Друзья и любовники

90 (здесь и далее номер главы = возраст героев)
Первым умер Богдан. Ещё не старым. Задохнулся во сне. Когда это произошло, Катя была потрясена, она ещё не привыкла к смертям ровесников, тем более к таким необычным. Следом за Богданом умер Сергей. Как именно - Катя не знала. Последним умер Максим. Про него уже можно сказать: умер от старости. Самой Кате сейчас 90, она бодра и ум её ясен. Одиночество, правильное питание и долгие прогулки по берлинским паркам сохранили её. Вот уже много лет первого января Катя совершает ритуал: после утренней прогулки по берегу Шпрее она принимает ледяной душ, натягивает на своё иссохшее старушечье тело всё чистое и теплое, отключает телефон и читает короткую молитву. Затем садиться за ноутбук и отправляется бродить по Евразийскому виртуальному кладбищу. Не чуждых Кате виртуальных могил не так много: она позабыла множество когда-то близких людей, да и не у всех же есть виртуальные могилы: кто-то умер до интернета, как Катины родители, кто-то сгинул, как Катин сын. Но есть три могилы, которые Катя обязательно посещает, всматривается в фотографии и возлагает на них свежие виртуальные венки «von lieben Freunden» взамен почти потухших. Это могилы её троих друзей-однокурсников. Богдан и Сергей изначально были здесь похоронены, а Максима она сама перезахоронила с какого-то израильского каббалистического сайта. Фото она тоже взяла с сайта, он на нем совсем молодой. Во сколько бы лет человек ни умер, на могильном фото ему не больше 50-ти: никто не унизит столетнего старца увековечиванием его сморщенного и полубезумного лица к моменту смерти. О смерти Катя думает спокойно, она не боится употреблять безжалостное слово «gestorben», не заменяет его на расплывчатое «verschwunden». Катя верующая, она уверовала лет в 70, когда стало ясно, что впереди её ждёт только одинокая скучная старость. Верует она на европейский сдержанный манер, без умиления и страха, и венки возлагает скорее из немецкой самодисциплины, а не из-за воспоминаний, которые почти все стёрлись.
18
На закате прошлого века, когда советская власть уже доживала последние годы, но ещё не подозревала об этом, Катя поступила в университет на факультет вычислительной математики (как теперь бы сказали, на IT). Катя была худощавая блондинка с живым лицом из московской интеллигентной семьи. Общения с одногруппниками она не искала, но и не избегала, была доброжелательная и неунывающая. С парнями Катя держалась запросто, без глупой стеснительности, и это убивало всякую возможность ухаживать за ней, она словно спокойно говорила: «Брось, не порти нашу дружбу». С девушками, многие из которых были хоть и умницы, но некрасивы, к тому же были из провинции (а что ни говори, это важно), красивая москвичка Катя держалась без высокомерия. В результате, когда к концу первого месяца учёбы будущих программистов отправили «на картошку», она уже со всеми подружилась. По крайней мере, все так считали. При всей её простоте обращения в Кате было нечто, заставлявшее чувствовать её превосходство: среди прочих девушек Катю выделяла лёгкая тень печальной задумчивости, лежащая на ее лице. Казалось, она думает о чём-то тайном и важном, и это заставляло ценить её внимание. Это впечатление было ложным, на самом деле, Катя не больше других студенток думала о важном и печальном, но, всё же, это был очаровательный признак глубокой женской натуры.
«На картошке» выяснилось, что Катя поёт под гитару. На вечеринках, когда вся группа, спасаясь от осеннего холода и слякоти, набивалась в «женскую» комнату совхозного ДК, как-то само собой получалось, что гитара оказывалась в руках у Кати. Уютно полусидя в кровати в белом пушистом свитере, Катя пела сентиментальные и задорные песни, которых знала множество. В её пении, даже шутливых песен, тоже были следы печальной задумчивости: словно она развлекает компанию через силу, преодолевая непонятную грусть. Парни, студенты-программисты - развязные, неряшливые, матерящиеся девственники - едва терпели наивные пуританские песни на вроде: «Мой маленький гном, надень колпачок...» и оживлялись только на блатную общеизвестную: «Гоп-стоп, мы подошли из-за угла…». Они пили водку и изнывали от темных желаний. В этих совместных посиделках они участвовали лишь потому, что это приближало их к девушкам. Девушки тоже пили водку, но, игнорируя ёрничество парней, становились при пении серьезны. Они подпевали Кате, немного раскачивались в такт, стараясь не заглушать её печально-бодрый голос. Даже самых пустых из них это совместное пение трогало, перенося в мир, где, обещанное каждой девушке чудо любви исполнится, превратив всех окружающих неотёсанных мужчин в ласковых овечек.
Настоящих университетских друзей Катя нашла не в группе. Накануне зимних каникул на главной факультетской доске объявлений (интернета тогда ещё не было), поверх объявления о собрании членов уже умиравшего Комсомола, кто-то нагло прикрепил объявление, что ищет компанию поехать на горных лыжах. Катя, катавшаяся с детства, позвонила по объявлению. Некий Богдан предлагал поехать кататься на Западную Украину. Компания набралась небольшая: вместе с Катей, их теперь было четверо. Первый раз они встретилась при отъезде на Киевском вокзале. Кроме Кати, ехали еще трое парней, Катиных однокурсников: Богдан, Максим и Сергей. Им предстояло провести вместе десять дней в заваленной снегом деревушке Славское, посреди низких лесистых карпатских гор. Поселились они так же, как тогда на этом «курорте» селились все горнолыжники, в частном домике, в тесной украинской мазанке. За десять дней они выпили много водки, Катя спела много песен под гитару и хорошо узнала своих трёх соседей.
Богдан, тот, кто написал объявление про Карпаты, был красивый брюнет родом из Киева. Богдан жил в общежитии, жизнь и природные задатки сделали этого веселого выдумщика напористым до нахальности. Однажды Катя видела как Богдан, чтобы не стоять в пустяковой очереди в деканат за справкой, не задумываясь, соврал, что у него тяжело заболела мать, и он должен бежать, чтобы не опоздать на поезд. Другой раз, ещё в Славском, в тесной мазанке, Катя слышала, как скромный Сергей упрекнул Богдана, что тот не задергивает шторку, когда раздевается догола. Типичный для Богдана дерзкий ответ был: «Разве я плохо сложен?» Наконец, Кате запомнилось как во Львове, через который четверо друзей ехали обратно из Карпат, они собрались в кино, а билеты на сеанс закончились. Тогда Богдан явился к директору кинотеатра и, не хуже Остапа Бендера, потребовал билеты для членов этнографической экспедиции академии наук. Друзья попали на сеанс, при этом сыграло свою роль, что директор была женщина, с ней красивый Богдан был победительно самоуверен. Вообще, в Богдане чувствовалась ранняя искушённость в отношениях с женщинами. В Славском Богдан ухаживал за Катей и его напор волновал её.
Максим, второй обитатель мазанки, был толстяк с рысьими глазами и с ранней рыжей бородкой. На курсе Максим славился, как исключительно одаренный программист. Типичный еврейский юноша, он был самоуверен до дерзости и самолюбив до высокомерия, знал, казалось, все на свете и, конечно, был язвительным ненавистником советской власти. В общении Максим был болтливый остроумный экстраверт, азартный спорщик, всегда защищавший самую экзотическую точку зрения. Согласно неписаному интеллигентскому правилу, только евреям позволительно свободно рассуждать о евреях. Максим вовсю пользовался этим правилом, он любил порассуждать на эти неловкие темы посреди смущенного молчания окружающих. Он сыпал смешными и странными анекдотами и присказками про евреев, обаятельных в своей гротескной жадности и наивной лживости: «Во-первых, не брала я вашу сковородку, во-вторых, на ней всё равно всё подгорает». В то же время Максим яростно отстаивал, что, по сути, национальностей не существует, что во всяком народе встречаются всякие типажи. Однажды Катя побывала у Максима дома. Комнаты были наполнены книгами и одухотворенной тишиной. С книжных полок смотрели не скучные ряды стандартных изданий, а интересно торчали штучно собранные книжные драгоценности. Вероятно, среди книг были и запрещенные, заграницей изданные книги («тамиздат»), от сознания этого одухотворенная тишина сгущалась. Тут Катя, впервые в жизни, увидела тору - запретную, для тайного провоза изданную миниатюрно, напечатанную на тончайшей бумаге. Она вдруг осознала, насколько вечно шутящий над национальностями Максим серьёзно и торжественно сознаёт себя евреем.
Свои парадоксальные рассуждения, вроде того, что национальности, суть, химеры, Максим любил пробовать на Сергее, добродушном общительном молодом человеке, третьем жителе мазанки. Сергей был человек мягкий, он робел перед напористостью Богдана и одаренностью Максима. Сам Сергей имел разнообразные небольшие таланты и хобби, нетипичные для программиста: в школе он участвовал в издании стенгазеты, в университете играл в любительском театре, много читал и ходил в театр – это последнее сближало его с Катей. Политических взглядов у Сергея не было, его угнетала злость, с которой Максим высмеивал советскую власть, зато он охотно готов был порассуждать об «истинном» искусстве, за что Максим снисходительно называл друга «артистической натурой». Сергей был влюблен в Катю, она это понимала, и ей это было приятно.
19
Наступило лето. Для студентов и студенток, оставшихся в Москве, это было время беззаботности, ночных гуляний и флирта. Когда Кате, первой из друзей, исполнилось 19 лет, она пригласила всех троих на день рождения к себе домой. Первыми явились москвичи, Сергей и Максим. «Ну-ну…» - ядовито говорил Максим, входя в квартиру и продолжая спор с Сергеем, начатый по дороге: «…ты ещё расскажи про ужасный «агрессивный блок НАТО»» (Максим передразнивал штамп советской пропаганды).
Пока собирались остальные гости, Максим и Сергей стали свидетелями ссоры Кати с её мамой, видимо, такое происходило не впервые. Мама Кати, как и положено интеллигентной женщине, не любила советскую власть, но, по мнению Кати, не любила её недостаточно. В этот раз они поругались из-за диссидента-эмигранта, которого советская власть объявила вялотекущим шизофреником. Мама пошутила: «И правда, немного псих! Раз, он из своего Лондона предлагает ради смены режима устроить всеобщую забастовку железнодорожников». Катя яростно вступилась за диссидента, она побледнела, губы её свело от ненависти к матери. Ссору погасил опоздавший, чем-то всегда занятый, Богдан. Он принес арбуз, поздравляя Катю, обнял ее и поцеловал в щечку (это показалось Сергею, церемонно вручившему Кате завёрнутый в целлофан букет из трёх тюльпанов, неприличным) и сказал что-то приятное Катиной маме. Наконец, гости, катины одноклассники и одногруппники собрались, и мама Кати ушла на кухню.
