увезут в считанные часы, и тогда все.
Браухич тихо произнес, -другого выхода нет.
В следующее мгновение комната взорвалась движением.
Браухич как пантера бросился вперед. Его кинжал, спрятанный под мундиром, сверкнул в полумраке. Первый солдат даже не успел понять, что произошло-тяжелая рукоять ударила его в висок, и он беззвучно осел на пол.
Мендлеев схватил тяжелый бронзовый подсвечник со стола и с размаху обрушил на голову второго солдата. Раздался глухой, неприятный хруст.
Уайт мгновенно выхватил револьвер. Брухич увидев ствол резко упал под стол, а тяжелый предмет, брошенный Менделеевым в голову капитана, сбил последнего с ног. Капитан не успел подняться как глухие удары кулаками окончательно пригвоздили его к полу. Когда в комнату ворвались еще двое с ружьями, револьвер в руках Мендлеева и ружье в руках Браухича уложили обоих. Весь дом в считанные минуты превратился в поле боя, на втором этаже ггрохотал настоящий ад, выстрелы, звон стали и глухие удары. Браухич несмотря на задетое пулей плечо двигался с бешенной скоростью на лестнице он уложил еще двух солдат.
- Ложись Браухич крикнул Менделеев и метнул с лестницы самодельную гранату. Через несколько секунд раздался страшный грохот, все заволокло дымом и гарью.
Браухич прижатый к стене. Кричал, - не давай им перезарядиться, а сам стрелял из окна к бежавшим к крыльцу, мастерски как в тире укладывая одного за другим.
Рочестер с револьвером из-за колонны кричал, -этих взять живьем, я их сам лично убью, когда прилетела самодельная граната раздался страшный взрыв, все стихло.
В это время в комнату мадам Бертло, которая находилась в другом крыле дома с шумом ворвались двое рослых гвардейцев. Один держал в руке револьвер второй веревку.
- Леди вы должны пройти с нами здесь небезопасно. Следуйте с нами в подвал, и без глупостей. Софи стояла и молча слушала как дом поднимался на дыбы от стрельбы и взрывов, и ни один мускул не дрогнул на ее лице. Будто она находилась не в зоне боевых действий, а возле сцены, где играли симфонию.
- Ах мальчики. Как грубо. Позвольте я только заберу свою косметику.
В следующую секунду она сделала едва заметное движение. Изящная рука скользнула под подушку кресла и выхватила маленький двуствольный дамский пистолет. Первый выстрел был почти в упор. Гвардеец с револьвером схватился за грудь и рухнул лицом вниз. Второй солдат успел только открыть рот для крика- Софи уже метнулась к нему как кошка, и вонзила тонкий стилет, который прятала в рукаве точно под ребро.
Оба англичанина остались лежать на ковре ее комнаты.
Софи спокойно перешагнула через тела, подошла к небольшому саквояжу, достала из-под него еще один заряженный пистолет и маленький флакончик с бесцветной жидкостью. Она быстро спрятала флакон в корсет, проверила прическу в зеркале и тихо произнесла по французcки: Софи.
Тем временем Дмитрий Иванович, огромный и тяжелый, двигался неожиданно быстро для своего телосложения. Он схватил тяжелый дубовый стул и с ревом обрушил на двух солдат сразу. Один из них отлетел к стене с проломленной грудью. Второй пытался выстрелить в упор-Менделеев успел отбить ствол рукой, пуля прошла мимо, обдав лицо пороховой гарью. Следующим ударом он сломал солдату челюсть и швырнул его на товарищей, создав завал.
Они медленно, шаг за шагом, пробивались к лестнице на второй этаж.
На лестнице была настоящая мясорубка. Сверху спускались еще четверо гвардейцев с заряженными ружьями. Раздался залп. Пули просвистели совсем близко-одна пробила мундир на боку, вторая оцарапала ухо Браухичу.
Менделлев схватил убитого солдата за ворот и используя как щит, пошел вверх по лестнице. Браухич прикрывал его сзади, стреляя из отобранного револьвера. Каждый его выстрел находил цель-он стрелял хладнокровно и точно, как человек прошедший не одну войну.
