По ту сторону ада. 6. пер. с исп

6

Название больницы красовалось над входным навесом, который держался на двух колоннах: «Клиника Очищения». Вестибюль был маленький, белый, стерильный. Он даже показался им неожиданно тихим, пока они не сообразили, что большинство пациентов, наверное, входят через приёмный покой с другой стороны. Высокая, худощавая медсестра в белом колпаке, с чёрной накидкой поверх белого халата, от холода, принимала посетителей за безупречно чистой стойкой регистрации, рядом с телефоном. Она уже всё знала о случившемся в соседнем здании — едва увидела их, сжалась и сняла очки. Глаза у неё были миндалевидные, и поскольку была молода, смотрела она скорее на Кесаду, чем на Солера.

До тех пор, пока они не остановились перед ней и не заговорил Иларио.

— Нам нужно видеть доктора Суграньеса.

— Он на… родах. — Голос у неё дрогнул.

— И прерывать нельзя, разумеется.

— Кажется, это сложный случай — поэтому он и не вышел, когда стало известно о… ну, когда начались крики и всё такое.

— Вы знаете, сколько это обычно занимает?

— Нет, никак не угадаешь, но он уже давно там. Думаю, не очень долго осталось. — Она прочистила горло. — Вы полицейские?

— Инспектор Солер. Субинспектор Кесада.

— Ужасно, правда? — Она сглотнула.

— Очень, — согласился Иларио.

— Эта бедная женщина…

— Вы её знали?

— Конечно. Сестру Марию де ла Пас здесь все знали. Она была святой.

— Я имею в виду… хорошо знали, дружили с ней или что-то вроде того?

— Нет, этого нет, — ответила она спокойнее. — Она приходила и уходила, всегда приветливая со всеми, но очень сдержанная. Здесь она была как дома. Знаете, сколько она сделала для многих матерей и детей, рождённых в этой клинике?

— Нет, не знаем. Мы вообще мало что знаем. Разговаривали только с монахинями из дома, где она жила.

— Тогда спрашивайте, спрашивайте. Все скажут вам одно и то же… что она была человеком особенным, единственным в своём роде.

— Кто-то не разделял этого мнения.

— Значит, это правда, что её столкнули с лестницы?

— Похоже на то.

— Господи… — Она прижала руку к груди. — Я не могла отлучиться отсюда. Не могу бросить свой пост. — Она посмотрела на Кесаду, потом снова на Иларио. — Всегда найдётся паршивая овца, это ясно.

— Чем именно занимается социальный работник?

Медсестра-регистратор обдумала вопрос.

— Многим матерям нужна помощь, советы, тепло, поддержка… Она всё это давала.

— Вы имеете в виду материальную помощь или что-то духовное?

— Главным образом второе. Здесь монахини — что-то вроде медсестёр. С того момента, как роженица поступает с схватками, и до самой выписки они следят за всем. Приходит много молодых беременных, некоторые без мужа. Для иных это тяжелейшая травма. Медсестра заботится о теле, а монахиня — о душе.

— Где нам подождать доктора Суграньеса?

Она встала, одёрнув юбку. Ноги у неё были красивые. Очки так и не надела. Поправила волосы, убедиться, что держатся под колпаком, и пошла впереди них по коридору позади стойки. Она знала, что на неё смотрят, поэтому двигалась подчёркнуто сдержанно. Открыла дверь и пропустила их. Это была пустая комната с полудюжиной стульев.

— По крайней мере предупредите доктора, что мы здесь, — попросил Иларио.

— Да, сеньор.

Она бросила последний взгляд — быстрый — на Кесаду и удалилась.

— Богарт, — шепнул Иларио напарнику.

— Не злобствуйте.

— Когда надо допрашивать женщин, это должны делать вы.

— У меня нет вашего гипнотического дара. Вы задаёте вопрос за вопросом, и люди отвечают почти автоматически. Я бы и сам хотел так уметь.

— Этому учатся.

— Я думаю, это врождённое.

Иларио посмотрел на часы.

