Алёнкина герань

Дверь захлопнулась с тяжёлым, глухим стуком, который, казалось, отдал в самые рёбра. Лера резко обернулась и дёрнула ручку — заперто. Намертво. Из замочной скважины снаружи донёсся скрежет: странная сухопарая хозяйка, назвавшаяся Аглаей Степановной, запирала её снаружи.

— Эй! Вы чего?! — Лера заколотила кулаком в обшарпанный дерматин. — Откройте!

— Спокойно, деточка, спокойно, — прошелестел из-за двери сухой, как опавшая листва, голос. — Ключ на гвоздике у зеркала в прихожей. Сама изнутри откроешь, когда нужно. А у меня ноги больные, забормотала она, шестой этаж все-таки... хотя, при чём здесь её ноги, Лера не поняла. Странная тётка, подумала она.
Хозяйка проговорила - Забыла сказать: три тысячи в месяц — цена окончательная, это и так лишь за коммунальные услуги. Но уговор помни. Поливай мою герань. Красную герань на кухонном окне. Каждый день на закате. Иначе завянет... Всё завянет.

Шаги Аглаи Степановной удивительно быстро — почти бесшумно для человека с «больными ногами» — стихли на лестничной клетке столетней сталинки. Шестиэтажный дом без лифта. Квартира номер 66 на самом отшибе, под раскалённой железной крышей. Цена была настолько смешной, что Лера, провинциальная студентка с копеечной стипендией, ухватилась за этот вариант как за спасительную соломинку. Теперь эта соломинка казалась петлей.

Девушка заставила себя успокоиться, мысленно ругая себя за суеверия. Ну что такого, люди разные бывают, со странностями. Главное – теперь есть где жить, и ничто не будет отвлекать от учёбы. Лера тяжело задышала, пытаясь унять дрожь в коленях. Медленно, боясь издать лишний звук, она повернулась к интерьеру своего нового жилища.

В квартире царила абсолютная, неестественная, осязаемая тишина. Густая, как кисель. Шум бурлящего внизу проспекта сюда не долетал вообще, словно стены были выложены слоем ваты. Слышно было только собственное прерывистое дыхание и оглушительный, бешеный стук сердца.

Квартира оказалась на удивление ухоженной, чистой — ни пылинки, ни запаха запустения, какой обычно бывает в старых домах. Но всё вокруг дышало глубокой, музейной стариной. Под ногами тускло поблёскивал дубовый паркет «ёлочкой», натёртый воском до зеркального блеска. Обои — тяжёлые, тканевые, глубокого бордового цвета с замысловатыми золотыми вензелями — туго обтягивали стены.

Мебель из тёмного, почти чёрного дерева казалась неподъемной: массивный комод с гнутыми ножками, монументальный платяной шкаф с тяжёлой резьбой в виде виноградных лоз, и кровать в комнате с огромным балдахином из пыльного бархата.

Но главным, от чего у Леры поползли мурашки по коже, были зеркала.

Они были повсюду. Огромное ростовое в прихожей, в тяжёлой раме из потемневшего серебра. Два овальных — на противоположных стенах в коридоре, создающих бесконечный, уходящий в темноту коридор отражений. Ещё несколько штук поменьше в комнатах. Куда бы Лера ни бросила взгляд, она везде натыкалась на собственное испуганное лицо. Отражения казались глубже, чем сама комната, словно за стеклом было больше пространства, чем снаружи.

Лера сделала шаг вперед. Паркет даже не скрипнул. В этой вакуумной тишине любой звук казался кощунством.

Она прошла на кухню. Там, на идеально чистом подоконнике, среди блеклого интерьера, ярким, почти агрессивным пятном выделялся глиняный горшок. В нем цвела герань. Ее соцветия были не просто красными — они имели цвет свежей, артериальной крови. Листья были сочными, мясистыми, и от цветка исходил странный, сладковато-удушливый запах, от которого мгновенно заныли виски.

Солнце как раз коснулось горизонта, заливая кухню багровыми лучами. Время заката.

Лера нашла на раковине старую медную лейку, набрала воды и подошла к цветку. Стоило первой капле упасть на сухую землю, как в тишине квартиры раздался отчётливый, едва слышный звук. Как будто кто-то в глубине коридора сделал глубокий, жадный вздох.

