Глава 15

Глава 15
Серебряная нить Веры

Двадцать седьмое декабря выдалось тихим и ясным, словно город накрыли ватным одеялом. Снег, выпавший за ночь, лежал на карнизах и проводах пушистыми шапками, заглушая звуки. Предновогодняя суета осталась где-то за стенами моей комнаты, а здесь, внутри, стояла та особенная, почти деревенская снежная тишина, какая бывает только в детстве — когда ждёшь чуда и боишься спугнуть. На сегодня я взял выходной. Всеми правдами и неправдами выпросил его у Анатолия Фёдоровича.

За прошедшую неделю виделся с Дашей всего раз. Я уже знал её расписание, но работа теперь отнимала всё моё время.  Подвёз Дашу до дома после учебы и объяснил, что не смогу больше встречать её, как раньше. Сказал, что к концу года начальство сверху спустило огромный план, да и напарник серьёзно заболел, поэтому приходиться перекрывать его смены, работая практически без выходных.  В общем, свободного времени нет. Даша, выглядевшая повеселевшей с нашей последней встречи (очевидно, одной «головной болью» в семье стало меньше), заметно погрустнела.
— Ну, что ж, надо, так надо, — согласилась она потухшим голосом. — Ты только насовсем не пропадай, хорошо?
— Что ты, Даша! Конечно, я не пропаду, это временно.
— А мы на следующей неделе наконец-то переезжаем на новую квартиру, — поделилась она радостью.
Её лицо снова сделалось таким милым и светлым, какое бывает только у счастливых и беззаботных детей, так что я невольно им залюбовался.
— Прекрасная новость. Встречать Новый год на новой квартире. Это символично. Совсем, как в «Ирониях судьбы», — улыбнулся я в ответ.
— Но ты же не улетишь в Ленинград? — звонко рассмеялась Даша.  — Обещай, что встретимся перед Новым годом, хотя бы раз.
Я посмотрел на календарик, прикрепленный к внутренней стороне солнцезащитного козырька.
— Двадцать седьмого, удобно?
— Конечно.

На столе стояли две  коробочки. В одной — футляр с серебряной цепочкой плетением «кобра», а в другой — флакон французских духов.
Сейчас, вспоминая то утро, я понимаю: предвкушение подарка было сродни детскому. Я помнил себя в десять лет, за два дня до Нового года, когда ёлка уже стоит, но игрушки ещё не развешаны, и кажется, что вот-вот случится чудо. Только теперь чудом была не коробка под ёлкой, а несколько секунд в глазах Даши — тех самых, ради которых я, собственно, всё и затеял.

Мы договорились встретиться с Дашей вечером у главной городской ёлки. Площадь гудела предпраздничной толчеёй: динамики хрипели популярными песнями, дети тащили родителей к ледяным горкам. Я стоял у ограждения и высматривал в толпе её клетчатое зимнее пальто.
Она подошла со спины и тронула меня за локоть. Я обернулся. Щёки от мороза чуть раскраснелись, вязаная шапочка сбилась набок, и в этом была такая беззащитная домашность, что у меня на секунду перехватило дыхание.
— Привет, — сказала она. — Давно ждёшь?
И улыбнулась — по-детски, застенчиво и виновато.
— Только что пришёл, — соврал я, хотя на самом деле простоял минут тридцать и у меня уже начали мёрзнуть пальцы на ногах. — Пойдём куда-нибудь, а то здесь не поговорить.