За столом сидели недолго: допили шампанское, торт и чай оставили ради танцев. Торопливо сдвинули стол, включили импортный кассетный магнитофон, потушили свет, но танцевать не начали. От неловкости все сидели - отдельно парни, отдельно девушки, и те и другие словно не замечали музыку и не были ничуть заинтересованы в танцах: разговаривали о пустяках, неестественно смеялись, разглядывали случайно подвернувшиеся вещи. Из Panasonica продолжал литься женский голос под празднично звучащий саксофон: «I do! I do! I do!», в ритме, под который было удобно танцевать. Наконец, когда немного стемнело, первые пары стали покачиваться посреди комнаты. В головах танцующих парней в одно сладкое ощущение сливались - касание твёрдых холмиков девичьих грудей, шуршание трущейся одежды и приторный запах духов. У танцующих были серьёзные лица, смотреть друг на друга было слишком страшно, смотрели в сторону. Девушки посмелее разговаривали во время танца с девушками из других пар. Постепенно, с каждым новым танцем пары обнимались всё теснее, уже девушки доверчиво клали голову на плечо парням. Затеяли игру, как бы в шутку толкаться в танце, чтобы был предлог касаться друг друга. Некоторые парни, кто был получше сложен, дошли до того, что разделись по пояс и танцевали полуобнаженными.
В другой комнате поиграли было в мафию, когда же это наскучило, затеяли предсказывать будущее. Сидящие за столом передавали друг другу горящую свечу, и держащий свечу должен был заглянуть в будущее и сказать, что будет с ним и с окружающими. Для пророчеств выбран был далёкий, немного фантастический 2000 год: надо было угадать кто, на ком женится, сколько будет детей (это интересовало девушек), кто будет талантливым, но бедным ученым, а кто, наоборот, будет богатым, но, видимо, бездарным толстым лысым и в красных жигулях (так они представляли себе успех). Максиму это всё показалось глупым, чтобы выразить своё отношение, он рассказал неприличный анекдот про раввина и девственницу, и отправился на кухню, где Сергей и Катина мама, которой Сергей нравился больше других Катиных друзей, пили кофе и вели задушевные разговоры. Максим бесцеремонно возобновил спор про диссидента-шизофреника. Вообще-то, позиция Катиной мамы казалось Максиму вполне разумной, но, чтобы поспорить, он стал защищать позицию Кати.
Сергей молча слушал вновь разгоравшийся неприятный ему спор, как вдруг почувствовал тревогу: он осознал, что давно не видит Катю и Богдана. Всё, кроме этого стало неважно, Сергей метался по квартире. В танцевальной комнате было совсем темно, там целовались, но ни Кати, ни Богдана там не было. В комнате, где разгадывали будущее, полная девушка, уставившись на пламя свечи, говорила, что никогда не выйдет замуж - их не было и тут. Катю и Богдана он застал на лестничной площадке. Он увидел страшное: Богдан с голым торсом обнимал покорную Катю за плечи. Катя виновато подняла глаза на Сергея. Сергей выбежал из дома в летнюю ночь. Максим догнал друга, они купили водку у таксистов (легально, в такой поздний час водку уже не продавали) и пили ее, пока Сергею не стало легче.
23
В стране начались реформы, разрешили бизнес и митинги: в итоге страна развалилась, чудом избежав большой гражданской войны. В этот год друзья окончили университет и их разбросало по стране и жизни. Максима и Сергея распределили в московские НИИ. Кризис уже начался, и в НИИ, где работал Максим, стали подолгу задерживать зарплату, но зато и сквозь пальцы смотрели на отсутствие на рабочем месте. Максим быстро нашёл выгодную подработку, налаживать первым появившимся частным фирмам бухгалтерские программы. Дело это было выгодное, и не отнимало у него много времени. В свободное время Максим со всем своим азартом включился в борьбу с советской властью, которая по-прежнему казалась незыблемой. Максим ходил на митинги, распространял «неформальные» газеты, вступил в несколько теперь разрешённых пёстро-антисоветских партий. Максиму казалось, что у него есть всё, что нужно для счастья: деньги, свободное время и ощущение, что проклятый режим разваливается и он участник прекрасной революции.
30
К концу университета Катя окончательно разругалась с мамой и стала жить с Богданом в общежитии. После университета Богдана распределили в киевский НИИ и Катя поехала с ним. Ей места в НИИ не нашлось, и она стала учителем математики в школе. В Киеве они жили у мамы Богдана Марии Семеновны, работавшей в республиканском министерстве электротехнической промышленности. Мария Семенова приносила из министерства одну тревожною новость за другой: отрасль разваливалась, одни заводы не знали, где взять сырье, другие - куда деть готовую продукцию.
В Киеве в 90-е годы, как и по всей взбаламученной стране, кипели митинги, размножились толкучки. Денег не хватало и даже дошло до того, что Мария Семеновна, усмехаясь, отправилась на толкучку продавать какую-то древнюю серебряную фигурку балерины. Из этого ничего не вышло: балерину никто не хотел покупать, зато на толкучке её обхамили.
90-е годы безжалостно соблазняли людей интеллектуальных профессий, чьи профессии, казалось, уже никогда не понадобятся - от чиновников до археологов, от искусствоведов до физиков - соблазняли отречься от своего образования, опыта и самоуважения и превратиться в жалких суетливых посредников, торгующих слухами о том, что где продается и покупается. Те, кто поддался соблазну, с глупым апломбом называли себя «брокерами», ища остаток самоуважения в золотом тумане вокруг образов нью-йоркских дельцов. Жалок был удел археолога или искусствоведа, понадеявшийся разбогатеть таким способом: он навсегда растворялся в разношёрстной толпе брокеров, пытавшихся заработать на информационном хаосе. Через пару лет потоки коммерческой информации упорядочились, комиссионные брокеров упали до нуля, но в свои высокие профессии им было уже не вернуться.
Предприимчивый Богдан особо не держался за программирование. Еще учась в Москве, он начал заниматься брокерством. Оказавшись в Киеве, он взял у Марии Семеновны справочник заводов министерства и педантично обзванивал непуганые отделы снабжения государственных заводов, которые дисциплинированно и бесплатно отвечали на все его вопросы. Полученную информацию о том, где завалялся лишний вагон свинца или никеля, Богдан продавал. Когда Мария Семеновна поняла, что основная работа у Богдана не в научном институте, а на сходках брокеров, она грустно сказала: «пропала страна». Но Богдан недолго пробыл брокером, он и сам видел, что оказался не там и не с теми. Он перестал ходить на бесплодные сходки глупо секретничающих, боящихся прогадать вульгарных посредников и посредниц, и стал искать, чем заняться.
Случай свёл его с Асланом. Начиналось всё как обычно: «афганцы» (то есть организация ветеранов недавней войны в Афганистане, которые активно занимались коммерцией) продавали несколько вагонов меди высшей марки. Богдан встретился с главным афганцем, тот дал слово офицера выплатить Богдану комиссионные, они крепко пожали друг другу руки, со значением глядя друг другу в глаза, и закрепили договор рюмкой чачи. Покупатель у Богдана уже был готов, он заранее позвонил директору фирмы под названием СП "Акбар трейдинг", скупавшей цветные металлы, и тот согласился на сделку, так что Богдану полагались большие комиссионные и с его стороны. Богдан торжественно представил продавца и покупателя друг другу и считал, что дело сделано.
Тот вечер навсегда запомнился Богдану. Были холодные белые октябрьские сумерки. Он шёл из офиса афганцев по Крещатику, и голова у него кружилась от чачи и от той лёгкости, с какой он заработал деньги. От счастья было тесно в груди, и он медлил спускаться в метро. Наконец, он спустился в подземный переход. Проход был забит людьми, впереди слышна была музыка. Богдан стоял среди обтрепанных кожаных косух и камуфляжа, которые были почти униформой в то бедное и тревожное время, в толпе, окружившей уличного гитариста. Он запомнил эти минуты – Киев, смутное время, холодная осень, молодость, ускользающая жизнь. Вся эта сцена в сознании Богдана была освещена сиянием счастья среди серой, тревожной жизни.
Неделю Богдан пребывал в эйфории, делая Кате намеки на скорое богатство, затем стал осторожно наводить справки, когда ему можно будет получить комиссионные за сделку. Но оказалось, что никакой сделки не было, всё рассеялось как дым. Оказалось, у афганцев была медь совсем другой, худшей марки, потому-то она так дешево и стоила и о цене так легко договорились. Как же такое могло произойти? Задним числом Богдан понял, что с самого начала было видно, что продавец, афганец с бритой головой, вислыми усами и в камуфляже, был важничающий шут гороховый. Богдан вспомнил «офицерское рукопожатие» и ему стало стыдно за свою доверчивость.
Поколебавшись, Богдан всё же позвонил в «Акбар». Директор, которого звали Аслан Шамильевич, не упрекал за сорвавшуюся сделку, а только попросил зайти, очно познакомиться. Молодой чеченец в безусой бороде провел Богдана в кабинет директора и остался стоять за спиной Богдана. Аслан сидел за большим столом в белой рубашке и галстуке, выглядел очень занятым. Богдан ещё раз извинился, что сделка расстроилась. Весело взглянув на Богдана сквозь очки, Аслан вдруг произнес: «Жаль, если такого молодого и убьют». Аслан сам не знал, зачем пугал «брокера», он привык пугать, из этого всегда выходила какая-нибудь польза: или человек раскрывался, или Аслан получал новую информация и более выгодные условия. Так вышло и в этот раз: Богдана испугался, но сделал вид, что воспринять угрозу как шутку, и в ответ описал Аслану два новых деловых предложения по цветным металлам. Одно из них сработало, и Богдан стал постоянным агентом Аслана.
Бизнес Аслана включал, кроме довольно легального экспорта цветных металлов и полулегального импорта компьютеров, также, и совсем нелегальную деятельность: он помогал скрывать налоги, вводя и выводя деньги в «белый» оборот, для чего использовался целый «флот» подставных фирм. Но мечтой Аслана, тем видом бизнеса, который он мечтал поставить на поток, было, используя свои связи в правительстве республики, получать государственные гранты на фиктивные цели. Помимо постоянного дружеского общения с неким замминистра, это дело требовало большого документооборота, для чего ему очень пригодился IT-специалист Богдан. Так постепенно Богдан оказался ближайшим помощником, а затем младшим партнёром Аслана.
Богдан с интересом изучал Аслана и невольно подражал ему. Так, Богдан заметил, что на переговорах Аслан никогда не обманывал и не лицемерил: он искренне всей душой верил в ту версию правды, которая была ему более выгодна.