Лера замерла, не опуская лейку. И тут она заметила: в отражении кухонного окна, за её спиной, в темном коридоре стоял силуэт. И этот силуэт медленно поднимал руку.

Лера резко обернулась, едва не выронив лейку. Тёмный коридор был пуст.

Она тяжело выдохнула, прижав ладонь к бешено колотящемуся сердцу. Источником страха оказалось зеркало на противоположной стене кухни: в багровых лучах заката отражение кроваво-красной герани наложилось на тень от массивного шкафа, создав жуткую иллюзию человеческого силуэта.

— С ума сойти можно в этой глуши, — пробормотала Лера, пытаясь подбодрить себя собственным голосом, который в вакуумной тишине квартиры прозвучал непривычно громко и плоско.

Она решительно заставила себя успокоиться. В конце концов, шестьдесят шестая квартира была чистой, тёплой, пусть и старомодной, но главное — невероятно дешёвой. На следующий день Лера перевезла свои немногочисленные студенческие пожитки, разложила учебники на массивном дубовом столе и устроилась на новом месте.

Промелькнула первая неделя учебы. Жизнь вошла в привычную колею: лекции, библиотека, вечерние подработки. Квартира больше не казалась такой зловещей. К странной, абсолютной тишине Лера даже привыкла — в ней было удобно готовиться к семинарам. О напутствии Аглаи Степановны она тоже не забывала: каждый вечер, как только солнце начинало садиться за горизонт, Лера послушно наливала воду в медную лейку и поливала герань. Цветок рос как на дрожжах. Его листья стали огромными, лоснящимися, а бутоны налились такой густой, тяжёлой краснотой, что, казалось, у Леры рябило в глазах, когда она на них смотрела.

Кошмар начался ровно через неделю, когда наступило полнолуние.

В ту ночь огромная, масляно-белая луна зависла прямо напротив окна спальни. Её плотный, мертвенный свет пробивался сквозь бархатный балдахин, разрезая комнату на острые чёрные и белые полосы. Из-за этого обилия зеркал в квартире казалось, что лун вокруг десятки, и все они пристально смотрят на Леру.

Она никак не могла уснуть. Ворочалась с боку на бок, сбрасывала тяжёлое одеяло, но простыни всё равно казались липкими и горячими. А потом, на грани сна и яви, когда сознание уже начало потихоньку плыть, тишина квартиры треснула.

Сквозь дремоту Лера услышала шёпот.

Он шёл не снаружи, не с улицы, а словно выползал из-под натёртого воском паркета и сочился из тяжёлых рам многочисленных зеркал. Звук был сухим, шуршащим, похожим на трение сухих листьев друг о друга. Мириады неразборчивых голосов шелестели, сплетаясь в единый гул, в котором Лере то и дело чудилось её собственное имя.

Она попыталась проснуться, стряхнуть с себя это оцепенение, но тело сковал сонный паралич. И тут навалилось сновидение — удушливое, осязаемое до ужаса.

Ей снилось, что она лежит на кровати, а от кухонной двери по коридору, извиваясь по полу змеями, ползут толстые, мясистые стебли герани. Они были покрыты мелкими, жесткими ворсинками, которые неприятно кололи кожу. Стебли быстро взобрались по ножкам кровати, перекинулись через балдахин и начали оплетать её тело.

Ветви герани обнимали её. Сначала мягко, словно баюкая, но с каждой секундой эти объятия становились всё крепче, жестче, неотвратимее. Зелёные кольца стягивали ребра, мешая дышать. Огромные, багровые соцветия распускались прямо перед её лицом, источая тот самый приторный, удушливый металлический запах крови. Лера задыхалась, чувствуя, как шершавые листья лезут ей в рот, заглушая крик, а стебли сжимаются на шее в смертельном поцелуе...

Лера со свистом втянула воздух и резко села на кровати, широко распахнув глаза.

Одеяло было сбито в тугой ком, футболка промокла от холодного пота. За окном уже занималось бледное рассветное утро. Кошмар отступил, но реальность оказалась ненамного легче: голову Леры раскалывала дикая, пульсирующая боль. Казалось, в виски изнутри забивают ржавые гвозди, а во рту остался отчётливый, гадкий привкус железа.

