Сломанный

Веки налились свинцом, став неподъёмными глыбами, словно на них давит вся тяжесть мира. Сколько нужно сил, чтобы просто поднять их? А чтобы заставить себя оторвать спину от кровати? Это не лень. Это когда внутри — выжженная пустыня, где даже мысль о движении требует больше энергии, чем есть в твоём теле. Словно ты — батарейка, из которой выкачали весь заряд, оставив лишь пустую оболочку.

Вам знакомо это чувство? Когда мир вокруг существует по своим законам, а ты — лишь тень, наблюдающая за чужим праздником жизни. И это не потому, что я не ценю жизнь. Я ценю её слишком остро, до физической боли в груди. Но есть нечто худшее, чем просто грусть. Есть невидимая стена из толстого, мутного стекла, которая отделяет тебя от всех остальных, не давая дышать полной грудью.

Будильник прозвенел ещё раз. Этот звук — как гвоздь, царапающий стекло, или как визг тормозов перед неизбежным столкновением. Я собираю себя по частям, словно конструктор из осколков, каждый из которых острый и ранит пальцы. Холодная вода обжигает лицо, но это лишь секундная вспышка реальности, которая тут же гаснет, уступая место привычной серой мути. Рубашка кажется мне кандалами, сковывающими движения, а чёрный галстук — удавкой, которая медленно, с садистским удовольствием перекрывает кислород.

Я подхожу к зеркалу. Оттуда на меня смотрит парень с приятными чертами лица и натянутой, как струна, улыбкой. Счастлив ли он? Мне страшно заглядывать в его глаза. В них плещется такая тоска, что можно утонуть. Они выдают правду, которую я прячу от всех: я на пределе. Я — натянутая струна, которая вот-вот лопнет с оглушительным звоном.

Старшая школа. Осталось немного. Я тешу себя иллюзией, что после выпуска этот камень, лежащий на груди и мешающий дышать, исчезнет. Я смогу вдохнуть полной грудью. Но пока каждый день — это пытка. Я стараюсь не подавать виду, что внутри меня рушится мир.

Дорога до школы — как путь на эшафот. Класс, в котором нет для меня места. Не физически — морально. Я сижу у окна, но смотрю не на улицу, а в пустоту.

— Лисков! Где твой доклад? — голос учителя бьёт по ушам, как хлыст.

Передо мной стоит человек в идеально выглаженной тёмно-синей рубашке и начищенных до блеска туфлях. Седина в его волосах должна придавать ему солидности и мудрости, но его суетливые движения и бегающий взгляд выдают панику человека, который сам ничего не успевает и вымещает это на других.

Я встаю. Каждый шаг к его столу даётся с трудом, будто я иду по болоту. Я кладу папку с докладом на стол. Над этим я не спал две ночи. Я перелопатил горы литературы, чтобы доказать им всем — и себе в первую очередь — что я чего-то стою.

Учитель брезгливо берёт листы двумя пальцами, словно они грязные.
— Что за помарки? Почему не распечатал заново? Лисков, Лисков... Опять небрежность.

— Там вся информация верна! — мой голос срывается на хриплый шёпот. Он звучит жалко и неуверенно даже для меня самого. — Я всё проверил! Я сам писал!

Сзади раздаётся ехидный смешок.
— Ой, Лисков опять отличиться хочет.

Учитель вздыхает с видом человека, делающего огромное одолжение.
— Ладно, четыре. Иди учись аккуратности.

— Четыре? За что?! Там всё по теме! Я работал! - срываюсь я.

— Не кричи на уроке! — обрывает он меня ледяным тоном.

Я возвращаюсь на место под улюлюканье класса. Вижу их лица: скучающие, презрительные. Им не нужен мой доклад. Им нужно шоу, чтобы потешить себя и разогнать скуку. Они смотрят на меня как на клоуна-неудачника.

А потом я вижу их. Двух девочек с первой парты. Они даже не открывали учебники по предмету весь год.
— А где ваши работы? — спрашивает учитель уже совсем другим тоном: мягким, почти заискивающим.
— Мы забыли... У нас были вебинары... Важные дела... — щебечут они хором сладкими голосами.

Учитель расплывается в улыбке:
— Ну что с вами делать? Ладно, жду на следующем уроке.

Вот она, справедливость этого мира. Им прощают всё с милой улыбкой только потому, что они « девочки» и «отличницы», которым нужно тянуть профильные предметы для поступления в престижный вуз. А мне ставят четвёрку за кляксу на титульном листе и смотрят как на преступника за то, что я посмел иметь собственное мнение и трудиться честно, хоть и не идеально, что то упуская из внимания.