Когда тело-щит стало слишком тяжелым Менделеев с ревом отшвырнул его вниз, на набегающих англичан, и сам бросился в рукопашную. Его огромные кулаки работали как кувалды. Один удар-и солдат отлетел, ломая перила. Второй получил локтем в лицо и покатился по ступеням. Браухич уже весь в крови крикнул, -держись правее! Они пытаются обойти! В этот момент, сверху раздались два тихих изящных выстрела. Два гвардейца бежавшие на помощь рухнули на лестницу. На верхней площадке стояла Софи с дымящимся пистолетом в руке. Ее платье было без единого пятнышка.
- Господа вы слишком медлительные, я уже заскучала. Она взяла с пола ружье и скрылась в коридоре, в глубине раздались выстрелы. Менделеев бросился в коридор, но здесь наткнулся на двух мертвых солдат и возле них с простреленным боком лежала без сознания Софи. Он медленно опустился на колени, она была мертва.
-Жаль, буркнул он и ворвался в комнату, где держали ученого. Фадеев стоял у окна, бледный, но совершенно спокойный. В руке он держал тяжелый бронзовый канделябр-единственное, что смог найти в качестве оружия.
Фадеев молча посмотрел и сказал, -спасибо.
Господин генерал сейчас не время для разговоров. Держитесь за нашими спинами.
Снаружи уже слышался тяжелый топот нескольких пар сапог. Остатки гвардейцев пошли на штурм. В дверь они не стреляли, видимо боялись нанести вред Фадееву. Однако выбивали ее усердно. Дерево затрещало. Браухич и Менделеев встали по обе стороны от дверного проема.
Как только дверь поддалась, и первый солдат сунулся внутрь -Браухич мгновенно заколол его кинжалом. Менделеев выхватил у него ружье и открыл огонь в коридор, целясь по ногам-чтобы создать завал из тел.
Последний выстрел прогремел в коридоре второго этажа. Майор Рочестер лежал у стены сраженный осколками самодельной гранаты, глаза его смотрели с ненавистью, но жизнь уже уходила. По всему дому -тишина, прерываемая только стонами раненных и тяжелым дыханием трех уцелевших. Браухич весь в крови с перевязанным наспех плечом спустился вниз первым. Менделеев держал Фадеева. Александр Александрович был слегка ранен, но держался на ногах.
- Все, сказал хрипло Браухич,-никого не осталось. Рочестер умер, Уайт не знаю.
- Софи погибла в бою, добавил Менделеев.
Они вышил во двор. Солнце слепило глаза. Браухич подошел к большой телеге, на которой стояла митральеза. Он отправился на конюшню и привел двух лошадей. Лошади, испуганные выстрелами, нервно переступали и храпели.
- Дмитрий Иванович, помогай!
Вдвоем они запрягли двух крепких лошадей. Между ящиками с патронами и запчастями к митральезе плашмя уложили Фадеева, прикрыв его брезентом и мешками.
Фадеев попытался подняться, -не стоит меня прятать господа.
- Лежите Александр Александрович, сейчас не до геройства.
Браухич затянул последний ремень и залез в телегу. Дмитрий Иванович-гони!
Менделеев яростно хлестнул лошадей. Повозка рванула с места, колеса загрохотали по каменному двору. Лошади понесли. Телега, тяжело груженная митральезой с ящиками, подъехала к воротам. Дмитрий Иванович спрыгнул и пошел открывать ворота.
Софи слегка пошатнулась, выходя на балкон.
Каждое движение отдавалось болью.
Светлое платье было испачкано кровью. Часть крови принадлежала другим. Часть — ей самой.
На левом рукаве темнело расползающееся пятно.
Она тяжело оперлась рукой о перила.
Внизу усадьба медленно затихала после недавнего боя.
Где-то еще слышались отдельные крики.
Кто-то стонал.
Во дворе лежали опрокинутые столы, разбросанное оружие и обломки мебели, выброшенные через окна во время схватки.