Едва удерживая равновесие, обхватив руками разламывающуюся голову, Лера спустила ноги с кровати и побрела в ванную, чтобы умыться холодной водой. Она дошла до коридора, подняла глаза на овальное зеркало и замерла в немом ступоре.

В зеркале отражалась бледная, измученная студентка с тёмными кругами под глазами. Но ужас был в другом: на её шее и ключицах, отчетливо выделяясь на белой коже, горели багрово-красные полосы — точные следы чьих-то крепких, сжимавших её всю ночь объятий.


Лера отпрянула от зеркала в коридоре, едва не врезавшись спиной в противоположную стену. Тяжело дыша, она бросилась в комнату к большому окну. Солнце уже взошло, и его яркие, честные лучи заливали подоконник. Лера судорожно оттянула ворот футболки, подставляя шею утреннему свету, и посмотрела, ожидая худшего.

Но на коже ничего не было. Шея была абсолютно чистой, бледной, без единого пятнышка.

Дрожащими шагами она дошла до ванной, включила холодную воду, плеснула себе в лицо и посмотрела в зеркало над раковиной. Из глубины стекла на неё глядела обычная, нормальная Лера — просто не выспавшаяся и сильно напуганная студентка. Никаких следов удушения.

— Галлюцинация. Просто сонный паралич из-за стресса в универе, — вслух успокоила она себя. Голос прозвучал хрипло.

Умывшись, Лера заглянула на кухню. Герань стояла на своем месте. В лучах утреннего солнца она выглядела почти невинно, если не считать того, что бутоны распустились ещё сильнее, став размером с кулак. Лера обошла её стороной, стараясь не вдыхать приторный аромат.

Наступили выходные, и чтобы окончательно прогнать липкое чувство страха, Лера решила заняться генеральной уборкой. Шум бытовых хлопот всегда помогал ей заземлиться. Она включила на телефоне бодрую музыку, набрала таз с водой, вымыла полы и, наконец, добралась до кухонного подоконника.

Она взяла тряпку, решительно отодвинула тяжёлую пыльную портьеру, за которой обычно прятался цветок, и потянулась к горшку, чтобы переставить его. Но стоило ей взглянуть на стену за геранью, как музыка в наушниках словно стихла.

На старых бордовых обоях прямо за пышным кустом были выведены странные знаки и символы.

Они были нарисованы чем-то тёмным, почти чёрным, и располагались полукругом, словно обрамляя цветок. Лера присмотрелась, чувствуя, как внутри нарастает холодная, беспричинная тревога. Это не было похоже на детские каракули или случайные мазки краски. Острые углы, перевёрнутые петли, пересекающиеся линии, напоминающие паучьи лапы, и странные, похожие на кабалистические руны знаки. И самое жуткое — они были нарисованы на высоте человеческого роста, ровно там, где во время заката падала тень от герани.

Лере стало не по себе. В груди разлилось липкое, тяжёлое беспокойство. Ей показалось, что эти знаки буквально впитывают в себя дневной свет, оставаясь неестественно чёрными.

— Ну уж нет. Терпеть этот сатанизм я не буду, — зло подытожила Лера, пытаясь злостью заглушить страх. Видимо, прежние жильцы оккультизмом увлекались, наверное, хозяйка этого не заметила.

Она пошла в ванную, щедро намылила жёсткую губку химическим средством для мытья посуды и вернулась к подоконнику. Затаив дыхание, Лера с силой прижала губку к стене и начала яростно тереть верхний символ.

Краска поддалась неохотно. Она не смывалась, а словно растворялась, превращаясь в густую, маслянистую жижу. Лера тёрла всё быстрее и быстрее, тяжело дыша. Символы не исчезали бесследно — они размазывались по дорогим тканевым обоям, въедаясь в волокна. Через пять минут на месте зловещих знаков красовалось грязное, бесформенное серое пятно.

Лера отступила на шаг, удовлетворенно вытирая лоб тыльной стороной руки. Знаки были уничтожены. Она вернула горшок с геранью на место, так, чтобы куст полностью закрывал серую кляксу на стене, и постаралась выбросить это из головы.

Она ещё не знала, что, размазав символы, она разрушила единственную границу, которая сдерживала то, что жило в зеркалах этой квартиры.