Кооперативное кафе, куда мы зашли, оказалось почти пустым. Цены здесь были ресторанными. Мы снова выбрали столик у окна. За стеклом кружилась позёмка, но в зале было тепло, пахло настоящим кофе и ванилью. Даша сняла пальто, оставшись в белом свитере. Я подвинул к ней свёрток в праздничной упаковке.
— Это тебе. К Новому году.
— Мне? — Она взяла свёрток так осторожно, будто он мог рассыпаться. — Алёш, зачем ты…
— Открой.
Она развернула бумагу и открыла обе коробочки. Несколько секунд просто смотрела. Затем достала из футляра цепочку и замерла, разглядывая её на ладони. Потом поднесла флакончик духов, вдохнула и подняла на меня глаза. В них стояла странная смесь благодарности и… смущения? Вины? Я не сразу понял.
— Спасибо, — прошептала она. — Я не ожидала…
Я видел, как она неловко перебирает пальцами край коробочки, не решаясь принять подарки окончательно. Что-то её сковывало.
— Они тебе не нравятся? — спросил я осторожно.
Она мотнула головой:
— Нравятся. Очень… Но… — она подняла глаза на меня, и я вдруг понял: сейчас последует не тот вопрос, которого я ждал. — Можно спросить?
— Конечно.
Даша посмотрела на мою правую руку, лежавшую на столике. Я уже не раз замечал эти взгляды и теперь инстинктивно сжал пальцы, но было поздно.
— У тебя кольцо. Ты женат? — выдохнула она и замолчала, словно сама испугалась того, что спросила.
Мне стало очень неуютно. Я отвёл взгляд.
— Да, у меня есть жена и двое детей… но… они сейчас очень далеко и… я давно их не видел. Даже не знаю, когда снова увижу.
— Очень далеко? Где?
— Не здесь…
— За границей?
— Можно и так сказать. Трудно объяснить…
— Вы расстались? Это из-за того случая на службе?
— Ну, мы расстались — это факт. Даша, я обязательно тебе как-нибудь всё расскажу. Но не сейчас, хорошо?
— А дети? Ты же их любишь, правда?
— Конечно, Даша, люблю. Они в порядке, поверь. Я… я не брошу их никогда.
— Правильно, — сказала Даша и одобрительно кивнула.
Она взяла цепочку, и я помог ей застегнуть её на шее. Мои пальцы скользнули по её волосам, и она на секунду замерла, но не отстранилась. Серебро ярко вспыхнуло на белом.
— Ну, — сказал я, отводя взгляд первым, — с обновкой.
— Спасибо, Алёша.

Мы заказали по чашке кофе и по куску торта «Прага». Разговор потёк легко, перескакивая с учёбы на музыку, с музыки на книги. Я вдруг поймал себя на том, что слушаю её иначе. Не как ту Дашу, которую знал (или думал, что знаю), а как человека, которого только открываю. Она говорила о латыни с неожиданным юмором, о преподавателе анатомии с тёплой иронией, о том, что больше всего боится не экзаменов, а пропустить что-то важное в жизни.
Я слушал и впервые за много недель перестал думать о спасении. Просто сидел и разговаривал с живым человеком. Это было, наверное, самое честное, что случилось между нами.
— Скажи, — спросил я, когда она замолчала и пауза затянулась, — ты своего… Алёшу не вспоминаешь?
Она покачала головой.
— Нет. И не хочу.
Сказала без горечи, почти равнодушно, но я почувствовал: это равнодушие — не настоящее. Скорее зажившая рана, которую она не хочет тревожить.
— Всё уже в прошлом, — добавила она, помешивая ложечкой остывший кофе, и глядя сквозь стекло на падающий снег, словно пыталась разглядеть в кружении снежинок те самые дни, которые уже никогда не вернуть. — Теперь есть настоящее.
Я промолчал, но внутри что-то сжалось в странный узел — облегчение пополам с виной. Облегчение оттого, что она не ищет его. Вина оттого, что я сижу напротив неё под чужим именем и скрываю.

