Присутствие. Часть первая

Утро только-только входило в силу.

Солнца ещё не было видно, но его лучи уже тронули серебром склон гор, зиявших чёрным провалом на фоне ровного синего неба Индии. Силясь рассеять чары короткой летней ночи, оно зависло огненным нимбом над дальней вершиной, вымётывая тёплые потоки лучей в долину.

Его мягкие руки неспешно сдвигали границы тени к подножию гор, заливая светом благодарные свежие пашни, пахнущие сладко, ароматные запахами своего прогретого естества.

Бурые комья земли, один за другим обжатые со всех сторон лавинами белого света, враз ослепшие, блаженно грелись, дымясь росой-испариной. Над полем висел сизый зыбкий туман.

Ещё немного — и едва уловимая дымка растворится в зябко-бодрящем, бездонном хрустале утреннего неба.

Поле, нарезанное ломтями наделов, вытянулось бороздами навстречу нежной, пока не обжигающей ласке до поры несмелых, приятно-покалывающих сияющих волн света.
Подсыхая, пашня жадно дышала. Она подставляла своё тёмное от загара тело свежему холодному воздуху, неторопливо стекавшему по склонам в долину.

Вскоре солнце, скользя по краю поля, обнажило прибрежные заросли камышей и ракитника и, не задерживаясь, сорвалось с высокого песчаного берега в желтоватую муть неглубокой тихой речушки.

Пересыхающая на зиму, теперь она прибывала с каждым днём, а через неделю-другую и вовсе подступит вровень к нависшей над ней кромке берега.

Вот-вот хрустальные колокольцы горных ручьёв сменят нетерпеливые, но до срока осторожные грязно-пенистые гулы перекатов, — и уже там, глядишь, хлынут безоглядно-жадные, слепые потоки, сметая и перемалывая в ледяных струях камни, комья земли, янтарно-жёлтые стволы сосен, подёрнутые яркой зеленью кусты.

Захлёбываясь необъятным восторгом воли, не разбирая дороги, мутное всесильное месиво ринется мимо деревушки, которая ютится на лесистом кряже у подножия горы и, не удержавшись в теснине русла, разольётся, затопив и людские пашни, и околицу.

Многие годы деревенские, заслышав глухой рокот, эхом ломающийся в отрогах и быстро растущий вместе с паникой и молчаливым оцепенением, ожидали, куда устремит неуёмная лавина свою мощь — сдержит ли кряж слепую ярость воды, идущей стеной, несущей смерть живому и дарующей жизнь людскому зерну на полях.

И многие же годы судьба хранила Гадваду, деревушку, судорожно застывшую в спокойной покорности перед волей стихий, у ног прекрасной Рани — гордой Горы, крадущей рассветы, Горы, отнявшей у людей полнеба, Горы, стерегущей мир.

А пока-пока утро скользило по земле, взбираясь на всхолмье, осыпая золотом потемневшие от времени плетни, падая на соломенные конусообразные крыши круглых глиняных хижин.

Замедлив бег, лучи карабкались всё выше и выше в пологие прохладные предгорья.
Зелёным огнём полыхнули кроны просторных перелесков на склонах Рани.

Всё! Дальше ни шагу.

Тенистый склон Горы, обращённый к Гадваде, примет в своё с предначальных времён не знавшее жаркого дыхания дневного светила сумрачное лоно только тихие, прощальные отсветы сумеречно-розового солнца.

Утро было погожим, призывно-ярким, было ещё одной жемчужиной в бесконечной несуетной веренице вот таких же дней.

Мало кто ощутил за делами его тревожно-ранний, словно нарочито-торопливый приход.
Пройдёт время — и люди будут называть его ТО УТРО, потому что именно тогда в Гадваду пришли ОНИ.

Раджи проснулся рано.

Разбуженный тяжёлыми душными сновидениями, он приподнялся на локте и сел.
Предрассветная матовая ширь неба, вжимаясь в крохотное окошко, тонула в тесном сумраке хижины.

Мальчик продолжал сидеть, уронив голову на грудь, щурился то ли от недосыпу, то ли силясь привыкнуть к рассеянному полусвету утра.

Что-то решив, он резко встал, быстро оделся и вышел.

Умывался Раджи нехотя, по необходимости выплёскивая в ладонь из кувшина немного воды, и, каждый раз поднося её к лицу, судорожно сдерживал дыхание и шумно выдыхал, ощущая неприятный холодок стекающих капелек.

Отыскав под навесом плетёную корзину, он вышел на улицу и там, ускорив шаг, оставил за спиной деревенский плетень, повернув к перевалу.