У Аслана было своё понимание исламик банкинга. Коран запрещает давать в долг с выгодой и, чтобы обойти запрет пророка, мусульманские богословы придумали исламик банкинг. Вот как описывал его Аслан с уютным восточным акцентом:
«Кто дал тебе деньги в долг, тот дурак. Дураков нужно учить.
Даже если чужие деньги, попали к тебе случайно, нельзя их отдавать сразу. Их нужно прокрутить, с возвратом долга тяни время, как можно дольше,
Мелкие долги вообще не возвращай, кредиторам неловко будет напоминать, в конце концов, они забудут.
А когда приходится возвращать, возвращай не все – они и так будут рады, что ты вообще вернул долг.
Сам в долг не давай, чтобы не оказаться в положении дурака»
Став правой рукой Аслана, Богдан купил подержанную «иномарку» оранжевого цвета, по тогдашней моде стал носить мешковатые костюмы с квадратными плечами и цветастые галстуки, прижатые щегольской булавкой. Необходимой частью его облика в то время был портфель-дипломат, в котором обычно лежала, помимо заявок на гранты, бутылка коньяка – для мелких взяток, пейджер и газовый баллончик. Аслан предлагал ему носить пистолет, но Богдан принципиально не стал, он строил планы на легальный бизнес.
У Богдана и Кати родился сын Афанасий. Они по-прежнему жили у Марии Семеновны. Катя некрасиво располнела, стала раздражительной и усталой. Богдан не хотел изменять, он понимал, что это унизительно и подло, но понимал, что это неизбежно.
31
НИИ, в котором уже несколько лет работал Сергей, имел секретную оборонную направленность. Сергею поручили разрабатывать софт для военных беспилотников, которые должны были часами висеть над позициям противника, передавая разведывательные данные. Сергею проект казался архаичным во времена, когда ход войны будет решаться за минуты ударами ядерных ракет. Хоть проект и выглядел бессмысленным, но платили в НИИ хорошо, и Сергей чувствовал себя в жизни уверенно. Он женился на красивой девушке Инне. Инна работала операционисткой в банке, была веселой и общительной, со множеством подруг, таких же веселых и красивых. Сергей с удовольствием погрузился в мир молодой женщины – мир уверенных суждений о модности одежды, твёрдых представлений о том, как и сколько «краситься», какой когда уместен аромат духов, и, наконец, запретный мир женской сумочки. И хоть в самый первый момент всё это показалось ему бесстыдно пустяковым, но уверенность Инны, что это точно так и нужно, убедила его. Он стал находить это изящным, имеющим вкус не книжной, а настоящей жизни. Сергей гордился своей красивой молодой женой, ему нравилось, что, когда они с Инной оказывались в компании её подруг и их мужей, пили вино и весело болтали, он ловил стыдливые завистливые взгляды на свою жену.
Между тем в их НИИ на фоне общего развала в стране бессмысленный проект о беспилотниках отменили, но и зарплату платить почти прекратили. Беззаботная жизнь закончилась и в семье у Сергея начались проблемы. Теперь Инна приходила с работы мрачная, часто раздражалась, её любимым выражением стало: «Оно мне надо?». Она часто закрывалась в комнате и подолгу говорила по телефону (Сергей надеялся, что с подругами). Они начали регулярно выпивать, и это вовсе не было так весело, как на вечеринках с друзьями. Обычно Инна наливала себе вина и молча пила его, не глядя на него, вздыхая и горько усмехаясь своим мыслям. (Сергей наливал себе вина сам и пил, желая преодолеть неловкость). Иногда Инна туманно сожалела: «Что уж теперь говорить», а как-то раз он с ужасом поймал на себе её долгий внимательный взгляд. Это были страшные для Сергея минуты, в её вздохах ему слышался упрек, что она губит с ним свою молодость, что он наихудший из мужей. И он, и правда, чувствовал, что он и есть наихудший, что он виноват перед ней. Так они сидели и пили в тяжело давящем молчании, и Сергей не находил слова, чтобы прервать его. Он презирал себя за то, чем в другое время гордился, за свою весёлую беспечность, интерес к искусству, разнообразие небольших талантов. Сейчас это казалось ему презренным инфантилизмом, ему хотелось быть «настоящим мужичиной», делавшим что-то бесспорно нужное, например, ремонтировавшим машину, немного запачкавшимся, потным, уверенным. В такие минуты, он, не поднимая глаз, ждал приговора, готовился услышать слово «развод».
35
Максим окончательно бросил государственный НИИ и мелкие подработки. Теперь он работал в первом появившемся частном банке главным по IT и очень хорошо зарабатывал. Когда его принимали на работу, в службе безопасности банка взяли с него обещание прекратить увлекаться политической деятельностью, назвав её ребячеством: «При вашей должности, Максим Даниилович, вам и улицу переходить лучше только на зелёный свет». Максим подчинился.
Ему было уже 35, а он по-прежнему жил с родителями-пенсионерами. Тучный и одышливый Максим не лез за словом в карман с мужчинами, но робел с девушками и имел все шансы так и остаться холостяком. Обеспокоенные родители обзвонили знакомых, те – своих знакомых и познакомили его с «еврейской девушкой из хорошей семьи» по имени Юдифь. С «хорошей семьей» Максим познакомился на первом же свидании: они встретились с Юдифью в метро, зашли в ближайшую кофейню, и когда Максим уже стал попадать под власть живости и красивых глаз Юдифи, та между делом призналась ему, что все это время за ними наблюдают ее родители: «они сейчас вон за тем столиком». Максим почувствовал себя, словно его застали за чем-то нехорошим. В ответ на его пугливый взгляд ему церемонно поклонилась пожилая супружеская пара. Раиса Ильинична и Давид Моисеевич – именно в таком порядке они представились.
Несмотря на этот нелепый ритуал (Юдифь тоже воспринимала это как нелепую старческую причуду, с которой она вынуждена считаться), Максим заинтересовался Юдифью и они стали встречаться. Юдифь была самостоятельной девушкой, очень энергичной и эмоциональной, имела много полезных знакомых и много интересов. Она училась на филолога, давала частные уроки английского и иврита, водила машину. Одевалась Юдифь в эксцентричном молодёжном стиле, всерьёз изучала каббалу и мечтала уехать в Израиль. Жизнь Юдифи была полна событий и суеты, в отличие от Максима, который жил размеренно одной работой, целыми днями сидя за компьютером.
Юдифь ненавидела Россию и русских, жаловалась на антисемитизм. Как-то она затащила неверующего Максима в синагогу, потому что была уверена, что и родители, и они с Максимом должны эмигрировать в Израиль. Максим об этом даже не думал, но подчинился.
У Юдифи было бешеный нрав и болезненно острое самолюбие, так, для начала она насмерть поругалась с мамой Максима, профессором математики, заспорив с ней о каббале. Всё что угодно могло стать причиной её обиды и безоглядной ярости - подал ли Максим пальто сначала другой женщине, а не ей, вступился ли за официантку в кафе, защищая ту от юдифиного раздражения. «Я себя не на помойке нашла» - грубо бросала Юдифь, когда чувствовала себя оскорблённой. Её обида мгновенно находила выход в оскорблениях, которые Максим стерпеть не мог, и у них вспыхивали страшные ссоры, как ссорятся те, кто ненавидит друг друга, не обращая внимания на окружающих. Если ссора происходило по телефону, Максим убеждал, кричал, в ярости обрушивал кулак на стол в кабинете, сотрясая монитор. Но когда он клал трубку, то чувствовал, что ссора встряхнула его, душа его ожила и в жизни появились молодые краски. Жениться на Юдифи, однако, Максим не решался.
40
Разбогатевший Богдан вернулся в Москву один, с Катей они расстались. Она осталась в Киеве с сыном Афанасием.
В Москве Богдан купил кондоминиум у Речного вокзала, по его намекам, за миллион долларов, и позвал Максима и Сергея с женами на новоселье. Они трое давно не общались, и вряд ли теперь можно было назвать их друзьями, скорее приятелями. Богдан, богатый и всё ещё красивый, хоть и немного располневший, управлял многими бизнесами, был окружен зависящими от него и завидующими ему людьми. Жизнь его была полна волнующих событий, путешествий, знакомств с яркими людьми, не говоря о множестве любовных приключений с красивыми женщинами. Мог ли он не смотреть на приятелей свысока? Молниеносно соображающий, самолюбивый Максим, разумеется, тоже смотрел на приятелей свысока: знакомые называли его гением, он был незаменим в своем банке, был завален предложениями других банков и самых престижных государственных организаций, получал астрономическую зарплату.
Оба, и Богдан, и Максим усвоили особую высокомерную, хоть внешне и вежливую манеру разговора: у Богдана - с покровительственными нотками, у Максима - с насмешливыми. В обоих случаях собеседнику было ясно, что с ним говорят, хоть и вежливо, но немного презрительно, сквозь броню, через которую не пробиться. С такой их манерой столкнулся и Сергей. Богдан и Максим стали его приятелями категории «сверху-вниз», которые при встрече говорят «как дела?», но которых в ответ неловко спросить о том же.
Но и Сергей, не будучи ни богачом, ни гением, нашёл точку зрения, с которой он превосходил приятелей – те самые творческие задатки, которых он стыдился под упреками жены, очень пригодились, чтобы смотреть свысока на приятелей. Однако, по совести, Сергей был польщен возможностью оказаться в их обществе.
На вечеринку Максим с Юдифью приехали мрачные, по дороге Юдифь устроила скандал, ей показалось, что Максим говорил с подчинённой по телефону слишком любезно, и они весь вечер не разговаривали. Сергей же был в отличном настроении: Инна очень оживилась от приглашения в богатый дом и страх, что она его бросит, в котором Сергей постоянно жил, на этот вечер отступил. Вечеринка была с размахом, было много гостей. Среди гостей выделялся харизматичный седой Аслан с красивой молодой девушкой. Дом был богатый, в несколько этажей, с бассейном в подвале, несколькими спальнями, кабинетами, гардеробными.
Сергей с Инной почти сразу потеряли друг друга в большом доме. Стеснявшемуся Сергею польстило, что окруженный гостями оживленный Богдан специально представил его, как лучшего друга, налил ему какого-то редкого виски, крепко пахнущего железнодорожными шпалами. Сергею показалось очаровательным, что Богдан вёл себя, как слуга своих гостей. Немного опьянев и вдохнув растворённый в воздухе тонкий аромат духов, Сергей почувствовал себя уверенней. Он сделал смелую попытку заговорить как равный с мужчинами и сумел, преодолев страх, поднять глаза на красивых женщин. Мужчины дружелюбно пустили его в свой круг, но их разговор был всё о машинах и загородных домах, и Сергей, у которого не было ни машины, ни дома, не нашелся что сказать. Заговорить же с женщинами, загорелыми, стройными, с дразняще открытыми грудями, он не решился.