Урок тянется вечность. Я чувствую их взгляды на своей спине. Они прожигают пиджак, кожу, добираются до костей. Я здесь чужой. У меня другие взгляды на жизнь. Я не хочу прогибаться под систему списывания и лицемерия, где оценки в аттестат просто «рисуют» нужным людям. И за это меня ненавидят.

В голове вспыхивает яркая, болезненная картина из прошлого.

Мне восемь лет.

Учительница нашла шпаргалку у Петрова. Все знали, что это его шпаргалка, но он ловко перевёл стрелки: «Это Лисков мне дал! Он всегда так делает! Он стукач!».

И всё. Этого было достаточно.

Весь класс отвернулся от меня в один миг. «Крыса», «стукач», «предатель», «чужой». Слова били больнее камней, которые они начали кидать в меня на перемене (пока не видел учитель), попадая в спину и затылок с глухим стуком. Тупые надписи на доске, обидные шуточки в мой адрес. Я сидел один в столовой за пустым столом, как прокажённый. На физкультуре никто не брал меня в команду.

Я пытался доказать им обратное: пытался найти общий язык, дружить, быть частью коллектива. Но чем больше старался, тем сильнее была их ненависть ко мне. Они видели в этом не желание дружить, а желание стать подлизой. А предателей не прощают. Но разве я был предателем? Если да, то только для самого себя. Я был один против 15 человек.

Раньше у меня был друг — Денис. Мы жили в одном дворе, строили шалаши из старых одеял и мечтали стать космонавтами или спасателями из МЧС. Мы делились всем: последней конфетой, секретами и даже страхами перед темнотой.

Но однажды Денис перешёл в другую компанию — «элитную», как говорили ребята . Сначала мы переписывались и созванивались каждый день. Потом всё реже и реже... Его новые друзья были другими: уверенными в себе, модно одетыми, с дорогими телефонами.

Встретив меня во дворе через год после перехода, он даже не поздоровался первым. Просто скользнул по мне взглядом своих новых дорогих кроссовок и прошёл мимо с компанией таких же «крутых» ребят.
— Эй! Это же я! Денис! — крикнул я ему вслед.
Он обернулся на секунду:
— А... Привет... Слушай, я спешу...
И ушёл.

В тот момент внутри меня что-то оборвалось окончательно. Я понял: для него я стал прошлым. Тем самым прошлым из которого вырастают и которое стыдятся вспоминать перед новыми друзьями.

С тех пор у меня нет друзей. Совсем нет никого с кем можно было бы поделиться тем что внутри... И я всё больше убеждаюсь: проблема во мне. Я какой-то не такой... неправильный... странный... И если даже лучший друг детства от меня отвернулся — значит со мной действительно что-то не так?

Это случилось в четверг после уроков...

В раздевалке было шумно и тесно от толкающихся тел и запаха сырой одежды. Я спешил домой: нужно было закончить сочинение по русскому для себя, для души.

Я доставал куртку со своего крючка (он был ржавым и холодным), когда чья-то рука грубо толкнула меня в спину между лопаток так сильно, что я потерял равновесие и налетел на стоящего впереди парня из параллельного класса — высокого крепкого спортсмена по кличке «Бык».

— Смотри куда прёшь! — взревел он и без предупреждения ударил меня кулаком в живот.

Я согнулся пополам от боли и неожиданности. Воздух выбило из лёгких со свистом.
— Ты чего? Я же случайно... — выдохнул я обречённо. У меня уже не было сил бороться со всеми или давать сдачи; всё равно все будут против меня даже учителя.

Вокруг уже собралась толпа из нашего класса и параллели: зеваки пришли посмотреть на бесплатное представление.
— Ого Лисков уже дерётся! — крикнул кто-то из наших девочек-«отличниц» хихикая в кулачок так звонко и противно.

Бык схватил меня за воротник рубашки и дёрнул вверх:
— Ты меня толкнул! Ты первый начал!

Я пытался вырваться из его железной хватки (пальцы у него были как клещи) но силы были неравны.
— Отпусти! Это была случайность!

Но он уже не слушал разумных доводов. Он швырнул меня к стене так сильно (как тряпичную куклу) что я ударился затылком о металлическую дверцу шкафчика с глухим стуком (звук был таким громким в наступившей тишине). В глазах потемнело от боли и унижения (это было хуже физической боли).

На шум прибежал учитель физкультуры и дежурный учитель (их шаги были тяжёлыми и быстрыми).
— Что здесь происходит?! Лисков! Ты опять задираешься?!

Все взгляды устремились на меня: осуждающие учителя («опять этот проблемный») злорадные одноклассники («так ему и надо») безразличные зеваки из других классов («лишь бы быстрее уйти домой»).