В воздухе стоял запах дыма и пороха.
Софи медленно перевела дыхание.
Затем подняла длинный штуцер.
Дорогое трофейное оружие.
Точное.
Надежное.
Она привычным движением приложила приклад к плечу и посмотрела через прицел.
Дорога за усадьбой хорошо просматривалась с балкона.
Повозка была уже далеко.
Но еще недостаточно далеко.
Софи видела ее совершенно отчетливо.
Лошадей.
Поднимающуюся за колесами пыль.
Фигуры людей.
Широкую спину Браухича.
Сутулую фигуру Дмитрия Ивановича.
И край брезента, под которым лежал Фадеев.
Она даже различала отдельные движения.
Они уходили.
Уходили вместе.
Все трое.
Палец Софи лег на спусковой крючок.
Она замерла.
Ветер шевелил ее волосы.
Где-то далеко кричала птица.
Повозка продолжала удаляться.
Одна секунда.
Вторая.
Третья.
Софи продолжала смотреть через прицел.
Спокойно.
Неподвижно.
Словно пыталась увидеть не людей на дороге, а что-то значительно более важное.
Потом уголки ее губ дрогнули.
На лице появилась странная улыбка.
Не насмешливая.
Не холодная.
Почти нежная.
Она медленно отвела палец от спускового крючка.
И так же медленно опустила оружие.
— Pas encore...
Ее голос был едва слышен.
— Encore pas le moment.
Еще не время.
Повозка продолжала двигаться по дороге.
Все дальше.
Все меньше.
Пока наконец не скрылась за поворотом среди клубов пыли.
Софи еще некоторое время стояла неподвижно.
Штуцер безвольно висел в ее руке.
Она смотрела на пустую дорогу.
Туда, где только что исчезли люди, которых она могла остановить.
Но не остановила.
Внизу кто-то окликнул ее.
Кажется, один из раненых британцев пришел в себя.
Софи даже не обернулась.
Ее мысли были уже далеко отсюда.
Там, впереди.
На дороге.
Рядом с повозкой.
Рядом с русским ученым.
И рядом с двумя людьми, которые оказались гораздо интереснее, чем она предполагала несколько дней назад.
Наконец она глубоко вздохнула.
Поморщилась от боли в боку.
И направилась обратно в дом.
Партия еще не закончилась.
Наоборот.
Теперь она только начиналась.
Затем она прислонилась спиной к стене и сползла на пол балкона, медленно закрылвая глаза. Кровь из раны на боку медленно просачивалсьь сквозь платье.
- Бегите медведи, мы еще встретимся.
Повозка с митральезой, Фадеевым и двумя его сопровождающими продолжала мчаться по крымской дороге, поднимая за собой огромное облако пыли. Впереди их ждала неизвестность, погоня и новая война-уже не только с англичанами. Между тем два бравых гвардейца Рочестера бежали в сторону конюшни, Софи уложила их выстрелами четко и хладнокровно.
Тишина после боя казалась оглушительной. Только воронье уже начало собираться над крышей, чуя запах свежей крови.
Она сидела на полу своей комнаты, прислонившись спиной к кровати. Лицо было бледным, на лбу выступили капли холодного пота. Рана в боку горела огнем-пуля прошла навылет, но задеда ребро. Ровь продолжала сочиться.
Глубоко вздохнула, стиснула зубы и открыла свой небольшой кожанный чемодан. Из двойного дна извлекла походную аптечку-настоящую французскую, с иглами, шелковыми нитками порошками и склянками.
- Ну же Софи, прошепала она, -ты же не какая нибудь придворная барышня.
Она разрезала платье на боку, промыла рану спиртом, зашивала себя быстро и умело, хотя каждый стежок отдавался острой болью. Присыпала антисептичеким порошком, наложила тугую повязку и плотно перетянула корсетом. Несколько минут просто сидела приходя в себя и дожидаясь пока утихнет головокружение.
Потом поднялась, ноги держали.