Сергей отправился бродить по дому, нося налитый Богданом стакан с железнодорожным виски, как охранную грамоту. Так он оказался в кинозале на 5-м этаже, где на полу стояли гигантские слоновьи бивни, обрамляя экран, словно дело происходило не в дождливой Москве 2000-х, а в 70-х в техасской пустыне в бунгало нефтяного магната.
В кинозале он встретил Аслана, молча сидящего со своей девушкой на диване. В те времена, когда Богдан ещё бывал откровенен, он много рассказывал об этой яркой личности. Выпивший Сергей с удовольствием ощутил, что не боится страшного чеченца и дерзко заговорил с ним про кино, давая понять, что не всё меряется деньгами, и есть система ценностей, в которой он, простой, но культурный человек, превосходит богатого и властного чеченца («пусть хоть зарежет»). Аслан умел быть разным: на удивление интеллигентно он заговорил про французскую «новую волну». Оказывается, он закончил гуманитарный университет в Грозном. Это сочетание преодоленного страха и удивления перед непредсказуемостью жизни, привело доброго Сергея в восторг. Влюбленно распрощавшись с Асланом, Сергей пошел искать Богдана. В одном из кабинетов, отделанном в духе рыцарского замка грубыми деревянными брусами, он наткнулся на ругающихся Максима и Юдифь, которые, при его появлении замолчали. Богдана он застал на просторной кухне, где тот, рассказывал нескольким гостям что-то смешное. Гости смеялись, Богдан же был невозмутим. К этому моменту Сергею уже казалось, что он по праву часть этой компании богачей, и что все они разделяют его ощущение, что совершенно неважно, у кого есть загородный дом, а у кого его нет, они ценят друг друга за искренность, добродушие и широту понимания жизни. Между тем Богдан предложил гостям покурить травки. Тут, наконец, появилась Инна. Она задумчиво затянулась несколько раз, но смех пробрал ее только в такси, когда они ехали домой.
Проводив гостей, Богдан вышел на улицу выкурить сигару. Сегодня они засиделись слишком поздно и, пожалуй, слишком много выпили. Две девушки, которых Богдан пригласил для себя на afterparty, не выдержали и, обнявшись, заснули на диване. Но Богдану было не до секса, он был слишком взбудоражен разговором при прощании с Асланом. Тот намекал на новые головокружительные связи в правительстве Украины, он рисовал огромные перспективы. Богдан научился быть скептиком: по-прежнему, как в 90-е воровать государственные деньги, чем по сути предлагал снова заниматься Аслан на Украине, было и рискованно и тупо, но деньги были огромные и эти перспективы будоражили. Он вспомнил прощальные слова Аслана: «Мы ещё молодые, брат, мы можем начать новый бизнес, новую жизнь». Богдан всегда чувствовал в этом Аслановом «братании», в обычае обниматься при встречах и прощаниях что-то лицемерное и неприятное, чему хотелось сопротивляться, что-то подобное «офицерскому рукопожатию» с тем афганцем. То, что предлагал Аслан, обещало большую прибыль, но это не был путь развития. «Развитие» было важно для Богдана: нельзя повторяться, надо всё время искать новые способы заработать. У Богдана было много разнообразных бизнесов, сейчас он был увлечен тем, что одним из первых в России стал торговать акциями на нью-йоркской бирже. В отличие от отечественного бизнеса, от его земных, часто неприятных, черт – подлого обмана, невежества, вульгарного воровства и угроз насилия, когда прибыль рождается в матерных спорах под водку в прокуренных комнатах – тут дело происходило по утрам, в освежающем окружении холодных синих экранов мониторов, в рассматривании элегантных диаграмм с английскими подписями и математических формул, под тихое пощелкивание мышки. Найденный Богданом консультант с гарвардским образованием и нью-йоркским брокерским опытом давал убедительные советы: он не примитивно гадал, долго ли ещё будут расти в цене акции Майкрософт, его советы были тоньше. Он обратил внимание Богдана на второстепенные компании, на неочевидные, но убедительные корреляции. Так, среди второстепенных он указал на небольшую телекоммуникационную компанию Teleport. По непонятным причинам цена на её акции годами повторяла тренды в своей отрасли – но с запаздыванием на пару месяцев. Это было, как если на скачках знать заранее, какая лошадь придёт первой. Богдан понял, что это золотая жила и ждал роста в отрасли, чтобы скупить акции Teleportaи научиться обогащаться, не покидая кабинета и не произнося ни слова.
Аслан со своими старомодными схемами тянул в прошлое, определённо это не был путь развития. Но, всё-таки, деньги Аслан предлагал заработать огромные, Богдан обещал себе подумать об этом завтра.
Богдан с удовольствием окинул мысленным взором полноту и разнообразие своей жизни – дом, красивых женщин, спорт: горные лыжи, яхта, лошади. Богдан с удовольствием вспомнил, что собирался завтра испробовать Хамзу, купленного арабского вороного жеребца – он ведь ещё и отличный наездник. Он посмотрелся в своё отражение в припаркованной во дворе машине одного из напившихся гостей (BMW самого Богдана ждёт его в гараже) – и нашёл, что он все еще красив. Он вспомнил про девушек в доме, что-то шевельнулось в нем. Какое удовольствие жить!
Он поднялся по лестнице и остановился перед входной дверью. Глубоко вдохнув холодный воздух, Богдан посмотрел на просторы ночной Москвы, на соседнюю пустынную широкую улицу, сыро блестящую под фонарями, на всё ещё горящие окна офисов в небоскрёбах неподалеку. Большой мир несётся в будущее, как будоражит быть в этом мире свободным и одиноким! Сколько ещё всего впереди у него в жизни. Он немного замерз, быстро вошел в теплый дом и стал ласково, но нетерпеливо будить девушек.
41
«Мужику в 41 год ходить в ночные клубы это уже просто смешно!» - так говорил себе Сергей, пробираясь к выходу из ночного клуба, с головой тяжелой от табачного дыма, грохота музыки, желания спать, от проглоченного и запитого водкой унизительного чувства своей непривлекательности и неуместности. Про клубы это была дурацкая идея Богдана: когда Сергей и Инна расстались, Богдан дал другу совет поскорее познакомиться с девушкой: «в клубе это проще простого», но стеснительный Сергей, конечно, так ни с кем и не познакомился. (Максим тоже помог, устроил страдающего друга к себе в банк.)
Сергей с Инной расстались после той вечеринки у Богдана. Сергей наивно рассчитывал, что то, что у ее мужа такие богатые друзья, уменьшит раздражение Инны их бедностью. Инна, и правда, притихла, но потом в слезах призналась, что изменила ему на вечеринке. Земля ушла у Сергея из-под ног: «С кем!?» (мелькнула догадка: с Богданом, этим бабником? Он ей всегда нравился. Могло произойти, когда он показывал ей дом. Воображение рисовало Сергею ранящие картины: обмен порочными улыбками переходит в торопливый секс в укромном месте). Ответ Инны был: «С Асланом» (не Богдан! А что он, Сергей сможет сделать страшному чеченцу? Мерзкая восточная двуличность!). Не успел он переварить её ответ, как она стала жаловаться на то, что Аслан был груб - Сергей растерялся от такой наглой изворотливости. Тем не менее, в тот раз Сергей и Инна, плача и клянясь друг другу в любви, помирились. Но, раз начавшись, измены не прекращались, и, в конце концов, она бросила его.
И вот «никому не нужный» Сергей «с позором», как ему казалось, сходил в этот «проклятый» ночной клуб. Он был уже у самого гардероба, когда по его лицу сверкнул взгляд девушки. Во взгляде ее была просьба, и разочарование, и все же ожидание. Так показалось Сергею. А какой ещё должен быть взгляд у невзрачной молоденькой девушки, которая пританцовывает сама с собой, оттесненная к самому гардеробу, когда она видит свободного, но старого мужчину? Сергей стоял у гардероба, ждал, пока таджик принесет его пальто. Душой он уже вырвался из клуба, почти схлынуло тяжелое чувство, что он жалок, что жизнь его прошла не так и окружающие это понимают. Сергей уже представлял себя в безопасности, в такси, едущем домой. Что он собственно теряет, если предложит девушке выпить? Она отвернулась, но может быть следила за его действиями. Сергей разглядел простоватую пухлость ее лица, глупый вздернутый носик и быстро вышел из клуба в холодную ночь.
Утром на работе Сергей долго объяснял по телефону бестолковой сотруднице из отдела автокредитов, как ей привязать сканер к компьютеру. Положив трубку, он выругался матом. В ответ на это Ефим, его сосед по комнате, молча почесался. В этот момент в дверь робко постучали, и в их комнатку, наполненную работающими или полуразобранными компьютерами, пропахшую потом и обвешанную порно постерами, вошла Катя. Сергей сразу узнал свою первую любовь, Катя мало изменилась. Когда они пошли выпить кофе, Сергей подумал, что у неё всё ещё красивая фигура. В буфете Катя рассказала, что она месяц как вернулась из Киева, что Максим обещал ей помочь открыть счет иностранном банке, поэтому она здесь и очень рада, что увиделась и с Сергеем. С мамой они так и не помирились, так что Катя жила не дома, а в пустующей квартире эмигрировавшей подруги.
Катя, как и раньше, была печально бодра, даже, пожалуй, не печальна, а растеряна, как и полагается брошенной женщине сорока лет. У Сергея мелькнула хищная мысль, что сейчас она, вероятно, не отвергнет его. Прощаясь, Катя предложила им втроем встретиться, и Сергей с удовольствием подумал, что женатый Максим ему не составит конкуренции.
Так и вышло, у Максима случился какой-то форс-мажор, он все выходные работал, и Сергей с Катей встретились в кафе вдвоем. К этому моменту желание сделать Катю своей любовницей превратилось у Сергея в навязчивую идею. Его студенческая влюбленность в Катю вернулась, и ему казалось, что он видит признаки взаимности. Соблазнение, однако, не задалось. В течение вечера они добросовестно вспоминали прошлое, но нотки флирта, которые Сергей пытался вплести в разговор, не были поддержаны Катей, и они так и не вышли из вежливого тона «старых друзей». Разочарованный Сергей заскучал и в мыслях уже сбежал домой, где с каждым годом он чувствовал себя всё более комфортно.