Мы молчали. Тишина стала набухать чем-то невысказанным. Я чувствовал это по тому, как Даша перестала смотреть в окно и теперь глядела на меня — слишком пристально, слишком изучающе. Так смотрят не на случайного знакомого.
— Алёш… — начала она, и в её голосе проступила та самая тревожная нота, которую я уже слышал раньше. — Можно тебя спросить о чём-то странном? Только ты не обидишься?
— Не обижусь. Спрашивай.
Она глубоко вздохнула и выпрямилась, словно готовясь к взятию преграды.
— Понимаешь… иногда у меня возникает совершенно дурацкое ощущение. Будто я тебя знаю очень давно. Не так, как сейчас. А… по-другому.
Внутри у меня всё напряглось.
— Это бывает, — сказал я, стараясь, чтобы голос меня не выдал. — Со мной тоже так случалось. Дежавю.
— Нет, не дежавю!
Она покачала головой, и в глазах загорелся пронзительный огонёк — требовательный и беспомощный одновременно.
— Ты так же, как он, прикусываешь губу, когда не хочешь отвечать напрямую. Так же отводишь глаза. Даже смеёшься похоже… Голос немного другой, грубее, но… Алёш, ты как будто его брат-близнец, только старше. Или… — она запнулась, провела пальцем по краю блюдца, не закончив фразы. — Нет, глупость.
Я почувствовал, как кровь прилила к вискам. Мне показалось, что ещё секунда — и правда сорвётся с языка сама собой. Но я смолчал. Сжал пальцы вокруг чашки и смолчал.
— Мы ведь уже говорили об этом, Даш, — произнёс я, отворачиваясь к окну, чтобы не встречаться с ней глазами и не выдать правды. — Бывают двойники. Бывает, что люди похожи... Такой вот странный двойник, который появился не вовремя...
— Или наоборот — очень вовремя, — закончила мои неубедительные объяснения Даша.

За окном ветер вихрями подхватывал падающий снег, на стекле отражался наш столик, и я видел её силуэт.
Она не сводила с меня глаз.
— Двойник, — задумчиво повторила Даша. — Красиво звучит. Как в книжке.
И улыбнулась — уже не тревожно, а грустно, с каким-то новым, зрелым пониманием.
— Ладно, двойник. Пусть будет так. Мне с тобой спокойно. Странно, но спокойно.

Мы допили кофе. Я уже было подумал, что самая трудная часть разговора позади, как вдруг Даша отставила чашку, и по тому, как она это сделала — решительно, с той особенной внутренней собранностью, которую я уже научился распознавать, — мне стало понятно: сейчас будет что-то ещё.
— Алёш, а ты боишься смерти?
От неожиданности я поперхнулся. Вопрос прозвучал без всякого перехода, без подготовки — так спрашивают не о постороннем, а о самом насущном.
— Даш, не надо… — начал я, но она перебила — мягко, но твёрдо.
— Нет, скажи, пожалуйста. Ты взрослый, умный. Ты веришь, что душа бессмертна? А Бог? Он, по-твоему, существует?
Я посмотрел на неё. Лицо спокойное, взгляд прямой — никакой истерики, только долгое, выстраданное желание услышать ответ. Так смотрят люди, которым не нужны утешения, а нужна правда. Или хотя бы честная попытка к ней.
Я молчал, наверное, целую минуту. К своим тридцати четырём я был, как и большинство моих ровесников, крещёным атеистом. В церковь заходил раза три в жизни — поставить свечку «на всякий случай». Но всё, что случилось со мной за последние месяцы — Фома, дверь, сам факт моего присутствия здесь, в этом декабре, — всё это не укладывалось в старые рамки. Я больше не мог сказать «этого не бывает».
— Не знаю, как всё устроено, — сказал я искренне. — Но я верю, что есть что-то большее, чем мы. Какая-то высшая сила, справедливость. Или замысел. То, что люди называют Богом. И да, мне кажется, душа — реальна, она не может взять и исчезнуть. Общение с одним человеком меня в этом только укрепило.
Даша слушала, перебирая пальцами серебряную цепочку, висевшую на шее.
— Знаешь, Алёш, я ведь через всё это прошла. Мама водила меня по лучшим врачам. Мы слышали про Кашпировского по телевизору, про Чумака, который заряжал воду. Я даже пила эту воду. Представляешь? Вечером ставила банку перед телевизором, а потом пила. Поначалу ведь верилось — вот он, простой ответ, магический жест, и всё пройдёт.
Она усмехнулась — не зло, а устало.
— Ничего не прошло. Стало только страшнее. Потому что я поняла: даже если бы эти экстрасенсы и помогли на какое-то время, это не ответило бы на главный вопрос.
— Какой?
— А зачем вообще всё это? Зачем жить, если в конце…
Она сделала слабый жест рукой, и я подумал, что она имеет в виду свою болезнь.
— Даш, лекарство, о котором ты мне рассказывала, «Виндалакс», кажется. Вам… родителям удалось его достать?
— Да. И это чудо какое-то! Маме на работе дали беспроцентную ссуду, представляешь? Профсоюз подключился, комитет вроде бы ещё, точно не помню какой именно. Папа позавчера привёз. Хотела тебе рассказать да забыла, извини. Но это не панацея, ты же знаешь, я тебе говорила.
— Согласен, но и наука не стоит на месте, — возразил я и подумал, какой же она всё-таки ещё ребёнок. — Появятся новые методы, новые лекарства. Нельзя терять надежду.
— Я и не теряю, — она покачала головой. — Но надеюсь не только на лекарство от одной болезни. Я ищу ответ на саму жизнь. Вот смотри: даже если представить, что я абсолютно здорова, я всё равно когда-нибудь умру. И ты тоже. И все, кого мы любим. И что тогда? Вся эта любовь, страдания, радости — просто химические реакции, которые навсегда исчезнут? Не может быть!