Она медленно вышла во двор, вокруг лежали тела британских гвардейцев. Лошади напуганные стрельбой, все еще нервно фыркали у коновязи. Она выбрала крепкую гнедую кобылу, которая оказалась самой спокойной. Оседлала ее одной рукой, второй придерживая рану.
К седлу крепко привязала длинный штуцер и сумку с патронами. Затем медленно, осторожно забралась в седло. Лицо на мгновение исказилось от боли, но она быстро взяла себя в руки. Она погладила лошадь по шее. -Тихо милая. Нам не нужно догонять. Нам нужно ждать.
орога оказалась долгой.
Софи не торопилась.
Кобыла шла ровным шагом.
Рана в боку болезненно отзывалась на каждое движение, но кровотечение остановилось.
Этого пока было достаточно.
К вечеру солнце начало опускаться к горизонту.
Крымские холмы окрасились в мягкие золотистые и розовые оттенки.
Воздух стал прохладнее.
Длинные тени поползли по склонам.
Когда впереди показалась нужная ложбина, Софи остановила лошадь.
С возвышенности открывался хороший обзор.
Внизу темнели известняковые выходы.
Между камней угадывались следы старых разработок.
Место выглядело пустынным.
Слишком пустынным.
Софи внимательно осмотрела окрестности.
После чего спешилась.
Лошадь осталась под деревьями.
Штуцер лежал рядом.
Она устроилась среди камней так, чтобы видеть подступы к ложбине и самой оставаться незаметной.
Постепенно наступала ночь.
Последние лучи солнца исчезли за горизонтом.
На небе одна за другой загорались звезды.
Где-то далеко перекликались ночные птицы.
Софи завернулась в попону.
Положила руку на оружие.
И закрыла глаза.
Не для отдыха.
Для ожидания.
Сон приходил короткими тревожными волнами.
Таким сном спят люди, которые давно привыкли просыпаться от малейшего шороха.
А где-то впереди, среди темных холмов, уже двигались люди, которых она терпеливо ждала.
К тому времени, когда окончательно стемнело, силы были на исходе.
Лошади тяжело дышали.
Телега жалобно скрипела на каждом ухабе.
Дмитрий Иванович сидел молча, прислонившись спиной к борту. Голова гудела от усталости. Последние часы слились в один бесконечный поток выстрелов, криков, бегства и пыльных дорог.
Браухич первым заметил подходящую лощину.
— Здесь.
Менделеев лишь кивнул.
Они осторожно свернули с дороги и загнали телегу между холмами, где ее почти невозможно было заметить издалека.
Лошадей распрягли и привязали неподалеку.
Животные сразу потянулись к редкой траве.
Только теперь, когда вокруг воцарилась тишина, оба по-настоящему почувствовали боль.
В телеге нашлись перевязочные материалы и лекарства, предусмотрительно оставленные англичанами для экспедиции.
При тусклом свете фонаря они занялись ранами.
Работали молча.
Без жалоб.
Без лишних слов.
Иногда Браухич морщился, затягивая повязку на плече.
Иногда Дмитрий Иванович невольно стискивал зубы, когда приходилось касаться ушибленных мест.
Но оба давно привыкли терпеть.
Наконец все было закончено.
Фонарь погасили.
Ночь сразу стала огромной и бездонной.
Над головой рассыпались тысячи звезд.
Где-то вдалеке перекликались ночные птицы.
Фадеев, укрытый одеялом в глубине телеги, уже спал.
Или делал вид, что спит.
Никто не стал уточнять.
Разговаривать не хотелось.
Все важное было сказано еще днем.
Ехать дальше в темноте было слишком рискованно.
Да и сил почти не осталось.
Браухич устроился прямо на земле, подложив под голову свернутый мундир.
Менделеев сел рядом с колесом телеги.
Несколько минут они просто смотрели в темноту.
Потом Дмитрий Иванович негромко произнес:
— Мы вытащили его.
Браухич долго молчал.
— Пока только вытащили.
Менделеев усмехнулся.
Сил на спор уже не было.
Через несколько минут оба уснули.
Не подозревая, что всего в нескольких верстах от них, среди ночных холмов, еще один человек терпеливо ждет рассвета и их появления.