Прощались в метро они уже совсем холодно. Тут выяснилось, что им ещё придётся вместе проехать две остановки до пересадки. Это обещало быть мучением. В вагоне они не смотрели друг другу в глаза, говорить было решительно не о чем. Каждый смущался и думал, что его смущение видно. Эта неловкость словно загнала их в тупик и как будто требовала какого-то действия. На остановке в вагон ввалился целый класс младшеклассников, они держались за руки и беззаботно болтали. Лица всех женщин в вагоне засветились улыбками. И Катя с облегчением улыбнулась Сергею. Их глаза встретились, и Сергей поцеловал её.
42
Директор банка, невысокая сорокалетняя женщина с большой грудью, имела такую устрашающую репутацию властного и скорого на расправу начальника, что вызванные к ней сотрудники весь путь до её кабинета проделывали трусцой. Обычно она начинала разговор как будто слабым растерянным голосом, иногда негромко посмеивалась как бы смущённым хрипловатым смешком, но при необходимости, если сотрудник провинился или пытался возражать, она мгновенно переходила на сухой злобный крик. В этот раз хриплый крик встретил неожиданно вызванного Максима уже при входе: директор требовала объяснений. Она бросила на стол перед Максимом какую-то бумагу: это оказалось письмо, в котором неизвестные шантажисты сообщали, что корпоративная сеть банка захвачена, все файлы зашифрованы и за разблокировку банк должен заплатить немыслимую сумму в биткоинах. Максим похолодел, это была сфера его прямой ответственности. Уже неделю Максим чувствовал, что в «системе» происходит что-то необычное: временами система «подтормаживала», по всем признакам в систему проник вирус, хотя, в общем, всё работало сносно. Теперь стало понятно, почему система работала странно. Максим стоял перед директором и в голове быстро перебирал, необходимые меры. Выйдя от директора, Максим первым делом изолировал все региональные офисы друг от друга и стал проверять каждую региональную базу данных отдельно. Оказалось, шантажисты преувеличивали, многое ещё было цело. Там, где база данных была заблокирована или заражена, Максим активировал резервные копии, сохраненные до атаки. Параллельно он поручил Сергею расследовать, как вирус попал в систему. Сергей выяснил: оказалось, всему виной 22-летняя стажерка из отделения банка в Бишкеке. Несмотря на самые строгие предупреждения, она прошла по ссылке из полученного на корпоративную почту письма, обещавшего французский крем для лица со скидкой, и вирус попал в систему, гигантский банк чуть было не оказался в руках мошенников. В результате, Максим сумел спасти банк почти без потерь, если не считать, что кое-где операционистам придется поработать несколько ночей, восстанавливая в базах последние операции по бумажным документам. Несмотря на это, его понизили в должности. Это был сокрушительный удар по его самолюбию. Когда они в очередной раз пили с Сергеем, он опять и опять твердил Сергею о том, как несправедливо его понизили. Сергей, всё не мог дождаться паузы, чтобы рассказать, как он влюблён в Катю.
43
Богдан в бане целовался с генералом. Генерал был пьян, он только что выпил бутылку водки. Почти трезвый Богдан только что продал ему 49 процентов одной из своих фирм. Богдан с гордостью думал – он был тот редкий бизнесмен, кто вел бизнес в одиночку, без партнеров. Не считать же за партнеров наворовавших чиновников на пенсии и генералов в отставке, его временных попутчиков. С этими попутчиками Богдан пил водку в бане или вино в дорогом ресторане, обольщал их вложиться в бизнес деньгами, сам вкладывая только своё «know-how», то есть ничего. Он пользовался их деньгами, а потом вынуждал задешево продать ему свою долю – бизнес держался на Богдане, и он мог диктовать условия. Когда попутчики обнаруживали ловушку, они начинали угрожать ему, подавали на него в суд, один раз попытались сжечь его дом, но неизбежно подчинялись. Богдан не сразу нащупал это как полезный алгоритм, который можно использовать вновь и вновь: с первым «генералом», который был не генералом, а замминистра, они разругались случайно. Тот захотел выйти из дела, и при последовавшем выкупе доли Богдан осознал, что может диктовать условия. Теперь же Богдан с удовольствием сознавал, что поставил такую схему обогащения на поток, обратил сам факт одиночного акционерства в источник прибыли.
44
Сергей ехал в метро к Кате. Уже месяц, как они стали любовниками. Сергей ещё привыкал к запретному наслаждению от неожиданного превращения дружеских отношений в любовные. На этих первых встречах Катя смущалась, и это доставляло Сергею удовольствие. С этими приятными мыслями он уже стоял у дверей вагона, подъезжая к катиной станции, от которой
до её дверей десять минут. Вдруг Сергей увидел, как в соседнем вагоне женщине стало плохо. Она бессильно сползла с сидения, несколько человек быстро повскакали с мест, сгрудились вокруг лежащего на полу тела, кто-то кричал в микрофон машинисту - из-за грохота метро казалось, всё происходило в тишине. Возможно, на его глазах умирал человек. Сергей быстро вышел из вагона и, передернув плечами, пошёл своей дорогой, стараясь не смотреть в неприятную сторону. Ещё несколько секунд он с удовольствием рассуждал о пузырях горя и счастья, о том, как тонки мембраны между ними, и о том, как легко проходить через эту мембрану, просто отвернув голову. Через минуту он уже совершенно позабыл об этом случае.
Сергей привязался к Кате. После измены жены и одиночества, он наслаждался своей красивой и умной любовницей. Как-то Катя задумчиво посмотрела на него. Мнительного Сергея, вспомнившего, что похожие взгляды на него бросала жена перед разводом, бросило в дрожь, он решил, что Катя, анализирует их отношения, решает, может ли из этого выйти брак, следует ли ей тратить время скоротечной женской жизни на эти отношения? В общем, Сергей решил, что она ждёт предложения, тяготясь «неопределённостью», и решил поторопиться.
В тот день, когда он решился, его ждал сюрприз. Едва Сергей начал делать предложение, Катя, как бы спохватившись, сказала, что выходит замуж за некоего английского профессора и уезжает в Англию. Какой профессор? Какая Англия? Для Сергея это был страшный удар. Вдруг оказалось, что есть какой-то «английский профессор», что всё это время Катя жила на чемоданах, ожидая приезда жениха.
Делившая с ним постель всё это время Катя, и не думала утешать любовника или оправдываться. Вместо этого, словно бы он был не её любовником, а её подругой, Катя принялась нахваливать своего профессора за его деликатность и остроумие. От английского профессора она перешла на Англию, и несчастный влюбленный Сергей, лёжа голым рядом с голой любовницей, в отчаянии выслушивал о том, как хорошо всё английское. Увлекшись своим рассказом, желая показать что-то на ноутбуке, она подошла голой к столику, и Сергей увидел так возбуждающее его тело, осознав, что оно уже не принадлежит ему. На ноутбуке, который, кажется, был единственным предметом, принадлежавшим Кате в квартире, она с гордостью показала ему письмо будущего мужа другому английскому профессору с примером «чудесного английского юмора» логичного и обстоятельного. Через несколько месяцев профессор должен был приехать в Москву и увезти Катю к себе в Англию, в какой-то маленький приморский городок.
Всё время до приезда жениха горько страдающий Сергей и живущая будущим счастьем Катя продолжали встречаться. Катя, с эгоизмом счастливого человека, иногда, ещё лёжа в постели с Сергеем, рассказывала Сергею о своём счастье, например, о вещем сне, предвещавшем знакомство с профессором. То вдруг, с какой-то новоприобретённой, непробиваемой бодростью, со ставшими вдруг непонимающими глазами, Катя принималась нахваливать «Гарри Поттера», которым искренне увлеклась. Сергей клялся себе иметь, наконец, гордость и больше не встречаться с Катей, но нарушал клятву.
Наконец, профессор приехал, и они с Катей поженились в московском загсе. На свадебно-прощальную вечеринку Катя позвала всех, включая и любовника Сергея, и бросившего её Богдана. Изначальная неловкость прошла, когда явился беззаботный Максим и заявил, что собирается напиться. И все, включая новобрачных, так напились, что словно бы переместились в параллельный мир, обитатели которого не ведают ни стыда, ни ревности. Муж-профессор, невзрачный мужичок, счастливо влюблённый в свою русскую жену, в этом параллельном мире бесстыдно рассказывал всем собутыльникам, сколько раз в неделю у них с Катей происходит секс. «Параллельный» Богдан уверенно убеждал тех же собутыльников и самого профессора, что профессор врёт. «Параллельный» Сергей объяснял профессору, как он, Сергей, любит его жену, на что профессор понимающе обнимал его, и они пили на брудершафт втроём с Максимом, который в параллельном мире чувствовал себя как дома. Затем в параллельном мире Сергей затащил Катю в ванную, поцеловал и, преодолевая слабое сопротивление, стянул с неё трусы. В этот момент пьяных любовников захлестнула нежность и грусть от предстоящего расставания. Сергей терся щекой о плечо Кати, она гладила его по голове, тем дело и кончилось. Катя с профессором уехала и надолго исчезла из жизни Сергея. Это был последний раз в жизни, когда четверо старых друзей увиделись все вчетвером.
Все эпизоды нашей жизни уникальны и потому, по сути, всё происходит в последний раз. Но сколько ни запутывай себя, всё равно, последняя встреча со старым другом и последний секс звучат трагично. Пиджаки в шкафу молча угрожают быть последними купленными при жизни пиджаками, а отпусков на море при подсчёте выясняется, что остаётся на удивление мало.
45
Юдифь позвонила Максиму в два часа ночи. Со слезами она вновь и вновь требовала, чтобы Максим сказал, любит ли он её. Так и не объяснив сонному Максиму, что за сентиментальная блажь на неё нашла, Юдифь повесила трубку. У неё нашли рак 4-й стадии, сказали, что жить ей осталось два месяца. Гордая насмешливая Юдифь была сражена. Уставившись испуганными невидящими глазами перед собой, она сжимала его руку по пути в онкологическую больницу. У Максима не укладывалась в голове, как может эта полная жизни энергичная молодая женщина умереть через два месяца. Каждый новый визит к врачу давал или отнимал надежду, что произошла ошибка и сейчас всё это рассеется. Врачи хмурились на результаты анализов, Юдифь бледнела и материлась, Максим молчал. Однажды, когда было забрезжила надежда: очередному врачу показалось, что темные пятна на МРТ это технический дефект, Максим разрыдался в подвале больницы и не мог остановиться. И хоть тёмные пятна не оказались техническим дефектом, вдруг всё препятствия для женитьбы в голове Максима исчезли, и они с Юдифью поженились. Несколько месяцев длились сеансы химиотерапии, в итоге анализы показали, что рак надежно остановлен. Юдифь располнела, постепенно у неё отросли выпавшие волосы, и угроза смерти от рака навсегда рассеялась.
