Нездешний свет

Воздух в ту январскую ночь обладал странной, почти осязаемой лучистостью. Казалось, самое пространство вокруг старой усадьбы промерзло до такого кристального состояния, когда материя теряет свою плотность и начинает пропускать сквозь себя излучение иных, недоступных зрению миров. Я стоял на открытой террасе, опираясь на обледеневшие каменные перила, и смотрел на Полину.

Вся укутанная в тяжелые меха, она уснула в глубоком кресле после долгой конной прогулки. Ее профиль, выхваченный из полумрака бледным светом луны, казался безупречным. В этом невозмутимом покое было нечто пугающее, некое родство с темным первобытным хаосом, который парадоксальным образом порождает самую светлую безукоризненную красоту. Я долго искал ее, эту нездешнюю непорочность, и долго обманывал себя, полагая, что нашел.

Как часто мы, снедаемые жаждой абсолюта, совершаем одну и ту же трагическую ошибку. Мы смотрим на прекрасное человеческое лицо и воображаем, что перед нами лишь смертная плоть, в недрах которой таится ослепительное божество. Охваченный пламенем идеализма, я пытался высечь из ее души это божество. Я прилагал неимоверные усилия, истончал собственный дух, разбивая тончайшие резцы своего интеллекта и страсти о глухое, непроницаемое сопротивление ее природы. Но разве можно винить камень в том, что он остается камнем? Земная гравитация оказалась сильнее моих возвышенных притязаний. Для того чтобы принять ее сущность во всей ее первозданной тяжести, требовался не полет фантазии, а простое приземленное чувство, способное довольствоваться малым. Я понял, что однажды появится кто-то другой, лишенный моих гибельных амбиций, кто с легкостью обтешет этот материал для собственных житейских нужд, создав из него удобное ложе для отдыха от повседневных забот. А я… я больше не мог оставаться в этих координатах.

Я неслышно сошел с террасы и направился прочь от дома, туда, где за заснеженным парком обрывался берег и начиналась бескрайняя гладь замерзшего залива. Снег под ногами издавал сухой хруст. Вокруг царило глубокое величественное безмолвие, но это было не отсутствие звука, а скорее оцепенение, скрывающее колоссальное внутреннее напряжение.

По мере того как я удалялся от спящей усадьбы, во мне росло странное чувство освобождения. Обеты, произнесенные в гостиных, горячие клятвы, мучительные сомнения — всё это вдруг показалось мне нелепым ребячеством, жалкой игрой воспаленного воображения. Если человеческие желания так быстротечны, если они исчезают, не оставляя следа, стоит ли вообще длить существование в этой мгле взаимных заблуждений? Разве бесконечность дана нам для того, чтобы мы наполняли ее праздным томлением и пустыми словами?

Я вышел на край обрыва. Внизу, подо льдом, угадывалось мощное движение водной массы. Жизнь мировая, слепая и неистовая, неслась там, в глубине, своей бурливой струей. А здесь, на высоте, среди жемчужного покрова небес, безраздельно властвовал неизменный покой. В этом контрасте крылась величайшая истина: мы склонны отождествлять себя с кипучей пеной страстей, мы барахтаемся в мутных потоках, ловя иллюзии, в то время как истинная, высшая сила не знает подобных оков. Она живет без сомнений, превращая самый акт существования в непрерывный духовный подвиг, правда которого способна просиять даже над истлевшими останками нашего былого величия.

Внезапно небо над горизонтом лишилось своей черноты. Бледный серп убывающей луны начал стремительно терять свои очертания. Одинокая утренняя звезда, еще недавно безраздельно царившая в вышине, потускнела. Началось древнее нескончаемое сражение. Кроваво-красные потоки занимающегося рассвета хлынули на небесный свод, безжалостно смывая ночную темень, заливая своим торжествующим светом всякое сопротивление мрака. Я смотрел на этот разгорающийся бой, и сердце мое ширилось от предчувствия грандиозного исхода. Солнце, неумолимое и властное, вновь брало верх, утверждая закон непреложной ясности.

В этот миг высоко надо мной прочертила свой короткий путь падающая звезда. По старой  привычке губы мои сами собой прошептали имя Полины. Но я тотчас одернул себя. Желать возвращения прошлого было не просто бессмысленно — это было бы предательством того вольного простора, который только что открылся в моей собственной душе. Берег прежних привязанностей скрылся навсегда, и весь мой внутренний кругозор теперь занимала такая же одинокая, студеная и прекрасная пучина, какая расстилалась передо мной в физическом мире.

Когда наступает этот черный, оторванный от всякого человеческого тепла час последних, глубинных прозрений, нечто незримое начинает властно звать за собой. Это безгласный зов тех пределов, где земной свет кажется слишком слабым и одиноким. И я не стал сопротивляться. Я отвернулся от дома, от уюта спящих комнат, и пошел вдоль обрыва, вступая глубоко в сыпучие сугробы.

Мой путь был лишен видимого смысла в глазах обыденного рассудка. Вокруг темнели только стройные неподвижные ели, да впереди расстилалась суровая белизна. Лазурное око неба то проглядывало сквозь тучи, то снова тонуло в стылом тумане, словно играя с моей решимостью. Надежда на какое-либо земное утешение бледнела с каждым шагом, но я не испытывал скорби. Напротив, в самом этом размеренном одиноком движении сквозь морозный воздух крылось высшее наслаждение.

Я больше не ловил тщетными попытками ускользающую волну мирской привязанности. Я поднял взгляд выше — туда, где над бурлящими потоками бытия возвышался недвижно-могучий берег подлинной, не знающей компромиссов любви, сходящийся с самим небосводом. В этом беспредельном покое, растворенном в морозном воздухе, мне чудилось присутствие того самого нездешнего света, который я столь наивно искал в чертах спящей женщины. И пока я шел вперед, сливаясь с холодным великолепием утра, само пространство вокруг меня словно произносило без всякого укора одну-единственную, непреложную фразу: твой долгий путь завершается, и то нежданное, ради чего ты отверг тепло человеческого очага, сбудется неотвратимо и скоро.