— Дадим этому Суграньесу десять минут, не больше, хотя пока я даже не знаю, с чего начать, — вздохнул он.

— Думаете, сверху надавят?

— Что за «сверху» вы имеете в виду?

— Духовенство. Епископат, а может, и Министерство внутренних дел, или повыше.

— Не знаю, но убийство монахини — да ещё такой, которая выглядит как святая, да ещё из тех, что бичуют себя и умерщвляют плоть, — точно никому не понравится. Это производит очень сильное впечатление.

— А я думал, что телесные наказания это что-то из прошлого, со времён инквизиции и всего такого.

— Нет. — Иларио выдохнул. — В «Опус Деи»* нумерариям рекомендуют ежедневное, в течение двух часов, использование телесного умерщвления… кроме субботы и воскресенья.

— Серьёзно?

— Да.

— А вы откуда это знаете?

— Господи, Кесада. Общая культура, не более. Лишней не бывает.

— Но два часа…

— Вы видели тот пояс с шипами? Его привязывают к бедру или под мышку и можно ходить и делать другие дела, пока умерщвляешь себя. Преимущество в том, что такие приспособления, в теории, не вызывают кровотечений, только оставляют видимые следы. — Он махнул рукой. — Смотрите, это добровольные практики или предписанные индивидуально, но они сохранялись на протяжении веков.

— Теперь я не смогу смотреть на священника или монахиню, не представляя, что они носят что-то такое под одеждой, — посетовал Кесада.

Они помолчали несколько секунд.

И тут дверь открылась.

В проёме появилась пожилая, плотная медсестра. Они оба встали. В комнате больше никого не было, и всё равно она спросила:

— Вы полицейские?

— Да.

— Если хотите пройти со мной, пожалуйста. Доктор Суграньес готов вас принять.
Идти было недалеко. Кабинет врача находился прямо напротив комнаты ожидания. Они оказались в классически обставленном пространстве, более тёмном, чем обычно, — из-за обоев на стенах и старой мебели вдоль них. Темнее было ещё и потому, что жалюзи на окне были полуопущены, словно хозяину мешал дневной свет. «Классическим» убранство назвать позволяло оформление. На стене напротив красовался огромный портрет Франсиско Франко Баамонде*, Каудильо Испании и Генералиссимуса армий, а рядом… не менее внушительное распятие, но чуть ниже, как будто порядок и значимость элементов были именно таковы. Не обошлось и без дипломов, развешанных по стенам в промежутках между мебелью, и фотографий на полках, среди медицинских книг и старых энциклопедий, неизменно придающих месту солидность, даже если их никогда не открывали. На добротном столе красного дерева тоже стояло распятие — вертикальное, рядом с ним — нож для бумаг, больше похожий на кинжал, и несколько папок, сдвинутых к одному углу. С другой стороны — небольшая лампа. По дипломам Иларио установил, что имя врача Мариано.

— Доброе утро. — Он поприветствовал их. — Садитесь, пожалуйста.

Мужчина лет пятидесяти с чем-то, уже заметно лысоватый на макушке, этот недостаток искусно компенсировался причёской, распределявшей остатки волос по черепу, с тонкими усиками строго по моде: узкая полоска от угла до угла верхней губы. Глаза живые, пронзительные, поверх белого халата. Руки костлявые — это Иларио ощутил при рукопожатии.

— Инспектор Солер. Мой коллега субинспектор Кесада.

— Простите за ожидание, но у девочки пуповина была обмотана вокруг шеи, а у матери трудное раскрытие. К тому же — узкий таз.

— Всё обошлось?

— О, да. Мать и дочь вне опасности. — Он сразу перешёл к делу, минуя любезности. — Я даже не знаю, как сохранял спокойствие во время операции… новость была… ужасной. По-настоящему ужасной. И это на фоне трёх родов подряд, одни с кесаревым, как будто все сговорились рожать одновременно. — Небольшая пауза. — Я потрясён, до сих пор не могу в это поверить. И знаю не больше того, что мне сообщили, когда пришла новость.

