Молодые годы Иисуса. Глава 11. Долина Лотоса

Таксила встретила его шумом, какого он не слышал со времен Ктесифона, но то был совсем иной, вязкий и душный шум. Город не просто жил — он молился, спорил и разлагался одновременно.
Будды были везде. Они смотрели на Иисуса с каждого угла, с каждого храмового портика, со стен лавок и ниш жилых домов. Стоящие, раскинув руки в жесте защиты; сидящие, скрестив каменные ноги в положении «лотоса»; лежащие на правом боку, с застывшей полуулыбкой умирающего, переходящего в нирвану. Казалось, кушанские резчики сошли с ума: они без устали рубили и рубили этот серый сланцевый камень. Многие из этих мастеров, носившие греческие имена, но забывшие язык предков, соединяли эллинский резец с восточной тоской. Из-под их инструментов выходили каменные Просветленные с правильными, гордыми лицами Аполлонов, но одетые в тяжелые складки монашеских плащей, напоминавших римские тоги.
Иисус часами наблюдал за работой камнетесов. Как тектон, он подмечал, с каким трудом слоистый сланец поддается резцу. Но его поражало другое: Бога или того, кто встал на Его место, здесь больше не прятали за грозной пустотой святилищ, как в Иудее. Его выводили в образ Человека. Но этот Человек на каменных постаментах был пугающе, космически одинок в своем покое.
А за этими безупречными изваяниями кипела совсем другая, страшная жизнь.
Воздух Таксилы был густым, как масло. Он пах дымом топленого жира, куркумой, сандалом и сладковатым тлением речной воды. На площадях гремели бронзовые гонги, раздражающие своим затухающим звуком.
Иисус шел сквозь рыночное пространство, подмечая, как здешние люди пытаются подчинить себе невидимые силы. Прямо в пыли, скрестив худые ноги, сидел старый заклинатель змей. Ловя каждый нерв толпы, он покачивался в такт пронзительной, гнусавой флейте. Из круглой плетеной корзины перед ним медленно, словно ожившая струя черной ночи, поднималась огромная кобра. Она распускала капюшон и двигалась в такт деревянной дудочке, ослепленная и завороженная монотонным ритмом. Иисус остановился на миг, вглядываясь в змеиные глаза. В этой покорности смертоносной твари перед глиняной дудкой не было чуда — был лишь обман слуха, изнуряющий гипноз, подчинение одной земной воли другой.
Чуть дальше, у глухой храмовой стены, толпа застыла, задрав головы к небу. Там, в сизом дыму тлеющего можжевельника, неподвижно висел над землей брахман-аскет. Он сидел в безупречной позе лотоса, поднявшись над пылью на высоту человеческого роста. Его глаза были закачены, ребра обтянуты иссохшей кожей, а тело едва заметно, как подвешенное на невидимой нити, вращалось в горячем воздухе. Люди благоговейно шептались, бросая монеты в его чашу: «Смотрите, святой… Он преодолел тяжесть плоти. Он уже наполовину покинул мир».
Иисус подошел ближе, и его наметанный глаз плотника, привыкший рассчитывать скрытые опоры, баланс балок и распределение веса, мгновенно скользнул по фигуре аскета. За плотной завесой дыма, под определенным углом солнца, он уловил едва заметный блеск — скрытый под складками тяжелых ковров железный штырь, уходивший глубоко в стену, и прочную кованую раму, на которой, обмотав себя тканями, часами восседал этот «святой». Это была безупречно выверенная, хитрая строительная конструкция, удерживающая обман. Человек не победил притяжение земли; он просто научился искусно прятать свои костыли.
«Они ищут воли над тварью и полета над грязью, — подумал Иисус, отворачиваясь. — Но это лишь фокусы для слепцов. Их змеи остаются ядовитыми, а их тела — прикованными к железу».
И вдруг улица содрогнулась от низкого гула барабанов.
Толпа качнулась к стенам домов, словно поле под внезапным ветром. Торговцы поспешно убирали корзины с гранатами и лепешками, матери хватали детей за плечи.
— Раджа! Раджа едет к северному храму!
