Война и судьбы людские

       Война – это всегда трагедия не только странам и народам, участвующих в ней, их соседей, но и величайшая беда для простого человека: военного, труженика тыла, старика и ребёнка -  ибо калечит не только тело, но и душу людскую, уродуя, перетряхивая нравственные ценности, пересматривая добродетели, и выпячивающие в homo sapiens древние пороки, которые будто мутный осадок со дна кармы, встряхнувшись в сосуде души, заполняют весь объём и начинают своё «броуновское» движение.
       Долго думал: писать об этом или не писать? Прежде всего, это ведь не исторически подтверждённая истина. Это – людское восприятие ненормальных для мирного жития событий, поведение человеческое в бесчеловечных, вызванных военным апокалипсисом, катастрофических условиях существования.
       Рассказать я хочу о том, каким катком прошлась война, фашистская оккупация по моей малой родине: селу Супонево Брянского уезда Орловской губернии (Брянская область была образована уже после освобождения от немцев территории Брянщины в 1944 году). История села уходит в раннее средневековье, расположилось оно по правому берегу красавицы Десны, той самой, что отдаётся могучему Днепру близ Матери городов русских. Селение растянулось на несколько километров, и расположилось на высоких холмах Среднерусской возвышенности. Холмы эти меловые – привет из древнего мезозоя! А естественной границей, разделяющей возвышенность и Среднерусскую равнину служит, как раз, река Десна. За её левым берегом начинается «суровый брянский лес»…
       Хотя само поселение много старше начала восемнадцатого века, существует красивая легенда, что название селу дал сам Петр 1, который гостил в Свенском монастыре в начале 1709 года, наблюдая за передвижением шведских войск перед Полтавским сражением. Монастырь примыкает к селу, украшая его словно лал в колье. Так вот, случилось так, что у лошади Петра во время проезда по селу порвалась супонь, и расторопный селянин быстро подбежал, к тогда ещё царю, не императору, и споро заменил деталь. Государь отблагодарил крестьянина и молвил: «Молодец, супоневец!»
       До Великой Отечественной войны на территории села был организован крупный колхоз. Но население трудилось не только в колхозе, но и на предприятиях города Брянска, который по тем временам находился всего в нескольких километрах. Когда пришла военная беда, то колхозное стадо согласно плану эвакуации было успешно отправлено в Тамбовскую область. Руководил этим процессом мой двоюродный дед Соннов Сергей Сидорович, Председатель Супоневского сельского совета, старший брат моей бабушки, Елизаветы Сидоровны. По не выясненным причинам, возможно, из-за попадания под бомбёжку, или по каким иным, Сергей Сидорович с семьёй вернулся в родное село, так и не завершив эвакуационные мероприятия.
       Мужчины села, особенно партийные, были вынуждены отправиться за Десну, в лес, где впоследствии сложился партизанский отряд, а по началу была лишь безысходность, неопределённость, но надежда где-то в глубине души вспыхивала, пусть не ярким, но обжигающим пламенем. Ушёл в лес и Сергей Сидорович, и мой дед по отцу, Сергей Андреевич.
       Здесь я должен отступить от повествования, дабы сделать пояснения о своём деде,.Сергее Андреевиче Галичеве, который в конце тридцатых годов двадцатого века возглавлял Новозыбковский районный НКВД Орловской области. Там же, в Новозыбкове, родился в 1937 году мой отец, Владимир Сергеевич. А в начале 1938 года, дед попал в «ежовые рукавицы»: был смещён с должности и попал в тюрьму. Его супруга, моя бабушка, ездила на личный приём к Всесоюзному Старосте Михаилу Ивановичу Калинину хлопотать об освобождении супруга. И, действительно, спустя полгода после аудиенции, деда отпустили. Бабушка всю жизнь считала себя причастной к этому освобождению, хотя на самом деле просто так сложились звёзды: тиран Ежов пал, на его место заступил Берия. В Органах деда не восстановили, но как грамотного специалиста его привлекли на инженерную должность в Супоневском колхозе, родине супруги.
       Бабушка моя, Елизавета Сидоровна Галичева, урождённая Соннова, женщиной была жёсткой, властной, не только грамотной, но и по-житейски умной женщиной. У неё за плечами были четыре класса церковно-приходской школы (как раз при Свенском монастыре!), что по тем временам было для лиц слабого пола, да ещё и селянок, большой редкостью. Учитывая её навыки в старославянском, её часто приглашали читать Псалтирь по усопшим. И, это – женщину! Крайне она меня удивила, когда я, уже учась в медицинском институте, навестил её, как принято говорить у нас, в Супоневе, «на корню». Рассуждая о том, что «все болезни от нервов», бабушка вдруг запнулась, осеклась: «Нет, всё-таки, не все…».
- Какая же «не от нервов»? – спросил я.
-Луис! (lues (люес), лат. – сифилис).
       В прочем, я отвлёкся. 
