Тайна броши 3

Я недоверчиво посмотрела на собеседника.
— Какая магия? Чего ты здесь городишь? Магии нет.
Мама с детства учила меня: чудес не бывает. Есть совпадения, есть необъяснённое, но всему найдётся научное объяснение. Даже с рунами я занималась скорее как историей — изучала символы, их значение, но никогда всерьёз не верила, что они работают. Эрик не ответил на мои вопросы. Вместо этого он спросил тихо, почти мягко:
— Так как тебя зовут? Ты так и не назвала своё имя.
— Эмилия, — буркнула я, не сводя глаз со сковороды. — Для друзей Мила.

Запах был невыносимым. Аромат базилика, я его узнала бы из тысячи, смешивался с дымком и чем-то сладковатым, похожим на тимьян. Желудок скрутило в тугой узел. Мне было плевать на магию, плевать на неизвестность. Еда — вот что было реальным.
— Садись за стол, — указывая на готовую еду, сказал, Эрик, усмехнувшись краем губ. — Три раза упрашивать не буду. Если хочешь есть, можно и с первого предложения соглашаться.
Он засуетился в глубине пещеры, и я только сейчас разглядела, что там стоит грубый деревянный стол. Всё было каменным, тёмным, пропахшим сыростью и старым дымом. Единственный стул — нелепый, с подпиленными ножками — сиротливо ждал у края.
— А почему ты живёшь здесь? — спросила я усаживаясь. — Или у вас все в пещерах живут?

Эрик поставил передо мной сковороду. Мясо шипело уже тише, но всё ещё манило.
— Не так, — он отвернулся к полке, где лежало что-то похожее на деревянную рогатину. — В нашем мире так обитают только изгои.
Он протянул мне эту странную штуку — две развилки, грубо вырезанные из ветки. Я вытаращила глаза. Он заметил.
— Ах да, — усмехнулся Эрик и провёл рукой над деревянным огрызком.
Я не успела моргнуть. На столе уже лежала настоящая серебряная вилка с ажурным узором на ручке, какой бывает только у бабушек в сервантах.
— Ты, наверно, царских кровей? — голос Эрика сочился сарказмом. — Родственница самого Луканта?
Меня передёрнуло.
— У нас нет самодержцев, — отрезала я. — Был переворот, давно, правда, но был и теперь никаких царей и королей. Мы свободные люди.

Я хотела добавить про олигархов, что свободными мы стали только на бумаге, но промолчала. Не хватало ещё перед незнакомцем политикой заниматься.
Эрик слушал внимательно не перебивая. А потом снова провёл рукой — над пустотой.
Сначала появился второй стул абсолютно нормальный, с резной спинкой. Потом тарелки не глиняные, а фарфоровые, с голубой каёмочкой. Два стакана, мутновато-голубые, как весенний лёд. Графин с тёмно-жёлтой жидкостью, та переливалась при свете факела, будто жидкое золото.

Я сидела с открытым ртом. Он колдовал, как фокусник, но фокусники не создают вещи из воздуха. Они достают из рукава. А у Эрика даже рукава нормального не было — балахон без карманов.
— На, ешь, — он положил мне кусок мяса. — А то остынет. Я же вижу, ты хочешь.
Голос звучал ворчливо, но в движениях чувствовалась осторожность. Как будто он боялся меня спугнуть.
Я взяла вилку. Потом поняла, что не хватает ножа, и в тот же миг Эрик протянул мне его — тонкий, с костяной ручкой.

Удивление во мне росло, как трещина в асфальте. Всю жизнь я знала: магии нет. Есть сказки для детей, фокусы в цирке и конечно, совпадения. А фундамент — это работа, учёба, съёмная квартира и замороженные пельмени. Сейчас этот фундамент трещал и летел в пропасть.
Я отрезала кусок мяса, поднесла ко рту и… Привкус — мягкий, с лёгкой горчинкой, будто от специй или дымка — наполнил рот. Вкусовые рецепторы устроили маленький праздник. Мясо таяло на языке, и я вдруг поняла, что никогда в жизни не ела ничего подобного.