Сначала появились копьеносцы в медных нагрудниках. За ними шли рабы с длинными бамбуковыми шестами, расчищая путь. А потом из облака пыли, благовоний и солнечного блеска выступили слоны.
Иисус остановился.
Никогда прежде он не видел таких животных. Огромные, как движущиеся башни, они медленно переставляли столбообразные ноги, раскачивая на боках тяжелые золотые попоны. Их бивни были окованы серебром, на лбах алела киноварь, а маленькие темные глаза смотрели почти по-человечески устало. С их шей свисали гирлянды жасмина, уже потемневшего от жары.
На спине первого слона возвышалась деревянная башенка под пурпурным навесом. Среди опахал из павлиньих перьев сидел молодой раджа в ослепительно белом тюрбане. Его пальцы были унизаны перстнями так густо, словно золото пыталось пустить корни прямо в человеческую плоть.
Толпа падала ниц.
Брахманы склоняли головы.
Кшатрии били себя кулаком в грудь.
Даже старики-чандалы, жавшиеся у сточных канав, торопливо отползали прочь, боясь, что пыль из-под их ног коснется царского слона.
И тогда произошло то, от чего улица замерла.
Маленький мальчик из неприкасаемых не успел убраться с дороги. Худой, покрытый серой коркой грязи, он стоял посреди улицы, прижимая к груди глиняный кувшин, и не мог двинуться от ужаса.
Погонщик закричал и резко взмахнул железным крюком.
Слон тревожно затрубил.
Толпа шарахнулась назад.
Животное качнуло огромной головой, и на миг Иисусу показалось, что сейчас тяжелая нога опустится прямо на ребенка. Но в этот миг из толпы вышел человек в выцветшем шафрановом плаще.
Он был стар, почти болезненно худ, и шел босиком, не торопясь, будто не замечал ни криков, ни обезумевшего животного. Подойдя почти вплотную к слону, он лишь поднял глаза.
И замер.
Слон шумно выдохнул.
Медленно опустил голову.
А затем застыл, как скала.
Во внезапной тишине слышно было только дрожание бронзовых колокольчиков под его шеей.
Старик осторожно отвел мальчика в сторону и исчез в толпе так же тихо, как появился.
Но Иисус еще долго смотрел вслед ушедшему слону.
«Даже зверь не хочет давить того, кого люди считают нечистым», — подумал он.
И именно после этого он начал замечать устройство этого мира яснее и страшнее.
Здесь, внизу, жизнь была жестко разрезана на куски, которые не имели права соприкасаться. По широким улицам, пахнущим сандалом, жасмином и дорогими маслами, шествовали брахманы в белоснежных одеждах и кшатрии-воины с тяжелыми мечами. Но стоило Иисусу свернуть к сточным канавам или городским окраинам, как он сталкивался с неприкасаемыми — чандалами.
Они были тенями этого города. Им запрещено было заходить на рынки в полдень, чтобы их длинные тени случайно не упали на одежду благородного кастийца и не осквернили его. Они ходили, глядя исключительно себе под ноги, источая запах нечистот и сырой кожи — их уделом было убирать трупы людей и животных, чистить выгребные ямы и шить одежду из саванов. Иисус видел, как маленькая девочка из касты неприкасаемых, измученная жаждой, стояла у колодца, не смея прикоснуться к ведру. Брахман, набиравший воду, брезгливо отпихнул ее ногой, даже не взглянув на нее, словно перед ним была не душа, а бродячая собака.
Для Иисуса, в чьей памяти еще звучали слова пророков о том, что все люди — дети одного Творца, эта кастовая обреченность была невыносима. Здесь человек рождался рабом или господином по закону невидимой кармы, и эта клетка была прочнее любых тюремных стен Бактры.
На четвертый день у северных ворот Таксилы, под раскидистой тенью священного баньяна, Иисус оказался в центре плотной толпы. Люди сидели прямо в пыли, завороженно слушая публичный диспут.
Спорили двое. Пожилой брахман-ведантист, чья кожа высохла и потемнела от ритуальных омовений, и молодой буддийский бхикшу с гладко выбритой головой, облаченный в шафрановое рубище. Они ломали копья над извечной загадкой: что переносится в новую жизнь после смерти, если мир устроен справедливо?