       Немецко-фашистские захватчики вступили в Брянск, и, соответственно, в Супонево 06 октября 1941 года. Большая группа мужчин скрывалась за рекой, в лесах. Их навещали, принося еду, курево и прочее, жёны, старшие дети. Но, не все, а лишь наиболее серьёзные, не болтливые.
       Интересен был путь коммуникации с невольными лесными жителями.
      Свенский монастырь, точнее оставшиеся от него постройки, использовавшиеся местным колхозом в довоенные времена в хозяйственных целях, располагался почти по краю высокого мелового холма, а в низу, под ним подковой извивается река Десна, охватывая равнинный пойменный участок обширного луга, получившего в народе название Андреевского. Как раз на этом лугу проводилась гремевшая на всю дореволюционную Россию сезонная Свенская ярмарка. Там  же – излюбленное место выпаса домашнего скота супоневцами. В самом центре «подковы» ширина реки едва ли достигает тридцати – сорока метров. Так вот там сметливые мужики, перед уходом в лес натянули два толстых металлических троса на глубине 20 и 60 сантиметров, чтобы было возможно бесшумно пересечь водную преграду. И, что важно! За всё время оккупации немцы так и не узнали об этой «переправе»! Ну, а мокнущая одежда, пусть и в холодной воде – не в счёт!
       Одной из «связных» с лесными сидельцами была и моя бабуля, тогда молодая, крепкая женщина, 36 лет от роду.
       А зима в 1941 году пришла быстро. Первый снег выпал уже в ноябре…
       Конечно, женщинам в деревне без мужчин жилось не сладко: все хозяйские заботы упали тяжким бременем на их плечи: дрова наруби, печь натопи, воды нанеси ребятишек накорми…
       Ещё одно обстоятельство отягощало и без того трудное существование жителей того самого участка Супонева, где проживали мои предки. Молва называла эту улицу Кукуевка (ныне Первомайская улица). Кукуевка, как и расположенный рядом, в каких-то ста метрах, Свенский монастырь, располагалась по краю высоченного холма с весьма крутыми склонами. То есть, с точки зрения безопасности, а именно внезапного нападения противника, - спокойное место. Поэтому немецкие оккупационные войска расквартировались в Кукуевке в большинстве изб. Не избегли этой участи и дома Соннова С.С. и Галичевых, стоявших, ксати, рядом, на одной «меже». То есть, Сергею Сидоровичу, когда тот обзавёлся семьёй, его отец, Соннов Сидор Иванович, под строительство дома поделил свой участок на два. Оба дома стояли совсем рядом. Без всякого, как сказали бы ныне, соблюдения противопожарной безопасности.
       В обеих избах жили по одному немецкому офицеру-интенданту. При этом хозяев отправляли, в лучшем случае, как с семьёй Соннова, в меньшие, тёмные комныты, или, как с семьёй бабушки, и вовсе, в сарай, к скотине.
       Месяц уже мужчины находились в лесу. Налаживали быт. Проводилась, в меру возможностей, организационная работа, пытались наладить связи с брянским подпольем. Бабушка с товарками регулярно наведовались в будущий партизанский отряд…
       Как-то, Прасковья Тимофеевна, супруга Сергея Сидоровича и мать его трёх мальчишек, обратилась к моей бабуле с просьбой, отвести её к мужу, соскучилась, мол. Как потом, часто вспоминала Елизавета Сидоровна: «Ох! Как не лежало сердце вести Пашку в отряд! Прям сердце кровью обливалось от нехорошего предчувствия!» Но, ведь – невестка! Взяла с собой. Да, и лишние руки всегда нужны: больше принести можно для родных людей!
       В отряде Прасковья с Сергеем уединились, долго о чём-то шептались…
       Всю дорогу назад Паша молчала. Ни слова не сказала!
       А, через день, оба Сергея заявились в родные дома. «Помочь по хозяйству!»Сидорович сразу взялся за колку дров. За этим занятием немецкий патруль его и застал… Позднее, в местной советской прессе писалось, будто он был схвачен в домике сторожа Свенского монастыря, ведь уж слишком нелепо выглядел бы его арест во дворе собственного дома!
       Арестовав Соннова, немцы вывели его на улицу Кукуевки. Вокруг сразу начала собираться толпа зевак. Воспользовался создавшейся суетой и мой дед, Сергей Андреевич: быстро переоделся в женскую одежду и слился с толпой. И, хотя его многие узнали, выдать захватчикам не посмели! Под шумок в тот же день он вернулся в лесной лагерь. А немецкий офицер, руководившей поимкой партизана, для придания театральности, снял с правой руки перчатку, начал ею бить по лицу дядю, приговаривая:
- Коммунист! Проклятый коммунист!
       Во время очередного удара картуз с головы Сергея упал в уличное снежно-пылевое месиво. Из толпы выскочил старший пятнадцатилетний сын Володя. Схватил упавший картуз, отряхнул от грязи и водрузил на голову отца. Всё это он проделал, по-видимому, с таким ожесточением, что взгляд мальчишки офицер воспринял как выстрел:
- А… Комсомолец!.