Вечером, когда солнце начало клониться к закату, Лера по привычке взяла медную лейку. Набрав воды, она подошла к кухонному окну. Багровые лучи заходящего солнца ударили по подоконнику, и тень от герани упала на стену — прямо на то место, где теперь было серое пятно.

Лера наклонила лейку. Вода коснулась земли.

И в ту же секунду за ее спиной раздался громкий, отчётливый треск. Лера обернулась и похолодела: по овальному зеркалу в коридоре, прямо по самому центру, поползла глубокая чёрная трещина. Из этой трещины медленно, со звуком рвущейся сухой ткани, начал сочиться густой чёрный дым. Но запаха гари, и уж тем более никакого огня не было. Скорее, это можно было бы назвать чёрным туманом…

Лера сдавленно вскрикнула, выронила лейку — вода с шумом разлилась по паркету — и, не помня себя от ужаса, бросилась вон из кухни. В коридоре дым из треснувшего зеркала уже оседал на пол густыми, тяжёлыми хлопьями. От него стало пахнуть чем-то приторно-сладким, как от увядающих цветов.

Она подлетела к входной двери, судорожно дёрнула замок изнутри, вывалилась на лестничную клетку и захлопнула дверь. Только здесь, на бетонных ступенях шестого этажа, Лера смогла вдохнуть нормальный воздух. Сердце колотилось в самое горло, руки тряслись так, что она едва не выронила телефон, который, к счастью, сжимала в кулаке.

Трясущимися пальцами она отыскала в контактах номер «Аглая Степановна Аренда» и нажала вызов.

В трубке раздались долгие, мучительные гудки. С каждым гудком Лере казалось, что за запертой дверью квартиры номер 66 шорох и треск становятся всё громче. Наконец, щелкнуло.

— Да, деточка? — раздался сонный и, как всегда, шуршащий голос старухи. — Полила герань?

— Аглая Степановна! — Леру буквально затрясло, из глаз брызнули слезы. — У вас... у вас в квартире что-то происходит! Зеркало в коридоре само по себе треснуло, из него дым валит, чёрный, густой! Я ушла оттуда, я на площадке стою!

В трубке повисла тяжёлая, гробовая тишина. Было слышно только, как старушка на том конце провода как-то странно, со свистом задышала.

— Что ты сделала? — очень тихо, совсем другим, ледяным и зловещим тоном спросила Аглая Степановна. — Что ты ещё сделала, студентка?

— Я.… я уборку делала! — заикаясь, запричитала Лера. — Штору отодвинула, а там на стене, за горшком, знаки какие-то дурацкие, символы чёрные нарисованы. На обоях! Мне страшно стало, я взяла губку с фейри и смыла их... Ну, размазала, там пятно серое осталось... Аглая Степановна, что это за знаки?! Вы их видели?

В трубке раздался звук, от которого у Леры подкосились ноги. Старуха не на шутку испугалась — но этот испуг мгновенно перерос в глухую, безумную ярость. Она хрипло, по-птичьи вскрикнула.

— Дура ты полоумная! — закричала в трубку Аглая Степановна, и её голос сорвался на сиплый вой. — Что ты наделала?! Это не знаки были, это печать была! Сто лет её дед мой чернокнижник держал, сто лет они за стеклом сидели! Всякое было… А последние годы хотя герань их проводником была, а знаки эти всё равно не позволяли тьме из зазеркалья выйти! Ты зачем их стёрла?! Зачем?!

— Кто... кто сидел за стеклом? — прошептала Лера, сползая по стенке подъезда.

— Беги оттуда! — истошно закричала хозяйка. — Беги, девка, они теперь...

Связь оборвалась прервалась...в трубке раздавался треск….

Лера медленно опустила телефон. И в этот момент за её спиной, в тишине подъезда, раздался отчётливый щелчок.

Дверь квартиры номер 66, которую Лера сама лично захлопнула несколько минут назад, медленно, с протяжным скрипом приоткрылась. Из тёмной щели на лестничную площадку пополз чёрный, похожий на живые щупальца дым, а вслед за ним потянулся удушливый запах загнивающих цветов и сырой земли.


— Жди во дворе! Из дома уходи, на улицу выбегай и жди меня там! Не смей возвращаться! — донёсся из затихающего телефона последний, сорванный на хрип приказ старухи, прежде чем трубка окончательно замолчала.