XXIX.
Вечером того же дня когда отряд капитана Хокинса наконец-то ворваллся во двор, солнце уже почти село. Картина открывшаяся перед ними была ужасной.
По всему двору и дому лежали тела убитых гвардейцев. Кровь запеклась на камнях, дверь особняка была выбита, окна разбиты, внутри-настоящий разггром. Раненных собирали и перевызяывали прямо на земле, но их было немного. Стоны и проклятия висели в воздухе. Капитан Хокинс занимался раненными, а майор О, лири-крепкий рыжебородый ирландец с тяжелым взглядом-медленно шел по двору, сжимая в руке хлыст. Его лицо было багровым от ярости.
Он остановился возле тела майора Рочестера, которого вынесли на веранду. Несколько секунд он молча смотрел на него.
- Их надо сейчас же догнать, сказал стоявший рядом с револьвером авантюрист Келлер.
- О Лири медленно бросил на него тяжелый свинцовый взгляд, но ничего не сказал. Вместо этого он развернулся к своему помощнику Томасу Хокинсу.
- Смотри Томми! Смотри что они наделали, пятнадцать убитых только я насчитал. А Рочестер этот старый лис, лежит с дырами в груди. Он со всего размаха ударил по перилам веранды.
- Я их повешу! Всех повешу, как бешенных собак! На первой же осине, которую мы встретим по дороге. А эту французскую сучку, эту Бертло я не повешу. О нет! Он злобно рассмеялся и повернулся к капитану.
- Я продам ее голандцам, Томми. Как у них там этот район называется для шлюх? Ну этот знаменитый... В Амстердаме?
De Wallen, сэр…
- Вот именно! Туда ее и отправим. Пусть работает на спине до конца своих дней. Будет знать, как предавать британскую корону.
Было раннее утро когда тяжелая повозка загрохотала по сухой дороге, поднимая за собой длинный пыли. Лошади хрипели но Браухич подгонял их. Дмитрий Иванович и генерал Фадеев сидели рядом, крепко держа вожжи, их лица были покрыты пылью и запекшейся кровью.
Браухич постотрел налево и сказал,- кажется нас догоняют, они нашли нас. Мы не оторвемся, Дмитрий Иванович, телега слишком тяжелая.
Дмтирий Иванович оглянулся. На горизонте, в лучах восходящего солнца, поднималось густое облако пыли. Погоня была близко-слишком близко.
- Значит будем принимать бой, сказал Менделеев. Капитан гони на тот холм видишь? С деревьями на вершине. Оттуда вся низина как на ладони.
Браухич кивнул. Телега свернула с дороги и лошади потащили телегу по склону. Телега тяжело раскачивалась, колеса скользили по еще мокрой траве. Фадеев, лежавший с легким ранением между ящиками, тихо застонал от тряски, но молчал.
Когда они наконец достигли вершины, солнце уже поднималось над горизонтом. Холм был небольшой, но господствовал над широкой низиной. Несколько старых диких грушевых деревьев давали небольшое укрытие.
Браухич обернулся с козел. – быстро разворачиваем митральезу!
Они вдвоем скинули брезент. Грозная машина Фафшампа с двадцатью пятью стволами стояла на телеге прочно закрепленная. Менделеев схватил тяжелую латунную касету с патронами и вставил в механизм. Браухич помогал одной рукой-вторая висела на перевязи и ныла.
Менделеев повернулся к Фадееву,- ваше превосходительство оставайтесь за телегой. Чтобы не случилось- не поднимайтесь.
Фадеев кивнул, сжимаяв руке трофейный револьвер.
Наступила гнетущая тишина.
Прошло десять томительных минут. Внизу в низине, уже отчетливо был слышен приближающийся конский топот. Затем показалась голова колонны.
Майор О лири скакал впереди на гнедом жеребце, за ним тянулась длинная цепочка всадников-около тридцати сабель. Красные мундиры в лучах рассвета казались еще более кровавыми. Они ехали уверенно, думая что беглецы продолжают уходить по дороге.