        Володю схватили. Поставили рядом с отцом. Затем подгоняя штыками и ударами прикладов винтовок, повели в Монастырь, «проводить следственные действия». После избиения, их обоих посадили в огромный чугунный чан, который служил когда-то монастырской братии для приготовления пищи. Кормить пленников не только никто не собирался, но и запретили землякам их подкармливать. Даже воду удавалось передавать только изредка! 
       Спустя двое суток немцы хотели пленённых отца и сына показательно расстрелять прямо на Кукуевке, но наш народ оказался не из робкого десятка: начали возмущаться, выкрикивать: «За что?». Тогда оккупационные власти отвели  пленников на край села, заставили их самим вырыть в промёрзшей земле себе могилы и расстреляли…
       Бабушка до конца жизни винила в случившимся Прасковью Тимофеевну! Даже наказала похоронить её на другом кладбище, чтобы даже могилы были далеки друг от друга.! Что и было исполнено много позже, в конце восьмидесятых годов.
       Более того, моя бабушка настаивала на том, что Прасковья Тимофеевна уже после трагической гибели сына и мужа сожительствовала с квартировавшим у неё немецким офицером! Так это, или, не так, сейчас уже сказать затруднительно. Линза времени потрескалась и помутнела. Мой отец, считал, что такого быть не может: она же мать его чуть более старших двоюродных братьев, Василия и Николая. « А, мамы – плохими не бывают». Бабушка же настаивала на своём. Так же считала, со слов Елизаветы Сидоровны, её мать, которую я не застал – умерла ещё до моего рождения. Бесспорно лишь одно, бабушка Паша оккупацию пережила беспроблемно, не заботясь о хлебе насущном. Да и первые тяжелые и голодные послевоенные годы её осиротевшая семья не бедствовала. В отличие от моей бабушки, у которой до войны на попечении было трое детей: Антонина, Василий и мой отец, Владимир, а уже в сентябре 1942 года родилась ещё одна дочь – Полина.
        Супруг сражался в партизанском отряде: к концу 1941 связи с подпольем наладились, в 1942 году установлена связь с Центром, начало появляться вооружение, не только охотничье или трофейное. Стали проводиться диверсионные вылазки, самой крупной из которых был стратегически важный подрыв железнодорожного Голубого моста через Десну, расположенного совсем рядом с Супоневым в марте 1943 года. По нему ежедневно на участке Гомель – Брянск фашисты перевозили технику и живую силу. По освобождении Брянщины в сентябре 1943 года деда мобилизовали, он служил в артиллерии, с боями дошёл до Берлина, где и закончил войну в звании майора. Но… В семью – не вернулся. Создал новую…
       Елизавета Сидоровна поднимала всех четверых детей одна. В 1946 году, когда особо свирепствовал голод, бабушка на четыре дня уехала на Украину, продать кое-какие вещи, в обмен на еду. Вернувшись, она застала своих голодных, отёкших (безбелковые отёки) детей. А ведь совсем рядом не бедствовала двоюродная тётка! Да, и во время оккупации, расстрел никак не отразился на судьбе Прасковьи Тимофеевны. Конечно, можно предположить, что живший у неё немец был просто порядочным человеком, и он альтруистично помогал осиротевшей семье.
       В связи с этим вспоминается случай произошедший летом 1942 года с моим отцом. Немец, квартировавший в доме бабушки, передвигался на мотоцикле с коляской. Самой замечательной деталью сего стального коня, по мнению местных пацанов, был здоровенный клаксон на руле. Так вот, мальчишки, проказничая, убедили моего пятилетнего отца нажать на оный предмет, что и было исполнено. Шум случился ужасающий: будто загудели трубы Иерихонские! Офицер выскочил из хаты, схватил ребёнка и довольно безжалостно отхлестал моего будущего отца ремнём. Потом, правда сам же внёс его в дом, передал матери и, уже внутри помещения, погладил по головке и дал большую плитку шоколада. По словам отца, для которого это был первый в его жизни шоколад, ничего вкуснее ни до ни после ему едать не приходилось! Да, и вкус у него был совсем не таким, как тот шоколад, что приходилось есть позднее! Что и не мудрено! В Германии той поры всё было эрзац: эрзац-кофе, эрзац-шоколад, эрзац-топливо…
       Но, возвращаясь к судьбе Прасковьи Тимофеевны, я ни в коем случае не желаю осуждать её проступки, вне зависимости от того, были они или нет. Готов ли я принять её поведение? Однозначно, нет! Но, понять, женщину поставленную судьбой в немыслимые житейские обстоятельства, когда требуется сохранить хотя бы те осколки былого счастья, которые рядом…
       Советская Власть вполне благосклонно отнеслась к вдове Героя. В шестидесятые около десяти лет подряд Прасковья Тимофеевна избиралась Депутатом местного Сельсовета. Дети выросли достойными людьми – тружениками. Создались семьи, родились дети, потом и внуки. Жизнь продолжилась!