46
«На свете счастья нет, но есть покой и воля» - Сергей это испытал. Это было летом. Он уже успокоился после разрыва с Катей, поселился в новой квартире, на работе его повысили и перевели в другой офис. Теперь, почти все, что его окружало в жизни, стало новым, а старое исчезло – вид из окон, контакты в телефоне. От этого захватывало дух, но это не было неприятным. Зарплату ему регулярно повышали, вдруг стало ясно, что денег он зарабатывает больше, чем тратит, и что у него почти нет родственных обязательств и бытовых забот. Постепенно он стал вести приятную жизнь холостяка, катался с приятелями на роликах, ходил в клубы и кино. По воскресеньям он ездил к родителям на дачу, а по субботам он был абсолютно свободен. Каждую субботу Сергей ловил себя на том, что хочется назвать непонятным выражением «невыносимая легкость бытия». Когда все хорошо, не считая легкой экзистенциальной грусти, которая ест тебя лишь потому, что твоя жизнь до того беззаботна, что пуста, а так в жизни быть не должно. Это ощущение счастья, напоминало Сергею то, что было у него в субботнее утро, когда ему было лет девять: свобода, никаких забот на выходные, кроме как развлечься. Сергей посмотрел на себя со стороны: в субботнее утро он, мужчина за сорок, в майке и шортах приехал на велосипеде в пустой макдональдс, передо ним кофе, у него ясная голова, за большими окнами солнце, утренняя прохлада, запахи деревьев, улица почти без машин.
50
С Юдифью происходили изменения, которые удивляли и радовали Максима. Так, например, вопреки диете, предписанной онкобольным, Юдифь вдруг захотела попробовать гамбургеры. Вообще, её бешеный нрав смягчился, она стала даже излишне сентиментальной. Она плакала, обнимая блохастых собак в передержках, кормила кошек, расставляя блюдца с едой по всему двору, помирилась со свекровью. Юдифь записалась в волонтёры, стала посещать больных детей в хосписах, участвовать в поисках пропавших детей. Если раньше параноидально ревнивая Юдифь грозила Максиму в случае измены «отрезать яйца», то теперь она плача от унижения просила мужа, если измена случиться, не ранить её гордость, не говорить ей об этом. Максим понял, что она не чувствовала в себе силы остаться одной.
Осенью Максим и Юдифь собрались в Анталию, но как назло, когда всё уже было оплачено, Юдифь чем-то отравилась и скорая отвезла её в больницу. При записи в больнице случился отвратительный бюрократический конфликт: сразу не понравившаяся Максиму женщина-главрач, обнаружив в история болезни Юдифи давний диагноз рак 4-й стадии, не вникая в результаты лечения и анализов, упорно не хотела класть её в больницу, видимо, боясь испортить какую-то статистику. Женщина только улыбалась подловатой улыбкой, не поднимая глаз, и молчала и Максиму стоило большого труда заставить её положить Юдифь и лечить от отравления.
Максим сдвинул Анталию на неделю и после работы приехал в больницу к Юдифи. Он понимал, как он рассмешит её рассказом про панику, которую производит само слово «рак» на больничных бюрократов, слово, под знаком которого они живут уже четыре года. Рядом с палатой Юдифи его перехватил лечащий врач, молодой парень в белом халате, сказал, что ему надо задать пару вопросов. Его первый вопрос Максим недопонял: «Собирается ли Максим в дальнейшем поддерживать отношения с родственниками жены?» За ним последовал второй вопрос, который был понятен, но глумливо оскорбителен: «И вообще, какие у вас планы на жизнь после смерти супруги?» Максим не мог поверить своим ушам. Глупый, наглый молодой врач самодовольно продолжал: «Вы что думаете, что она не умрёт?» Он явно наслаждался эффектом. Максим удивился наглости и апломбу хулигана в белом халате. Кажется, они в этой больнице все хамоватые – и главный врач и лечащий? Он отчитал наглеца, но даже не расстроился и весело рассказал Юдифи и об этом глупце. Молодой лечащий врач был глупец, но сказал он правду: через десять дней обезумевшая от боли и обезболивающих наркотиков Юдифь умерла.
63
Страна ввязалась в затянувшуюся войну на Украине. В глубине страны война почти не ощущалась. Люди вспоминали, о войне в основном, когда слушали новости. Лишь изредка, какой-нибудь взрыв петарды или лопающегося колеса, заставлявший обывателя с тревогой смотреть в окно, напоминал о вражеских беспилотниках. Да, звучащая вслух английская речь стала казаться диковинной и немного изменнической: если в публичном месте она у кого-то случайно громко прорывалась из телефона, её тут же пугливо приглушали, а окружающие начинали озираться.
Богдану пошёл седьмой десяток, он располнел, но был по-прежнему энергичен и жизнелюбив. Война ему не повредила, дела у него шли прекрасно: хоть его импортирующие компании ввозили подпадавшие под санкции микросхемы, Богдан сумел быстрее конкурентов перестроить цепочки поставщиков и его бизнес расширился. Богдан постоянно обдумывал, как можно инвестировать заработанные деньги. В связи с войной открывались новые возможности и сейчас Богдан колебался, решиться ли на план инвестирования, очень выгодный, но требовавший предельной дерзости и цинизма. План был следующий: Аслан (всё тот же постаревший киевский чеченец из 90-х) предлагал через подставных лиц вкладывать деньги в военную промышленность Украины. Вначале, Богдану показалось это безумием: смертельный риск для него и никаких гарантий. Они специально встречались с Асланом в Стамбуле и чеченец убедил его. У Аслана действительно были связи на самом верху. Чтобы подтвердить это, он дал Богдану послушать запись своего разговора с легко узнаваемым человеком, которого, даже, когда они вдвоем заперлись в номере отеля в Стамбуле, Аслан опасался упоминать вслух, иначе, как по кличке «большой папа».
Богдан должен был вложить 30 миллионов долларов на три года, через три года ему вернут 45 миллионов. Все было придумано тщательно: связать деньги, полученные львовским заводом на производство беспилотников, с именем Богдана будет невозможно. Но для подстраховки Богдан придумал еще одну линию обороны, о которой он не стал говорить Аслану. В этом был весь Богдан: инвестируя в производство украинских беспилотников, он одновременно с этим стал добровольным и бескорыстным помощником российской армии. Богдан действовал через Михалыча, генерала, который был его «временным» акционером. Тот поначалу удивился, но был растроган и обнял Богдана: «Я думал по тебе всё по фигу». «Да, просто хочу помочь нашим» - честно глядя ему в глаза сказал Богдан. Он вёз в армию самое необходимое, и скоро уже стал известен и даже награжден какой-то грамотой. Богдан был очень доволен своей хитростью и уже с лёгким сердцем решился на план Аслана.
Однажды Богдан с Михалычем привезли в ближний тыл партию бронежилетов. Они пили коньяк в блиндаже, когда прибежал уже знакомый Богдану полковник и предложил посмотреть на пленных «нацыков». Оказывается, тут был устроен перевалочный пункт пленных остатков батальона «Азов» из-под Мариуполя. Полковник весело сообщил, что «азовцев» раздели, чтобы корреспонденты из Москвы могли поискать и заснять нацистскую символику в их татуировках. «Пойдем посмотрим, правда ли они все в свастике» – тяжело поднялся Михалыч. Богдану многое позволялось как важному волонтеру и другу генерала. Один раз ему даже дали пострелять из снайперской винтовки в сторону врага. Он никого не убил, но был смущен этим разрешением на убийство. Сейчас ему почему-то было неловко рассматривать пленных, но генерал настаивал и Богдана побоялся отказаться.
Сына Афанасия в избитом татуированном пленном он узнал сразу. Афанасий, очевидно, тоже узнал его, но опустил глаза. Решение пришло сразу. Вернувшись в блиндаж, Богдан рассказал про сына Михалычу и прямо потребовал, чтобы тот помог освободить Афанасия, Богдан был готов заплатить любые деньги. Михалыч долго матерился, но не смог отказать. В результате усилий двух акционеров, Афанасий оказался сначала нелегально в Москве, а затем перебрался заграницу к матери, к Кате. С сыном у Богдана был только один короткий разговор еще там под Мариуполем. Это была их последняя встреча, больше Богдан с Афанасием никогда не встречались.
65
Сергей жил холостяком и по-прежнему работал в банке у Максима. Однажды он вспомнил о Кате, и попытался найти её в интернете. Он уже совершенно отчаялся, как вдруг узнал, что у Богдана есть все катины координаты. Не удивительно, что Сергей не мог найти её: оказывается, фамилия у Кати была уже другая, не английская, и жила она не в Англии, а в Германии, в Берлине. Они поговорили с Катей по скайпу. За прошедшие 20 лет внешне она почти не изменилась: в её 65 у Кати было то же смышлёное подвижное лицо, оно лишь стало более сухим и костистым. Но европейская жизнь всё же заметно повлияла на неё: её броня печальной бодрости стала абсолютно непробиваемой. Она охотно рассказала о себе: английский профессор умер от ковида, и Катя вышла замуж за немецкого, тоже, профессора и переехала к нему Берлин. Немецкий профессор, вы будете смеяться, год назад тоже умер, и Катя осталась жить в Берлине одна. Катя полюбила Германию и немцев так же искренне, как раньше любила Англию и англичан. Немцев - за немецкую дружную гражданскую сознательность, соединённую с культурой и дисциплиной. Её восхитило, как после сильных дождей, когда Шпрее вышла из берегов, все горожане в её районе организованно вышли убирать мусор (и Катя не видела тут повода для усмешек). Сама же она, желая быть на такой же высоте гражданской сознательности, волонтёрила учителем математики, учила детей арабских эмигрантов. И хотя, арабских детей, похоже, интересовали только рэп и наркотики, Катя не роптала.
Сергею хотелось потрясти Катю за плечи: «Не будь такой серьёзной». Став европейкой, она как будто запрещала себе понимать смешное, очевидное каждому русскому. Он немного испугался этой её усилившейся европейской отчуждённости, но всё же катина доброжелательность и их общее прошлое притягивали его больше, чем отталкивало её принципиальная серьёзность. Они договорились, что он к ней приедет.
Когда Сергей, наконец, кружным путем приехал к Кате в Берлин, он неожиданно застал там Афанасия. Ни Катя, ни Богдан заранее ничего ему не рассказывали про Афанасия, он вообще забыл, что у Богдана и Кати был сын. Как почувствовал Сергей, вся история Афанасия, его служба в «Азове» и его освобождение из плена были запретной темой: они опасались и Украины, и России, и немецких властей. Афанасий - «Опанас», как на украинский манер, с вызовом представился он - был хмурый, неприветливый худой молодой мужчина. Он неохотно общался и с Сергеем, и с матерью, то и дело переходя на украинский. Сергей побаивался этого вернувшегося с войны «азовца» и был рад, что общаться с ним пришлось недолго: Афанасия почти не было дома. Считалось, что он постоянно ищет работу.