- Они где-то здесь! Сказал О лири, - я чую запах этих собак!
Отряд втянулся в низину, расстягиваясь, скорость его сильно замедлилась.
Менделеев стоял за митральезой, положив руку на рукоять. Его лицо было каменным. В глазах-хлолодная ярость.
- Жди,- тихо сказал Браухич,- пусть подойдут поближе. Еще чуть чуть.
Когда головная часть отрядаоказалась почти под холмом, на расстоянии около двухсот шагов, Менделеев глубоко вздохнул,-Господи, прости нас, и начал крутить ручку.
Митральеза ожила. Сначала раздался громкий механический треск, а затем-непрерывный, ужасающий рев. Двадцать пять стволов выплюнули огонь и свинец сплошным потоком. Скорострельность была чудовищной-сотни пуль в минуту обрушились на британский отряд.
Люди и лощади внизу словно попали подгиганскую косилку. Крики ужаса, ржание, выстрелы в ответ-все смешалось в один сплошной кошмар. О лири пытался развернуть коня, выкрикивая команды,но его голос утонул в грохоте митральезы.
Менделеев продолжал крутить ручку, не останавливаяь. Его плечи дрожали от напряжения, лицо было залито потом. Браухич заряжал следующие кассеты одну за другой, несмотря на раненную руку.
Низина превратилась в дымящееся кладбище. Те, кто пытался бежать, попадали под новый шквал пуль. Те кто пытался подняться на холм-были скошены на склоне.
Через пять минут все было кончено.
Грохот стих. Только стонали раненные лошади и где-то вдали кричал уцелевший солдат.
Постепенно грохот митральезы стих.
Над низиной еще висел сизый дым. Пахло порохом, горячим металлом и взрытой копытами землей.
Дмитрий Иванович стоял возле остывающего механизма, тяжело дыша. Руки дрожали от напряжения и усталости. Он уже не чувствовал ни плеч, ни спины. Последние сутки превратились в один бесконечный кошмар из погони, стрельбы, крови и бессонницы.
Внизу царил хаос.
Оставшиеся в живых британцы пытались собрать раненых и увести лошадей. Кто-то отдавал команды. Кто-то кричал от боли. Но преследование закончилось.
Они победили.
По крайней мере, так казалось.
Браухич медленно поднялся с телеги.
Он выглядел старше лет на десять, чем сутки назад.
Перевязь поддерживала раненую руку. Мундир был разорван и перепачкан пылью. На виске запеклась кровь.
Он несколько секунд молча смотрел вниз.
Потом вдруг усмехнулся.
Усталой, почти счастливой улыбкой.
— Ну вот и все, Дмитрий Иванович.
Менделеев повернулся к нему.
— Не сглазь.
— Не сглажу.
Браухич сделал несколько шагов вперед и остановился у самого края холма.
Солнце уже поднялось над горизонтом.
Золотой свет ложился на траву.
Ветер шевелил ветви старых грушевых деревьев.
Казалось, сама природа не замечала того, что произошло здесь несколько минут назад.
Браухич смотрел вдаль.
Туда, где среди дыма и пыли медленно отходили остатки британского отряда.
В этот момент далеко внизу кто-то поднял штуцер.
Человек лежал возле убитой лошади.
Полускрытый дымом.
Полускрытый высокой травой.
Никто не обратил на него внимания.
Никто, кроме него самого.
Прогремел выстрел.
Один единственный.
Сухой.
Резкий.
Почти потерявшийся среди отголосков недавнего боя.
Браухич вздрогнул.
Будто кто-то неожиданно толкнул его в грудь.
Он удивленно посмотрел вниз.
Потом на Дмитрия Ивановича.
На лице появилось странное выражение.
Словно он хотел что-то сказать.
Но не успел.
Ноги подломились.
И он медленно опустился на землю.
Менделеев бросился к нему.
— Браухич!
Ответа не было.
Он упал рядом на колени.
Схватил друга за плечи.
Все было понятно сразу.
Слишком сразу.
Браухич уже ничего не видел.