Раджи был единственным сыном Нима Тьяги, деревенского гончара, бедного до крайности, женившегося рано, так и не успев прижить себе ни богатства, ни славы.

Сейчас, наплодив ртов (а детей было ни много ни мало — четверо), он рвал жилы на разжиженных дождями рисовых полях; второпях урывая у сна пару часов, крутил окаменевшими подошвами ног гончарный круг.

Посуда получалась хуже некуда, и отдавал Ним Тьяги её почти за так.

Иногда, сторговавшись, по-обезьяньи сложив ладони, приносил домой пригоршню риса.
Жалкий, надорванный непосильным жребием, выпавшим ему, он стоял у порога, вытянув перед собой руки, натужно улыбаясь и по-собачьи заглядывая жене в глаза.

До поры он ещё надеялся, что не обидит наконец Всевышний урожаем, даст ума в руки выделить хоть что-нибудь продажное. Да где там...

Но даже не это его ломало, сушило душу.

Год за годом вызревало в нём чувство вины перед детьми, женой, перед теми, у кого перебивался подачками в чёрные дни, перед теми, кому пытался, сгорая от стыда и унижения, всучить (только бы взяли) свою посуду.

Сколько ему оставалось вот так искушать судьбу прибрать к рукам эту гаснущую душу? Немного, видать.

Раджи пошёл в отца. В свои четырнадцать он был довольно высок и строен, с длинными лёгкими ногами, не знавшими обуви.

Его смугло-золотое тело, тонкие, даже изящные, как лозы ракитника, руки вызывали зависть и восхищение в деревне.

Одинокий, он тихо жил нераскрывшимся бутоном рядом с рано уставшим от жизни отцом и тёплой каждодневной тревогой матери.

На миг выпадая из безысходного суетного круга, Раджи невольно вслушивался в разбуженные где-то глубоко в нём струны и замирал, ощущая вековечное молчание Рани, голос тёплой тёмной точки-пчелы, зависшей над цветком, лёгкое дыхание жёлтых вод реки, цвет летящего над рисовым полем ветра, тяжесть застывшей лазури небес.

Утопив пальцы в чёрных курчавых волосах, он, пронизанный болью внезапного вторжения и, как ему казалось, своей неспособностью вместить в себя пугающе огромный новый мир, представлявшийся привычным и обыденным, оглушённый звенящей тишиной полуденного зноя или запахом коротких лиловых сумерек, опять срывался в нудную вереницу житейских забот.

Так и текла его жизнь спокойной речкой, несущей свои воды-дни в неизменном, отмеченном свыше русле судьбы.

И ожидали его те же перекаты и омуты, тихие заводи и слепые половодья, позволяющие подняться над крепью берегов и почувствовать зыбкое марево границ другого мира.

Но путь реки, от начала до конца видимый только откуда-то сверху, — данность, и Раджи, не умевшего найти лучшего объяснения своей судьбе, это устраивало.

И то, что вот сейчас он шёл в сторону перевала за глиной, и то, что со дня на день хлынут дожди, и то, что вчера соседская девчонка, красивая хохотушка Джану, отвела при встрече глаза, — всё это было для него звучанием великого замысла, имя которому — Бог.

— Постой!

Раджи замер, потревоженный чьим-то голосом.

Он поднял голову. С перевала спускались четверо.

Впереди, припадая на правую ногу, шёл старик с жёлто-восковым лицом.
Он шёл по тропинке, уже не глядя под ноги, ощупывая подрагивающими карими бусинками глаз мальчика.

Сзади, не отставая, — ещё трое в синих, линялых от времени мундирах.
Белые, тронутые загаром пятна их лиц, ещё не различимые за дальностью, насторожили Раджи, пока не знавшего, что это приближаются ОНИ.

Это были англичане, офицер и два солдата, первые англичане, виденные мальчиком в жизни.

Как выяснилось позже, их отряд стоял в соседней, за перевалом, деревне, и эти трое были новым порядком, зловещими предвестниками рока.

Гадвада приняла их, словно сорвав дыхание на полуслове, искажённым болью, отчаянием перетянутых струн.

Первым делом они вышвырнули из дома семью уважаемого Бхера Рамы и разместились в нём сами.

А старика-проводника послали по деревне объявить о размере поборов, которые собирались собрать и переправить через перевал на плечах мужчин, из тех, что покрепче.

Дом, в который вселились англичане, был крайним, у самого подножия Рани, а потому и стоял повыше других деревенских хижин.

Молодой Джоши попытался было воспротивиться, размахивая руками, взахлёб объясняя через старика, что брать у них нечего, но получил в живот пулю и к вечеру умер, всё ещё не понимая, что же произошло.
(Продолжение следует...)