Не стала спрашивать, чьё это мясо. Мама рассказывала, как папины родители ели нутрий, а я даже думать об этом не могла — сразу тошнило. Так что для себя решила: меньше знаешь — сытнее ешь.
Эрик поглощал еду быстро, почти жадно. Сок стекал по подбородку, он облизывал губы не стесняясь. Я смотрела на него украдкой и ловила себя на мысли, что в этом есть что-то… настоящее без притворства и этикета.
— Эмилия, — прожевав, спросил он. — Как ты попала сюда?
Я замерла с вилкой у рта. Говорить правду или нет? Другого парня рядом не было, он накормил меня. Не ударил и не выгнал. Значит, можно считать его другом.
— Я почти купила брошь, — начала я. — На блошином рынке. Старый мужик с рыжей бородой не хотел её отдавать. А потом пропал. А брошь осталась у меня. Я надела её перед зеркалом — и вот.

Я рассказала всё, что пережила в тот день, до появления в этом месте. Эрик слушал, не перебивая, и только когда я упомянула, что хотела снять брошь, он резко подался вперёд.
— Не смей, — сказал он твёрдо. — Даже не думай об этом.
— Почему?
— Если отстегнёшь её от одежды, можешь вернуться в свой мир. Или застрять между. Или… — он замолчал, подбирая слова. — Исчезнуть совсем. Я не знаю, но проверять не стоит.
— И что, мне теперь всё время ходить в этой броши? — я невольно провела пальцами по холодному камню.
— Может быть, наступит момент, когда придётся снять её, чтобы спасти жизнь, — сказал он тихо. — Тогда и снимешь, но не раньше.

Я хотела возразить, но он перебил рассказом о своём мире. О магии, которая течёт в реках и камнях. И о существах, которые живут бок о бок с людьми. И про короля, который боится потерять власть и потому высасывает магию из подданных.
— Сюда скоро придёт один, — закончил Эрик. — Принесёт еду.
— Так ты уже наколдовал! — возмутилась я. — Мы наелись. Зачем тебе еду носить? И вообще, жить в пещере? Если у тебя есть магия, построил бы себе дом.
Он усмехнулся — грустно, как-то по-старчески.
— Не всё так просто. У нас магия — это, наверно, как у вас деньги. Её дают не всем и не безгранично. У меня сил не было совсем — пока ты не появилась.

Он говорил спокойно, но в последних словах прозвучало что-то такое, от чего мне стало не по себе.
— Так может, это брошь тебе магию даёт? — спросила я.
— Нет, — он покачал головой. — Скорее ты.
И посмотрел на меня, а глаза его были зелёными — не просто зелёными, а как листва после летнего дождя. Я смутилась. Так, на меня смотрел только папа, когда я в детстве приносила ему куличики из песка. Махнула рукой, отгоняя лишние мысли, и спросила:
— А за что тебя лишили магии?
Эрик замолчал. Долго смотрел на свои пальцы, на огонь в факеле, куда угодно, только не на меня.
— За бунт, — сказал, наконец. — В царском дворце.
— Ты бунтовал?
— Я пытался доказать, что дочь Луканта не больна, — тихо сказал он. — Точнее, больна, но её можно вылечить. А меня объявили шарлатаном. Выгнали и лишили магии.
— Дочь царя? Ты хотел её исцелить?

Я разглядывала его лицо при свете факела. Острые скулы, упрямый подбородок. Он был красивым — не той открытой красотой, от которой ахают девчонки, а какой-то… надломленной. Как дерево, которое пережило бурю, но выстояло.
— Она слабая, — голос Эрика дрогнул. — Почти не встаёт. А там два целителя — они делают всё, чтобы она умерла. Их заговоры, их зелья — всё ведёт к тому, что принцесса угасает. Я пытался открыть глаза Луканту, но он не поверил.
— Почему?
— Кто я? — Эрик горько усмехнулся. — Никто. Нет у меня голубой крови. Я не маг высшей магистратуры. Меня даже слушать не стали.
Он говорил быстро, сбивчиво, и я вдруг поняла, ему не всё равно. Совсем не всё равно.
— А как её зовут? — спросила осторожно.
— Амалия, — выдохнул он.

Я поджала губы. В голове сложилась картинка: он, благородный изгой, тайно влюблённый в принцессу, которую хочет убить злая магия. Куда без классики, где бы ни жили, в каком веке не обитали, а классика она все время есть, без него. Можно было бы закатить глаза, но боль в его голосе была настоящей.
— Надо вывести этих шарлатанов на чистую воду, — сказала я. — И вылечить принцессу.
Эрик посмотрел на меня с недоумением.
— Легко сказать, — он повесил голову. — Трудно сделать.
И тут мы услышали шаги.