Ничего не слышал.
Усталое лицо неожиданно стало спокойным.
Будто он просто уснул после долгой дороги.
Дмитрий Иванович медленно опустил голову.
Несколько секунд вокруг существовала только тишина.
Потом где-то далеко прогремел еще один выстрел.
Совсем с другой стороны.
Неожиданный.
Одинокий.
Менделеев резко поднял голову.
Внизу произошло какое-то движение.
Кто-то вскрикнул.
Несколько всадников обернулись.
Затем все снова стихло.
Когда дым немного рассеялся, человека со штуцером уже не было видно.
Как не было видно и того, кто сделал второй выстрел.
Низина постепенно пустела.
Остатки британского отряда отходили прочь.
Унося своих раненых.
Уводя лошадей.
Оставляя поле боя за собой.
Менделеев еще долго сидел рядом с Браухичем.
Не двигаясь.
Не говоря ни слова.
Фадеев осторожно выбрался из-за телеги.
Подошел.
Остановился рядом.
Снял фуражку.
И тоже промолчал.
Слова здесь были не нужны.
Через некоторое время Дмитрий Иванович поднялся.
Медленно подошел к телеге.
Достал сложенный брезент.
Вернулся обратно.
Очень осторожно расправил тяжелую ткань.
И накрыл тело друга.
Ветер слегка приподнял край брезента.
Солнце поднималось все выше.
Освещая холмы.
Освещая дорогу.
Освещая поле недавнего боя.
Где-то далеко на востоке показались новые всадники.
Сначала маленькие точки.
Потом силуэты.
Потом блеснули пики.
Менделеев долго смотрел в ту сторону.
И впервые за много дней почувствовал, как напряжение начинает отпускать.
— Наши, — тихо сказал Фадеев.
Дмитрий Иванович кивнул.
Да.
Это были свои.
Но радости почему-то не было.
Он стоял возле накрытого брезентом тела Браухича и смотрел на приближающихся казаков.
Победа досталась слишком дорого.
Садителсь на козлы Александр Александрович, сказал Менделеев, -вам пора, это наши казачки.
- Что ты задумал Дмитрий? Спросил Фадеев, Менделеев протянул старую холщовую сумку. Здесь часть очень важных образцов с вашей лаборатории, мы их выкрали у Рочестера, из его лаборатории, они не должны достаться врагу, уезжайте ваше высокоблагородие.
- Спасибо! Сказал Фадеев, - и наятнул поводья.
Дмитирий Иванович спрыгнул с повозки, и направился в низину, вернее к противоположному холму за которым было озеро.
XXX.
Вода была абсолютно спокойной.
Последние лучи заходящего солнца окрашивали озеро в медь и золото. На поверхности не было ни единой ряби. Казалось, сама природа устала от крови, пороха и человеческих интриг и теперь отчаянно пыталась вернуть себе покой.
Дмитрий Иванович стоял у самой кромки воды.
Он сильно похудел за последние недели. Лицо осунулось. На висках появилась новая седина. Правая рука была перевязана, и потому он опирался на длинную сухую ветку, найденную на берегу.
Он смотрел на воду.
Просто смотрел.
Позади остались погоня, выстрелы, смерть Браухича, спасение Фадеева и бесконечная игра разведок, в которой каждый лгал каждому.
Шагов он не услышал.
Лишь почувствовал чье-то присутствие.
Софи Бертло вышла из тени старых оливковых деревьев и остановилась в нескольких шагах.
Ее светлое платье было порвано и запылено. Лицо оставалось бледным после ранения. Но осанка, как всегда, была безупречной.
Некоторое время они просто смотрели друг на друга.
Без оружия.
Без охраны.
Без свидетелей.
Впервые за все время.
Софи слегка улыбнулась.
— Вы всегда выбираете самые живописные места для финальных актов, Дмитрий Иванович. Это почти театрально.
— Вы знали мое имя?
— С самого начала.
Она сделала несколько шагов вперед.
— И должна признаться, я не думала, что увижу вас снова. Келлер был превосходным стрелком.