— Что вам сообщили?

— Что кто-то столкнул сестру Марию де ла Пас с лестницы.

— Так и выглядит — и это всё, что мы тоже знаем.

— Я не могу представить, кто мог бы сделать такое.

— Уж точно кто-то, кто её недолюбливал или в какой-то момент настолько разозлился, что потерял голову. Вам говорили, что была ссора?

— Что-то про крики и стычку, да, но…

— У вас есть какие-нибудь догадки или подозрения — кто мог это сделать?

— Я? — Он удивился.

— Мало кто её знал близко.

— Ну, я не из числа близких, во всяком случае в смысле откровенности или тесного знакомства. Она была монахиней и очень замкнутой, сдержанной, преданной своему делу. Говорить о том, что я её знал... Она жила только ради своей работы. Двадцать часов в сутки. Спала едва четыре. Говорила, что Господь возложил на неё миссию и она пришла в этот мир, чтобы её исполнить. Это было призвание и полная самоотдача.

— В том здании все монахини живут вдвоём, кроме неё.

— Да, я уже говорил: она была очень замкнутой.

— Но прежде она жила с другой монахиней.

— С сестрой Эсперансой, да.

— Нам сказали, что они поссорились.

— Я бы так не сказал. — Он беспокойно заёрзал на стуле. — У них были разногласия… о которых я ничего не знаю, — поспешно добавил он, — а потом сестру Эсперансу отлучили от ордена, по всей видимости за утрату веры.

— Разве это не странно?

— Не знаю, честно… не знаю. — Он неопределённо покрутил правой рукой.

— У вас есть адрес этой женщины?

— Нет, такие вещи меня не касаются. Монахини выполняют свои социальные обязанности — и этого достаточно. У меня самого забот полна клиника. За подробностями их личной жизни лучше обратитесь к настоятельнице ордена Дочерей Милосердия.

— Но сестра Мария жила здесь, в той квартире.

— Да, да. Повторю: полная самоотдача.

— При этом у неё ещё оставалось время для работы в клинике Доброго Пастыря.

— Верно.

— Почему?

Доктор Суграньес снова сделал неопределённый жест.
— Как я уже сказал — она была очень интенсивным человеком, деятельным, с огромной работоспособностью. Никто не заставлял её делать больше, никто не просил множить себя, но она делала. Так уж она была устроена. Все считали её исключительной женщиной.

— Святой.

— Да, святой.

— Кто был её духовником?

Мариано Суграньес наклонился к столу.

— Простите?

— Духовником — священником, который исповедовал её...

— Ах, да. — Он откинулся назад. — Отец Амансио.

— С фамилией?

— Амансио Галобарт.

— Где его найти?

— В приходе Сан-Хусто, недалеко отсюда. По воскресеньям он служит мессу для сестёр здесь же, в нашей маленькой часовне.

Эрнесто Кесада взглянул на Иларио. У него было пару вопросов, но он предпочёл промолчать. Начальник всегда говорил: когда из человека приходится вытягивать ответы по одному, лучше дать ему расслабиться и войти в доверие. Суграньес был именно таким. Его телесные реакции тоже выдавали напускное спокойствие. Это был очень напряжённый человек.

— Вы знали, что сестра Мария умерщвляла плоть? — неожиданно спросил Иларио.

— Вы имеете в виду… что она подвергала себя телесным наказаниям?

— Да.

— Нет, не знал. — Он открыл глаза пошире.

— Это говорит о глубокой вере, не так ли?

— Разумеется.

— Она производила впечатление счастливого человека?