Лера не стала искушать судьбу. Увидев, как чёрные плети дыма лениво переваливают через порог, она с криком бросилась вниз по лестнице. Преодолевая по две ступеньки за раз, путаясь в собственных ногах, она скатилась по просторным площадкам сталинки и выскочила во двор.

Эти двадцать минут показались ей вечностью. Лера мерила шагами асфальт у подъезда, обхватив себя руками, несмотря на тёплую погоду. На шестом этаже окна шестьдесят шестой квартиры выглядели совершенно тёмными, зловещими, словно затянутыми изнутри плотной матовой пленкой.

Скрипнули тормоза. К дому подкатило старое, помятое такси, из которого буквально вывалилась Аглая Степановна. Без своей привычной палочки, растрёпанная, с дикими, горящими глазами, она подскочила к Лере и с силой схватила её за плечи. Пальцы старухи оказались на удивление крепкими, словно железные клещи.

— Своевольная девчонка!  Глупая, что же ты натворила?! — зашипела она прямо в лицо Лере, сильно встряхнув её. — Кто тебя просил лезть к стенам?! Кто просил обои тереть?! Я же ясно сказала: только поливать! Только поливать каждый день на закате!

— Я... я просто убиралась... Откуда я знала?! — разрыдалась Лера, пытаясь вырваться. — Что это вообще за чертовщина?! То, что вы мне сдали квартиру так дёшево, вовсе не значит, что не должны предупреждать о всяких непонятках!

Аглая Степановна резко отпустила её, тяжело, со свистом дыша. Её ярость вдруг сменилась какой-то мёртвой, отрешённой тоской. Она опустилась на деревянную скамейку у подъезда, обхватила голову руками и заговорила быстро, глухо, будто выплёскивая то, что скрывала в себе долгие годы.

— Чертовщина, говоришь?.. Десять лет назад у меня дочь умерла. Алёнка. Единственная моя радость, молодая совсем, как ты. Я с ума сходила, выла по ночам, на стену лезла.

На кладбище жить готова была, лишь бы вернуть её! — Глаза старухи лихорадочно блеснули под светом дворового фонаря. — И я нашла способ. Старинные книги моего деда, чёрная магия, запретные ритуалы... Зеркала. Много зеркал, деточка. Если расставить их в правильном порядке, создать бесконечный коридор отражений, можно поймать душу из того мира, привязать её к нашему земному плану. Но душе нужен сосуд, живой дом, но не человек. Я выбрала герань. Посадила в землю её любимый цветок, окропила своей кровью...провела тайный ритуал, и Аленка вернулась. Поселилась в этих листьях, в этих красных бутонах.

Лера слушала, боясь пошевелиться, а по её спине бежали ледяные мурашки. Кошмар из её сна обретал ужасающую реальность.

— Но цветку нужна была пища, — тише продолжила хозяйка, глядя куда-то сквозь Леру. — Душа в герани не может жить просто так. Ей нужна была человеческая энергетика, жизненная сила, тепло. Сначала я сама здесь жила, свою силу цветку отдавала, да только за год превратилась в старуху…. Думаешь, мне лет восемьдесят? А мне и пятидесяти нет!

Поэтому я и стала сдавать эту квартиру. Только молодым девушкам, студенткам. Герань потихоньку пила их силы, подпитывалась ими, пока они спали... Но я ведь не монстр! Я не хотела никого убивать! Чтобы цветок не погубил квартиранток совсем, не выпил досуха, я обновила на стене на сдерживающее заклинание, нанесённое ещё моим дедом. Чёрную печать. Она держала баланс: Аленка брала ровно столько сил, сколько нужно для поддержания жизни, а девушки отделывались лишь дурными снами и головной болью...

Старуха резко подняла голову, и в её глазах отразился неподдельный, первобытный ужас.

— А ты... ты смыла печать. Баланса больше нет, Лера. Те чёрные, первородные силы, с которыми имел дело мой дед, и которые помогли мне выдернуть дочь с того света, теперь ничем не ограничены, они вырвались на свободу. Они прошли сквозь зеркала, они заняли квартиру. И они не отпустят тебя. Они пришли, чтобы забрать твою жизнь в уплату долга за Алёнку. Я заплатила им во время проведения ритуала своей кровью, но они требуют большего. С потусторонними силами невозможно договориться, они никогда не ведут честную игру. Но в то время горе затмило мне разум…

Ты отмечена ими. Уйдешь — они найдут тебя, где угодно.