Дмитрий Иванович поднял взгляд к небу.
Закат медленно угасал.
— К сожалению, в последний раз он тоже не промахнулся.
Несколько секунд оба молчали.
Потом Дмитрий Иванович добавил:
— Впрочем, как я убедился, вы тоже стреляете весьма неплохо.
Софи едва заметно пожала плечами.
— Иногда обстоятельства требуют разнообразных талантов.
— Даже от французских философов?
— Особенно от французских философов.
Они оба невольно улыбнулись.
И улыбки тут же исчезли.
Слишком многое произошло.
Слишком многое было потеряно.
Дмитрий Иванович посмотрел на воду.
— Браухич теперь не вернется домой.
Софи ничего не ответила.
Только отвела взгляд.
— Он заслуживал лучшего финала.
Долгое время слышался только плеск воды у берега.
Наконец она тихо сказала:
— Да.
Всего одно слово.
Но впервые за все время Дмитрий Иванович не услышал в ее голосе ни насмешки, ни игры.
Только усталость.
— Мы все заслуживали лучшего финала, — продолжила она. — Чем этот Крым.
— В театре хотя бы существует занавес.
— А здесь?
— Здесь только кровь и пепел.
Софи кивнула.
Будто соглашалась.
Не с ним.
С жизнью.
Наконец она выпрямилась.
— Что ж. Давайте закончим то, ради чего я пришла.
Дмитрий Иванович сунул руку во внутренний карман сюртука и достал небольшую жестяную коробочку.
Несколько секунд смотрел на нее.
Потом протянул Софи.
Она осторожно взяла коробку.
Открыла.
Внутри лежали аккуратно уложенные записи и несколько маленьких пробирок.
Софи внимательно осмотрела содержимое.
Закрыла крышку.
— Благодарю вас.
— Это лишь часть того, что находилось в лаборатории.
— Я знаю.
— Остальное уже едет домой вместе с Фадеевым.
Софи усмехнулась.
— Значит, вы все-таки победили.
Дмитрий Иванович покачал головой.
— Победа — страшное слово, когда за нее платят жизнью друзей.
Она некоторое время смотрела на него.
Потом произнесла:
— Вы хорошо играли, Дмитрий Иванович.
— Не лучше вас.
— Возможно.
— Возможно.
Софи спрятала коробочку среди складок платья.
— Мы еще встретимся.
— В Европе?
— Разумеется.
— И без армий за спиной?
— Без армий.
— Без генералов?
— Без генералов.
— Без шпионов?
На этот раз Софи рассмеялась.
Тихо и искренне.
— Нет. Вот этого обещать не могу.
Они снова замолчали.
Солнце почти скрылось за горизонтом.
Берег погружался в сумерки.
— До встречи, Дмитрий Иванович.
— До встречи, мадам Бертло.
— Берегите себя.
— И вы тоже.
Она повернулась и пошла вдоль берега.
Медленно.
Не оглядываясь.
Ее фигура постепенно растворялась в вечернем мареве.
Дмитрий Иванович долго смотрел ей вслед.
Пока она окончательно не исчезла.
Именно в этот момент где-то далеко среди холмов прогремел глухой взрыв.
Земля едва заметно дрогнула.
Через несколько секунд над горизонтом поднялся густой столб черного дыма.
Дмитрий Иванович смотрел на него молча.
Он сразу понял.
Софи уходила по-французски.
Не прощаясь.
Но оставляя подпись.
Последнюю на этой странице истории.
Вдали двигался казачий отряд.
Рядом плескалась спокойная вода.
Над холмами медленно расползался дым.
А день уходил в прошлое.
Дмитрий Иванович еще раз посмотрел туда, где исчезла Софи.
Затем поправил ремень сумки и направился к ожидавшим его казакам.
Война продолжалась.
Наука продолжалась.
Жизнь продолжалась.
КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ.
Последний трофей кардигана
© Copyright: Алексей Калентьев 2, 2026
Свидетельство о публикации №226061301771
Свидетельство о публикации №226061301771
Рецензии