— Инспектор, она была монахиней. — Он произнёс это так, словно подобное объясняло всё. — Иногда была серьёзной, иногда улыбалась, говорила немного… Повторяю: она была счастлива в работе с матерями и детьми. Не всякие роды это благословение, и не всякая беременность — дар Господень. Для некоторых из этих женщин это было наказание. И вот тут была сестра Мария… утешала, давала понять, что дар жизни это всегда благословение и дар Господа. Утешить мать, потерявшую ребёнка в родах, тоже требует немало сил, вы понимаете? Не говоря уже о случаях, когда ребёнок появляется с пороком развития, больным, недоношенным или оказывается в инкубаторе, и тянутся часы и часы страха и напряжения. Они такие хрупкие, эти крошки... Происходит куда больше, чем люди думают. Я их привожу в мир, но она занималась чем-то куда более важным. Знаете, сколько подарков она получала каждый год на Рождество? Еда, туррон, вафли, польвороны*, шампанское. Она всегда всё раздавала, никогда ничего не оставляла себе, кроме вафель. — Он улыбнулся с ноткой грусти. — Это была её слабость. А подарки присылали благодарные родители. Её любили все.

— Кроме одного человека.

— Похоже, что так. — Его воодушевление угасло.

— Женщина, которая столкнула её с лестницы, кричала ей: «Скажите мне!» — на что сестра Мария ответила: «Нет, уже поздно! Ты сама это заслужила! Это кара Господня!» Тогда та крикнула: «Нет! Замолчите!» — и произошло падение.

Мариано Суграньес снова напрягся.

В тусклом свете кабинета его кожа стала ещё белее.

— Вы знаете, о чём шла речь? — спросил Иларио.

— Нет. — Он покачал головой.

— «Кара Господня» — выражение не слишком христианское.

— Не всегда имеешь дело с уравновешенными или добрыми людьми, — постарался обобщить врач. — И бывают минуты, когда все мы срываемся.

Иларио подумал: «Как та женщина на лестнице». Но вслух не сказал. Дверь кабинета внезапно распахнулась — после лёгкого стука, который не дождался ответа. В проёме появилась та же медсестра, что привела их сюда.

— Доктор Суграньес, у сеньоры Эстебаранс началось раскрытие.

Мужчина вскочил со стула.

— Прошу меня простить. Если хотите вернуться позже… — извинился он перед ними.

— Мы уже заканчивали. — Иларио протянул ему руку.

— Такое ощущение, что все сговорились рожать в эти морозы. — Врач пожал плечами, поочерёдно пожимая руки ему и Эрнесто Кесаде. — Люди обычно оживают весной — с хорошей погодой, первым теплом, когда начинают одеваться легче, — а через девять месяцев... Через следующие девять месяцев мы пожнём плоды нынешней волны холодов: сколько семейных пар отсиживалось дома в тепле! — Он обернулся к медсестре: — Агата, проводите этих господ и встречайте меня в операционной.
Мариано Суграньес исчез, почти бегом, а они под опекой Агаты вернулись в вестибюль. Регистраторша успела снять колпак. Она попрощалась кивком, глядя на Кесаду.

Заговорили лишь на улице, снова лицом к лицу с холодом.

— Пусть несколько агентов пройдут по улице, куда свернула беглянка, и спросят, видел ли кто-нибудь её и может ли описать, — распорядился Иларио. — Я буду ждать в машине.







*«Опус Деи» и умерщвление плоти — (лат. «Дело Господне») — католическая организация, основанная испанским священником Хосемарией Эскрива в 1928 году. В эпоху Франко пользовалась огромным влиянием в испанском правительстве и экономике. Практика телесного умерщвления для «нумерариев» (полных членов организации) реальный факт, подтверждённый в официальных документах.
 
*Портрет Франко выше распятия — в кабинете доктора Суграньеса портрет Каудильо висит выше, а распятие — ниже. Это не случайная деталь: автор показывает тип человека, для которого политическая лояльность режиму стоит выше религиозной. В официальной риторике франкизм и католицизм были слиты воедино, но в частном пространстве такая расстановка акцентов говорила о многом.

*Туррон, польвороны, вафли — традиционные испанские рождественские сладости. Туррон это нуга из мёда, яиц и орехов; польвороны — рассыпчатое миндальное печенье; вафли (barquillos) — тонкие хрустящие трубочки. Перечисление рождественских подарков сестре Марии создаёт острый контраст: женщина, отказывавшая себе во всём, — и единственная маленькая слабость.