— Всё есть Атман! — звучно проповедовал брахман, перебирая четки из семян рудракши. — Вечная, неизменная искра Бога внутри человека. Тело — лишь ветхая одежда. Если ты родился чандалой и чистишь канавы — значит, в прошлой жизни твой Атман осквернил себя грехом, и теперь ты отрабатываешь долг. Терпи и служи высшим кастам, и в следующей жизни твоя душа родится в доме царя. Закон незыблем, как ось колеса колесницы. Оно вертится в грязи, но ось неподвижна. Ось — это твоя каста и твоя вечная суть.
Монах в шафрановом плаще горько и тихо рассмеялся:
— Ты цепляешься за призрак, мудрец. Нет никакого Атмана. Идея вечной души — это иллюзия ума, заставляющая людей страдать и делить друг друга на касты. Нет никакой оси. Сними с колеса обод, вынь спицы, убери втулку — где колесо? Его нет. Есть лишь временное соединение частей. Так и человек — лишь имя для кучи костей и мимолетных желаний. Спасать внутри себя некого. Нужно просто угасить желания, как задувают светильник на исходе ночи, и уйти в великую пустоту — нирвану. Тогда исчезнет и каста, и боль.
Они заходили в тупик, громоздя одну словесную конструкцию на другую, цитируя сутры и Веды. И чтобы доказать свою правоту, бхикшу повернулся к толпе и рассказал древнюю притчу, которую Иисус ловил каждым нервом своего существа.
— Послушайте, — сказал монах, — как устроен этот мир. Вышел сеятель на поле. И когда бросал зерна, иное упало при дороге, и птицы поклевали его. Иное упало на места каменистые, где мало было земли, и скоро взошло, но увяло под солнцем, ибо не имело глубокого корня. Иное упало в терние, и сорняки заглушили его. И лишь иное упало на добрую землю и принесло плод. Так и сознание человека: если почва твоего ума каменистая или заросла тернием желаний, ты погибнешь в круге перерождений. Нужно иссушить эту почву, сделать ее пустой, чтобы зерну жизни больше не за что было зацепиться!
Брахман согласно закивал:
— Да, но добрая почва — это только почва чистых каст, брахманов и кшатриев! Чандала — это сухой камень, на нем ничего не взойдет, пока он не переродится заново.
Иисус стоял в толпе, опершись на свой дорожный посох, и слушал их с тяжелым сердцем. Его взгляд метался от холеных рук брахмана к истощенному лицу монаха, а затем опускался на нищих неприкасаемых, застывших на самом краю площади, которым запрещено было подходить ближе.
В его разуме, закаленном ледяными ветрами Гиндукуша, эта притча о зерне вдруг отозвалась совсем иначе. Его сформированное долгой дорогой чутье подсказывало ему: они оба смотрят на поле, но упускают главное.
«Вы видите только почву и сорняки, — думал Иисус, и пальцы его крепче сжимали дерево посоха. — Но зерно и поле не возникли сами по себе. Есть Сеятель. И Он не делит землю на угодную и неугодную. Он щедро сыплет одинаковое, чистое зерно Своего Духа везде — и на дорогу, и на камни, и на чандалу, и на брахмана. И каменистое сердце можно расколоть, а терние — выполоть. Почва может измениться, если впустить в нее живую воду. Сеятель бросает зерно не для того, чтобы иссушить поле и уйти в пустоту нирваны, а для того, чтобы собрать спелый урожай любви».
Он не стал вмешиваться в их спор. Он видел, что эти люди влюблены в свои слова и не услышат запыленного чужеземца. Он бережно сохранил эту притчу в глубине Своего сердца, зная, что придет день, и на других дорогах, перед другими людьми он расскажет её так, что она перевернет мир.
Иисус повернулся и пошел прочь через ворота, оставляя Таксилу с её тысячами каменных Будд позади.
Сухие теории не могли исцелить язвы этой земли. Ему нужно было идти дальше — туда, где жизнь была обнажена до предела. Впереди, за пеленой зеленых холмов, его ждала великая, душная и пугающая дорога к священному Гангу. Начинался его настоящий путь вглубь индийского хаоса