— Он первый начал! Он меня толкнул! — ревел Бык басом (и держался при этом за плечо так картинно).

Я стоял у стены с разбитой губой (металлический привкус крови во рту) и шишкой на голове (она пульсировала болью) и понимал: мне никто не поверит. Я всегда виноват по умолчанию. Потому что я — Лисков. Потому что у меня другие взгляды на жизнь: я считаю (и буду считать) что бить людей за случайность нельзя; я считаю (и буду считать) что здоровый образ жизни лучше плохих привычек; я считаю (и буду считать) что правда важнее удобства. Потому что я не из их круга «избранных».

Дежурный учитель посмотрела на меня с нескрываемым раздражением (её взгляд был колючим):
— Лисков опять ты! Сколько можно? К директору! И родителей в школу!

Меня повели по коридору как преступника под конвоем Быка (который шёл впереди с видом победителя) и учителя физкультуры (который при этом приговаривал: «Ну вот опять из-за тебя проблемы»).

Вечер того дня был невыносим. Дома был скандал из-за вызова родителей в школу (хотя я честно рассказал правду). Мама была недовольна (её голос дрожал от обиды). Отец молчал (его молчание было тяжелее любого крика) но его взгляд говорил громче слов: «Ты нас позоришь».

Я заперся в своей комнате — моей крепости и тюрьме одновременно. Стены давили со всех сторон своей тишиной. Тишина звенела в ушах громче любого крика или сирены скорой помощи.

Я сел за стол (он был завален книгами) где лежало недописанное сочинение по русскому о справедливости... И вдруг я понял страшную вещь: я больше так не могу. Мир слишком несправедлив справедливости нет и не будет.

Это не просто усталость или плохое настроение... Это состояние загнанного зверя в ловушке без выхода; это чувство утопающего в болоте равнодушия; это когда ты кричишь в пустоту и слышишь лишь эхо собственного отчаяния...

Я открыл окно своей комнаты на четвёртом этаже (створки скрипнули ржавыми петлями). Ветер ворвался внутрь свежей волной городского смога и холода майской ночи (запах асфальта после дождя). Внизу горели фонари (их свет был тусклым и безразличным) проезжали редкие машины — жизнь шла своим чередом для всех остальных людей во вселенной кроме меня одного...

Мысли давили изнутри:
«Почему нельзя просто ценить человека за то что он такой какой он есть?»
«Почему нельзя быть честным?»
«Почему кому то прощают то, чего другому не простят?»
«Почему нельзя жить без страха быть непонятым?»
«Почему им рисуют пятёрки а мне ставят четвёрку за помарку?»
«Почему всем всё равно?»
«Может быть дело действительно во мне? Может быть я правда какой-то неправильный неудачник?»

Эти мысли терзали душу хуже любой физической пытки... Они были острыми иглами впивающимися прямо в сердце при каждом вдохе...

Я смотрел вниз туда, где асфальт казался таким далёким, но таким манящим своей окончательной тишиной... Здесь внизу нет несправедливости учителей, нет лицемерных улыбок одноклассников, нет одиночества за партой у окна, нет этого вечного чувства вины за то, что ты просто думаешь иначе...
Здесь будет тишина навсегда...

Я сел на подоконник (край был холодным). Сердце колотилось где-то в горле так сильно (как пойманная птица), что казалось оно сейчас разорвёт грудную клетку изнутри или просто выскочит наружу от ужаса перед шагом в пустоту... но ещё больше от ужаса перед необходимостью сделать следующий шаг назад в эту жизнь боли, несправедливости, одиночества, сомнений...

Слёзы текли по щекам вперемешку с холодным ветром... Они были горячими на ледяной коже лица...

Ветер снова ворвался в комнату, растрепав волосы, и в этот момент что-то внутри меня оборвалось окончательно. Не было ни страха, ни паники только звенящая пустота и ледяное спокойствие. Словно за спиной выросли крылья, но не из плоти и крови, а из чистого света. Это конец , моя история так и останется незавершенной, неинтересной и некому не нужной.

На следующее утро школа гудела как растревоженный улей перед грозой.
Его нашли соседи под окнами дома около шести утра... Говорят он оставил записку родителям всего из двух слов: «Простите меня».

А за окном светило яркое весеннее солнце так же равнодушно ко всему происходящему внутри этих стен... Оно освещало пустую парту у окна так же ярко, как вчера освещало его склонённую над докладом голову...

В тот день Денис пришёл в школу позже обычного с красными глазами словно тоже не спал всю ночь, но никто кроме пустого места у окна этого не заметил, а может быть просто никому не было дела ведь мир продолжал вращаться дальше для всех кроме одного парня который больше никогда не вернётся чтобы доказать что он чего-то стоил...