Катя всё же рассказала Сергею всю историю встречи Богдана и Афанасия. Сказала, что счастлива, что Афанасий вернулся домой, но говоря это, она погрустнела. За день до отъезда Сергея у Кати как раз не было занятий в школе, и они договорились провести весь день вместе. Был теплый весенний день, они объездили пол-Берлина на велосипедах и, наконец, зашли в знаменитую пивную недалеко от рейхстага. Они вспоминали Катины студенческие песни, поездку на лыжах в Славское, Максима и Богдана. Катя была весела. Вдруг ей позвонили, она долго говорила по-немецки, нервно и перебивая собеседника. Сергей понял, что звонили из полиции про Афанасия. Положив трубку, Катя призналась, что Афанасий стал наркоманом: она не может его удержать, он даже однажды ударил её, когда она пыталась отнять у него какой-то белый порошок. «И вот опять - звонили из полиции, он приставал к прохожим.» Сергей начал было расспрашивать её, но она вдруг с ненавистью проговорила «Это война сделала его таким, ваш Путин!» Сергей недооценил перемену ситуации и начал было что-то говорить про расширение НАТО. «Не хочу видеть тебя!» - перебила его Катя, вскочив из-за стола. Высокие пивные кружки звякнули, за соседними столами на них обернулись. «Эх, ты!» - бросила Катя Сергею и выбежала из пивной. Больше они никогда не виделись.
66
После смерти Юдифи Максим вёл суровую жизнь. Первые месяцы его воображение невольно изображало ее всё сильнее разлагающийся в могиле тело, и, хоть он был и неверующий, ему казалось, что он чувствует ее молчаливое отношение ко всему, что он делает. Тема смерти по-всякому являлась ему. Утром, становясь спиной под ледяной душ, он дожидался, пока успокоится сбитое дыхание. Он представлял себе, что его казнят, скажем, какие-нибудь чекисты: как зимней бесснежной ночью он ложится в выдолбленную в мерзлой земле могилу, вот он на морозе снимает одежду, мороз касается его сначала легко, потом мертвый морозный ночной воздух обнимает его. Он ложится голым в обжигающе холодный земляной гроб, нет надежды на спасение. Все события, происходящие с ним или с другими, те, что отсчитывали годы жизни: дни рождения, ежегодные праздники, то, что кто-то закончил школу, а кто-то вышел на пенсию, напоминало ему о приближающейся смерти. Вспоминал ли он какого-то человека из прошлого - он тут же соображал, что тот, вероятно, уже умер. Однажды в очереди в офисной столовой сотрудница банка спросила раздавальщицу: «С чем салат? с цветной капустой?» – Максим поймал себя на том, что в первую секунду искренне удивился: «Какая ей разница, ведь она умрет». Максим превратился в мрачного надменного интроверта, у него было чувство, что то, что он перестрадал, дало ему право быть безжалостным к трагедиям других.
Когда мысли о смерти отступили, Максим погрузился в депрессию. На улице все встречные, казалось ему, попадали в небольшое число тошнотворно скучных категорий. Скучающие родители, терпеливо выгуливающие своих упрямых невоспитанных детей, одинокие толстозадые тётки, следующие за прихотью своих мелких собачек с выпученными глазами, подростки, зачем-то без устали гоняющие мяч, парни и девушки, гуляющие парочками (будущие скучающие родители), стайки щебечущих подружек (возбуждённые мыслями о предназначенной им власти над мужчинами и диких инструментах этой власти), медленно тащащиеся старые супружеские пары, старики с пустыми глазами, одиноко сидящие на скамейках (не могущие уже гонять мяч). Категории представляли неотвратимые этапы пути смертных, отнимали веру в чудеса и свободу воли, так что встречные казались Максиму не людьми, а биомассой.
Депрессия Максима привела к тому, что они рассорились с Сергеем. Связи людей с возрастом становятся хрупкими. Для дружбы, как и для танцев на дискотеке, нужна избыточная энергия. В молодости каждый второй знакомый - друг. Во взрослом возрасте из них друзьями остается только небольшая часть. Но даже и с этими проверенными друзьями в старости, по мере иссякания избыточной энергии в телах друзей, дружеские связи становятся ненадёжными.
Максим с Сергеем были знакомы больше 30 лет. За это время они, еврей Максим и русский Сергей, раз сто говорили и шутили про евреев. В этот раз их многолетняя дружба не выдержала 15 минутного разговора. Сергей посмотрел новый фильм про холокост и задумчиво сказал, что об этом снимают и пишут слишком часто, есть в истории и другие трагедии. Максим обиделся, обозвал Сергея фашистом и людоедом. Теперь обиделся Сергей. Не успели они глазом моргнуть, как насмерть разругались. Сергей уволился из банка, и устроился сисадмином в маленькой фирме.
68
Богдан упал с лошади и опасно повредил спину. Надир, уже третий после Хамзы вороной арабский жеребец Богдана, во время галопа по осеннему полю попал копытом в кротовью нору. Надир сломал ногу, рухнул на полном скаку на колени, перекувырнулся вместе с Богданом и рухнул на него. Богдан едва не погиб, он долго лежал в больнице, но, казалось, выздоровел. Однако, проблемы, словно ждали момента слабости Богдана, чтобы разом все обнаружиться. Как когда-то к Богдану была применима поговорка «деньги к деньгам», так теперь стала подходить – «пришло беда, отворяй ворота»: дела и здоровье становились всё хуже. Началось с дорогого коня, которого пришлось усыпить. Затем, как сговорившись, два его бывших партнера, которых он вынуждал продать ему свои доли, подали на него в суд. Суд запретил ему выезжать заграницу, заблокировал деньги в банке и операции с кондоминиумом. Аслан, вытянувший из него миллионы на украинские взятки, отвечая на вопрос, когда же пойдёт обещанная баснословная прибыль, стал выражаться ещё более неопределенно, чем всегда, почти дерзко. Им обоим вдруг стало очевидно, что повлиять на ход сделки и на самого Аслана, Богдан никак не может. Он не может даже проверить, не прикарманил ли Аслан эти деньги. В довершение, даже акции на нью-йоркской бирже, купленные с никогда не подводившим расчётом, что они вырастут, и те разорительно упали в цене.
От лекарств и неподвижности Богдан сильно располнел. Огромный живот не давал ему управлять машиной, ему трудно было даже просто пристёгиваться, что приводило к конфликтам с таксистами. Он в первый раз за годы спустился в метро, и тут его ждал особенно болезненный удар. В метро Богдан увидел много красивых девушек, но они смотрели на привыкшего к женскому вниманию Богдана с брезгливостью, уступали ему место.
Было ли это побочным результатом страшного падения или ещё одной из бед, которым нужно отворять ворота, но Богдан почувствовал, что и его ум отказывается служить ему. Он потерял способность понимать сложные проблемы: когда он уяснял часть проблемы, и переносил внимание на другую часть проблемы, ясная часть забывалась, подобно тому как затягиваются круг чистой вода в пруду, заросшем ряской. Теперь он даже не всегда мог закончить начатую фразу, он забывал, что хотел сказать: в голове вместо цепкой концентрации внезапно воцарялась пустота. Униженно он ждал, пока собеседник, не дождавшись продолжения, подхватит разговор. Он потерял способность кратко формулировать суть дела, ему всё казалось, что нужно досказать, повторить. Не раз он слышал в ответ «да, все уже ясно», не раз улавливал признаки того, что людям видно его постыдное бессилие.
Слух тоже играл над Богданом злые шутки: ему слышалось странное. Сначала он не понимал, что происходит, и когда старая толстая гардеробщица в театре употребила слово «браузер», он с тонкой улыбкой повернулся к своей спутнице, оценила ли она, какая «продвинутая бабка» им попалась. По реакции спутницы он понял, что всё это ему показалось, гардеробщица не произносила ничего неуместного. Чтобы не выглядеть глупо, он в следующие разы, когда ему слышалось, например, что официантка в ресторане употребила слово «якобит», а таджичка-уборщица произнесла «фьючерс», он держал свою иронию при себе, да это больше и не казалось ему смешным.
Богдан был не готов к этой унизительной деградации, он стал раздражительным, глупо высокомерным, обрывал собеседников странным и грубым возгласом: «Попрошу без "бы"!», в смысле, «говорите только о фактах, без предположений». Медленно, но верно травма позвоночника сделала своё дело, он стал почти полностью парализован, прикован к креслу, и стал зависим от сильных антидепрессантов, неограниченно толстея.
71
Одинокий Сергей старел в офисе. Вокруг появлялись новые люди. Все они были моложе Сергея, они пугливо здоровались с ним, даже те, с кем он был незнаком, но Сергею это не льстило, лишь напоминало о возрасте. Как казалось Сергею, эти малознакомые люди болтали о каких-то пустяках, они флиртовали друг с другом, обсуждали новости фирмы, которые были неинтересны, а потом и непонятны Сергею. Дома его никто не ждал, и он засиживался в офисе, придумывая себе занятия. После работы он не спеша шёл по дорожке от офиса к метро, не поднимая голову на встречных. Он с грустью думал о том, что сейчас, вот в такие моменты как этот и происходит его жизнь, другой не будет. Ему самое время было бы использовать свою свободную волю, не так-то много такого времени у него осталось. Но ничего не происходило, вот он уже шёл по освещённому переходу метро, подслеповатыми после компьютера глазами разглядывая встречных. В себе он ощущал только сухость, усталость, легкую тоску. А ведь в старости, перед смертью, ему будет жалко прошедшей жизни, дорога будет каждая секунда жизни, и он вспомнит, как скучно проходило множество часов жизни. Вот бы, думал Сергей, перенести эти минуты туда, где это будет на вес золота. «Ох, как верно» - вдыхал он. Но эти размышления каждый раз ничем не кончаются: он уже в вагоне метро, и, как и весь вагон, он не может удержаться от бесплодного погружения в телефон.
72
Богдан позвонил Сергею и пригласил в себе гости. Это было неожиданно, они давно стали чужими, Сергей сразу представил себе опустившегося инвалида в запустелом «замке» у Речного вокзала и его первая мысль была под любым предлогом отклонить приглашение. Но Богдан, которого сильно изменили выпавшие ему беды, унижался и заискивал, лишь бы только Сергей пришёл, и когда вдобавок он понял, что Богдан уже звал Максима и тот отказал, мягкий Сергей согласился прийти.