Лера почувствовала, как земля уходит у неё из-под ног. В памяти мгновенно всплыли багровые полосы на шее, которые она видела в зеркале утром. Значит, это были не галлюцинации. Живая герань прошлой ночью уже тянулась к ней, сдерживаемая лишь остатками стирающейся печати. А теперь границы стёрты.

— И... и что нам делать? — заикаясь, спросила Лера, чувствуя, как паника парализует мысли. — Должен же быть какой-то способ! Аглая Степановна, вы ведь ведьма, вы это кашу заварили, придумайте что-нибудь!

Старуха поднялась со скамьи, её взгляд затрепетал между безумным страхом за собственную жизнь и остатками материнского инстинкта к чудовищу, в которое превратилась ее дочь.

Женщина махнула рукой…как видишь, плохая из меня ведьма….предупреждал меня когда-то дед, чтобы не лезла я в это. И чтобы книги колдовские после его смерти сожгла…. Как будто-знал….

Они стояли вдвоём посреди пустого ночного двора, две женщины перед лицом надвигающейся бездны, и лихорадочно пытались сообразить, как вернуть вырвавшееся из зеркал зло обратно в темноту. Чтобы восстановить печать, нужно было зайти внутрь. Но там, на шестом этаже, их уже ждали, поэтому ночью в полнолуние идти туда – верная погибель.  Что именно там с ними могло произойти – точно хозяйка не знала. Но…проверять как то не хотелось….


В этот момент Лера поймала себя на удивительном спокойствии. Вся злость на Аглаю Степановну куда-то испарилась. Обижаться, кричать, искать виноватых — всё это потеряло смысл перед лицом той жути, что клубилась сейчас на шестом этаже. Был только один вопрос: как выжить?

Старуха тяжело опустила руки и посмотрела на горящие багровым маревом окна своей квартиры.

— Слушай меня внимательно, деточка, — глухо произнесла она, утирая проступивший на лбу холодный пот. — Сегодня последняя ночь полнолуния. На рассвете, с первыми лучами солнца, эти чёрные силы ослабнут и скорее всего, уйдут обратно в зазеркалье. До следующего месяца они затаятся. Но если мы оставим всё как есть, в следующее полнолуние они вернутся — и тогда их уже ничто не остановит. Никакие стены их не удержат, они найдут тебя и выпьют досуха.

— И какой у нас план? — Лера поплотнее закуталась в куртку.

— Как только наступит утро, я зайду в квартиру. Я приготовлю специальный состав и заново нарисую защитные знаки на стене. Закрою портал, запечатаю зеркала. Но... — Аглая Степановна запнулась, и в её голосе снова засквозила материнская боль. — Но это решит проблему только с зазеркальными тварями. А как быть с геранью? Оставлять это всё в прежнем виде — чистое безумие. Рано или поздно кто-то снова совершит ошибку. Уничтожить её, сжечь... у меня рука не поднимется, там же Алёнка моя, душа её! Да и если сжечь сосуд без подготовки, её дух превратится в разъярённого полтергейста, который разнесет тут всё.

Лера задумчиво посмотрела на тёмные окна шестого этажа, судорожно соображая. Страх отступил, уступая место холодному студенческому прагматизму. Она вспомнила слова старухи о том, что цветок питается энергетикой молодых девушек, и что именно из-за этого Аглая Степановна сдавала квартиру студенткам. И тут Леру осенило.

— Кажется, я знаю, что делать, — тихо, но уверенно сказала Лера. — Вы говорили, что герань забирает силы у девушек, потому что они живут с ней в одном замкнутом пространстве, спят рядом, пока работает портал. Но что, если полностью изменить условия?

Аглая Степановна уставилась на неё, ловя каждое слово.