Она замолчала. Я смотрел на неё и не узнавал. То есть узнавал — но не ту Дашу, которую помнил. Передо мной сидел человек, который заглянул в бездну и не отшатнулся, а стал вглядываться — пристально, честно, без самообмана. Поразительное сочетание зрелости и детской наивности.
— Мне кажется, душа чувствует, что есть что-то большее, — продолжила она. — Не из страха, а из какого-то… любопытства к самой истине что ли.
Она снова замолчала. Потом подняла на меня глаза и сказала — негромко, но очень чётко:
— Я хочу креститься.
— Ты не крещёная?
— Нет. Родители были убеждёнными комсомольцами. А сейчас…
Она запнулась, подбирая слова.
— Сейчас мне стало страшно. Не умереть — умереть я уже не боюсь. Страшно, что это окажется концом. Понимаешь? Что ничего нет. Что всё, что я чувствую, всё, что люблю — всё исчезнет бесследно. Я не хочу в это верить. И не верю.
Я слушал её и чувствовал, как внутри разливается что-то щемящее, светлое и безнадёжное одновременно.
— Однажды, — сказала Даша, и голос её изменился, стал мягче, — мне сказали, что вера — это не про то, чтобы получить от Бога здоровье или удачу, как по волшебству. А про то, чтобы обрести Друга. Самого верного, самого надёжного. Даже перед лицом смерти. Что смерть — это не конец всему, а просто дверь в другой дом. И если знаешь, что за дверью тебя ждут, то и проходить через неё не так страшно.
Она помолчала.
— Мне захотелось поверить. Поэтому я и думаю о крещении.
— Кто тебе это сказал? Про дверь в другой дом?
Даша улыбнулась — и в этой улыбке было что-то неуловимо знакомое, словно тень другого, того, которого я знал.
— Один случайный человек. Как-нибудь расскажу.
— У меня тоже есть знакомый, — сказал я. — Мудрый. Я могу спросить у него, как и где лучше это сделать. Он разбирается.
— Спроси, — попросила она, и в её глазах вспыхнула надежда, какой я не видел уже давно. — Пожалуйста.

Когда мы вышли из кафе, метель улеглась. Снег лежал на тротуарах ровным белым слоем, и фонари размывали свет в молочные пятна. Я проводил Дашу до дома, пока старого, потому что переезд был назначен на завтра. У подъезда она обернулась, обняла меня и быстро поцеловала. От неё пахло морозом и теми самыми духами, которые я подарил ей три часа назад.
— Спасибо за подарки. И за…
Она не договорила. Но я понял и кивнул. Мне хотелось сказать ей что-то ещё, особенное и важное, что я не успел много лет назад. В тот момент мне казалось, что впереди ещё уйма времени и я всё успею…