Оказалось, Богдан жил в маленькой съёмной квартирке: в своем миллионерском кондоминиуме Богдан уже давно жить не мог (и не мог продать его) из-за иска акционеров. Сергей готовился увидеть опустившегося Богдана, но все же вид бывшего друга поразил его: Богдан безобразно раздулся - голова на жирной шее казалась частью туловища, слоновьи ноги и руки представляли собой не гнущиеся колонны, лицо растянулось и стало едва узнаваемым. Жир душил его, и он периодически засыпал в процессе разговора. Богдан не вставал из своего кресла, одет он был в неимоверно растянутую на шарообразном брюхе тельняшку. Ему прислуживала старая женщина Марта, с жалостью Сергей понял, что бывший плейбой Богдан живёт с ней. Пока Марта накрывала на стол, наступило короткое молчание, и настоящим мучением для Сергея было слышать натужное дыхание Богдана.
Сергей начал было рассказывать про Катю в Германии, про их ссору, про наркоманство Афанасия, про смерть Юдифи, но быстро заметил, что Богдану это всё было не интересно. Богдан налил из бутылки и жадно выпил два полных стакана. Эта раздувшаяся туша, которая едва двигалась, чуть не задыхалась, и едва соображала заплывшими жиром мозгами, не стесняясь ни Сергея, ни терпеливой Марты, пустилась вспоминать свой донжуанский опыт. Богдан описывал его в порнографических подробностях, сопел и, как казалось Сергею, возбуждался. Сергей почувствовал отвращение к происходящему и ждал момента, чтобы сбежать из этого театра телесной и умственной деградации. Богдан тем временем сообщил, что насчитал в своей жизни 109 женщин, не считая проституток. Сергей не мог и представить такой обширной и экстравагантной любовной жизни и таких приключений, вроде того, как Богдан соблазнил набожную мусульманку и месяц скрывался от её мужа, узбекского олигарха, или как Богдан имел романтическую связь с трансвеститом, или как он склонил двух добропорядочных матерей семейства к противоестественной оргии. Теперь, в своем жалком состоянии, когда любовные похождения остались в прошлом, Богдан жил этими воспоминаниями о них. В его голове была наготове статистика по «его женщинам» - по их возрасту, по национальности, по вероисповеданию. Отдельно он вел счет замужним, девственницам, своя статистика была даже по профессиям – он с гордостью рассказал о соблазненной им женщине-майоре полиции. Особый счет был по оргиям - по количеству и гендерному составу участников. Богдан хотел продолжать свои рассказы, вливая стаканами ром в свое большое тело, но Сергей теперь уже твёрдо решил уйти.
«Серёга, не уходи. Я, ведь, люблю тебя, помоги мне» - застонал пьяный Богдан испуганно. «Серёга, я ведь совсем один». Марта всепрощающе улыбнулась. Заплетающимся языком Богдан стал рисовать планы, как он вернётся в бизнес, вновь разбогатеет, победит в судебных тяжбах – в этих планах были государственные гранты, подкупленные чиновники, он грозил кому-то - всё тонуло в невнятных пьяных словах. Последнее, что разобрал Сергей, это как Богдан сорок лет назад в 90-е в толпе на Крещатике слушал уличного гитариста. В холодные октябрьские сумерки. Почему-то это воспоминание было важно Богдану.
Сергей ушёл. Это последний раз, когда он видел Богдана живым. Через год Богдан умер, задохнулся во сне, как сказал Максим, который холодно сообщил Сергею о смерти. На похоронах они с Максимом увиделись впервые после ссоры. В крематории возникла неловкость: после отпевания, когда дряхлый священник устало переодевался, в тягостной торжественной тишине послышались приглушенные неприязненные переговоры Марты с работниками крематория: огромный гроб не влезал в печь и за решение вопроса работники требовали доплаты. Денег требовалось немного, но никто из небольшой кучки собравшихся на похороны бывшего богача платить не собирался, невозмутимо присутствуя при скандале. В конце концов, недостающие деньги дал Сергей, и тягостная сцена прекратилась. После похорон Сергей предложил Максиму выпить, но тот отказался, продолжая считать Сергея «людоедом». Больше они никогда не виделись и не говорили.
80
Пенсия быстро убила Сергея. Ясно, не обманываясь, он проводы на пенсию воспринимал, как почти похороны. За оставшиеся годы он не отметил ни одного дня рождения, не приглашал, да и сам не ходил в гости. Телефон умолк: почти сразу перестали приходить смски, изредка звонили только мошенники. Быстро он опустился в смысле бытовых привычек: чтобы не мыть посуду, стал есть дешевую лапшу, продававшуюся в пластиковых коробочках. Когда-то еще Инна купила ему роскошный ярко-красный спортивный костюм с дорогими кроссовками. Кроссовки он давно сносил, а костюм хранил, как маршал хранит парадный мундир. И вот, когда каждодневные тренировочные износились, у него не нашлось моральных сил идти что-то выбрать в магазин, и он пустил в расход этот самый костюм цвета алой молодой крови. Костюм он быстро заляпал и на коленях протер дырки. У щегольского рюкзачка модной фирмы сломалась молния, да он стал теперь и неудобный – тесный и с трудом надевался на мешковатую куртку. Само собой, как-то естественно, он стал всюду ходить с клетчатой пенсионерской каталкой на двух колесиках. Смысл событий в окружающем мире стал всё более непонятен, пока не стал совершенно не важен, а сами события так мало имели отношения к Сергею, словно происходили на Луне. Соседи, встречавшие Сергея, стали замечать на его лице испуганное выражение. Потом Сергею надоело мыться и чистить зубы, у него отросли кривые жёлтые ногти на руках и ногах, и совсем уж непонятно стало, зачем бриться.
Смерть современного человека начинает свое шествие не с пальцев на ногах – первым зачах заляпанный жирными от лапши пальцами компьютер, в котором что-то сломалось, и не было сил позвать мастера, затем отмер мобильник, который перестали оплачивать. На очереди была смерть тела.
Сергей открыл глаза. Где он, день сейчас или ночь, почему ему так холодно? Он лежал на полу в вагоне метро, свет заслоняли толпящиеся вокруг люди, они бросали на него любопытствующие взгляды и отворачиваясь уходили. Симпатичная девушка посмотрела на него, потом состроила кому-то милую гримаску брезгливости («тут старику плохо стало»).
Постепенно он вспомнил, как оказался здесь: ему утром пришла в голову идея погулять в парке на другом конце города, и он решился поехать на метро. В вагоне было душно, он почувствовал себя плохо: резкая боль обожгла грудь, рот наполнился металлической слюной, и он в холодном поту сполз с сиденья на пол.
К нему наклонилась женщина, кто-то кричал машинисту: «человеку плохо», его куда-то потащили, повернули. На мгновенье Сергей встретился глазами с молодым парнем, смотревшем на него сквозь стекла из соседнего вагона, тот отвёл взгляд и вышел из вагона. Как окружающий мир был равнодушен к нему, так и Сергей не чувствовал к нему интереса. Он почувствовал позыв помочиться, но это показалось ему совершенно неважным, и он равнодушно ощущал, как намокают его штаны и как холодеет его тело.
81
Когда Максиму исполнилось 80, он приехал в Израиль в знаменитый каббала-центр городка Цфат, в который так мечтала попасть Юдифь. Поначалу, после смерти Юдифи Максим пристрастился к особому виду медитации. Когда что-то напоминало о Юдифи, шум повседневности в его сознании затихал, он становился приятно сконцентрирован и растроган. Сейчас, через 30 лет, Максим, чувствуя себя одиноко и тоскливо, попытался это пережить вновь. Он долго медлил с этой поездкой. Каббала, вся эта смесь астрологии и иудаизма, рассуждения про 72 имени бога, казалось его острому скептическому уму жалким увлечением невежественных людей. Только увлечения этой почтенной лженаукой Юдифи, делало каббалу в его глазах родным и трогательным делом. Но сейчас в Израиле он понял, что ему не войти дважды в одну реку, что обаяние каббалы, которым она была обязана смерти Юдифи, прошло. Все здесь казалось ему чужим. Израильские евреи в ермолках, надписи с буквами похожими на иероглифы, религиозные запреты и обряды - всё это не содержало памяти Юдифи.
Осмотрев почти безлюдный каббала-центр, Максим побродил по мощёным тесным улочкам Цфата, потом съездил на местное озеро. Всё показалось ему чужим и скучным и он вернулся в гостиницу. Максим устал и был измучен жарой. Вместо спасения от одиночества он почувствовал себя как никогда одиноким в этой богом забытой израильской глуши. Номер его был чистый и прохладный, но делать ему в нём было нечего, и сейчас он не мог понять, зачем его вообще занесло в этот уголок мира. Засыпая в самом мрачном настроении, он подумал, что прилететь сюда на неделю было ошибкой, и решил завтра же улететь.
Проснувшись утром в своём скучном номере, Максим поспешил на завтрак. Он всегда любил завтраки в отелях: готовый кофе в кофейнике, небольшие сюрпризы шведского стола, наблюдения за людьми, а, может быть, знакомства и небольшое общение. Завтрак был накрыт на веранде на крыше отеля, с видом на далёкое озеро. Не повезло: из постояльцев на веранде была только парочка спокойно беседовавших европейских тинейджеров, русскому старику не добиться от них ничего, кроме терпеливой вежливости. Вдохновляющая утренняя бодрость начала проходить, постепенно накатывало обычное мрачное настроение. Раз утро не обещало ничего интересного, Максим дал волю практическим мыслям, он стал изучать расписание рейсов, чтобы улететь поскорее домой («а дома опять одиночество и ощущение конца жизни»).
Он деловито допивал кофе, перебирая рейсы. И вдруг легкий тёплый ветерок привлек его внимание к тому, что было вокруг. Он как будто проснулся и заметил, как под белым небом блестит на солнце озеро, как на опустевшей веранде едва слышно играет однообразная восточная музыка и журчит фонтанчик, как ветер шевелит края навесов и соломинки в пустых стаканах тинейджеров. Максим перестал торопиться, он сидел в прохладе, наблюдая, как на улице неотвратимо разгорается отупляющая жара. Он ощутил телесную расслабленность и спокойствие – он узнал это ощущение, уже бывавшее с ним раз или два, и отдался ему, глубоко прислушиваясь к себе. Ожидание смерти, в котором он жил в последние годы, отступило, словно он узнал, что ему отменили смертный приговор. Жизнь, которая последние годы представлялась Максиму потоком, быстро несущим его к концу, теперь ему казалась никуда не несущимся музеем, полным интересных вещей. Ожесточение и брезгливость к людям исчезли, душа его размягчилась, и Максим заплакал от простого счастья, что он живёт.

КОНЕЦ