— Квартиру вы больше сдавать не будете, — решительно продолжила Лера. — Портал вы закроете и запечатаете. А герань... мы не станем её уничтожать. Мы перевезем горшок в ботанический сад или в большую круглосуточную оранжерею. Я знаю одну такую на окраине города. Там огромные пространства, постоянный поток самых разных людей — мужчин, женщин, детей, стариков. Цветок будет получать микроскопические крохи энергии от тысяч проходящих мимо людей, никого из них не истощая и не причиняя вреда. Никто не будет спать рядом с ней. Для людей это будет абсолютно безопасно, а вашей дочери хватит этой рассеянной энергии, чтобы жить.

Старуха медленно открыла рот, обдумывая слова Леры. На её измученном лице впервые за ночь появилась слабая, дрожащая надежда.

— В огромном потоке людей... — прошептала Аглая Степановна. — Сила будет размываться. Ей не придется душить кого-то одного... Господи, деточка, а ведь это может сработать! Но как нам продержаться до утра? Нам нужно забрать её.

Они обе синхронно подняли головы. Из окна шестого этажа на тёмный асфальт двора плавно упал первый, оторвавшийся багровый лепесток герани. Время шло, и на рассвете им нужно было совершить самое опасное — войти в квартиру номер 66, пока чёрные силы вдруг не вернулись.

Остаток ночи тянулся невыносимо долго. Лера и Аглая Степановна сидели плечом к плечу на вкопанной в землю скамеечке на детской площадке, зябко кутаясь в куртки. Время словно застыло в этой предутренней глуши. Они почти не разговаривали — каждая думала о своем, глядя, как чернота неба над шестым этажом сталинки медленно сменяется густым предрассветным пеплом.

Наконец, горизонт окрасился первыми бледными, розовато-золотыми лучами. Солнце вставало. Вакуумная, удушливая тишина, державшая дом в тисках всю ночь, начала рассеиваться: где-то вдалеке зашуршала шинами первая машина, послышался робкий щебет проснувшихся птиц. Чёрная мгла, сочившаяся из окон квартиры номер 66, неохотно втянулась обратно, словно испугавшись дневного света.

— Пора, деточка, — тихо сказала Аглая Степановна. Её голос дрожал, а лицо в предрассветных сумерках казалось серым от усталости. — Силы зазеркалья уснули. Теперь мой черёд.

Они поднялись по тёмной лестнице. Лера осталась караулить на площадке, а хозяйка, крепко сжав в руке принесённый с собой мешочек с ритуальными солями и углями, решительно перешагнула порог.

В квартире всё ещё пахло прелыми цветами и свежей землёй, натёртый паркет покрывал тонкий слой серого пепла, а на стенах зловеще поблескивали десятки зеркал. Но Аглая Степановна не смотрела на разрушения. Она шла на кухню, туда, где на подоконнике в лучах утреннего солнца замерла её герань.

Сердце старухи сжималось от дикой боли и вины. Заходя на кухню, она едва дышала. За эти часы без защитной печати цветок изменился: его стебли выглядели измученными, листья поникли, а тяжёлые кроваво-красные бутоны бессильно опустились на пластик подоконника. Без подпитки и без защиты тёмные твари едва не сожрали и саму Алёнку.

— Доченька… Алёнушка моя, — со слезами на глазах прошептала Аглая Степановна, бросаясь к окну. — Прости меня, глупую. Чуть не погубила тебя...

И тут произошло то, от чего у Леры, заглядывающей из коридора, перехватило дыхание.

Цветок словно услышал этот дрожащий материнский голос. На мгновение в воздухе отчетливо повеяло не удушливым запахом крови, а тонкими, едва уловимыми девичьими духами — теми самыми, какими Алёнка пользовалась при жизни. Поникшие, безжизненные стебли герани вдруг слабо зашевелились. Огромный багровый куст потянулся навстречу женщине. Мясистые листья мягко коснулись ее дрожащих рук, а самый крупный, тяжёлый цветок плавно, словно живая ладонь, склонился и лег Аглае Степановне прямо на плечо, ластясь к ней в немом беззвучном приветствии. Старуха прижалась щекой к бархатистым лепесткам и беззвучно зарыдала, гладя зелёные листья.

Но времени на слезы было мало. Вытерев глаза, Аглая Степановна принялась за работу. Действовать нужно было быстро, пока солнце не пошло на спад.

Достав из мешочка особый тёмный состав, пахнущий полынью и церковным воском, она подошла к серому пятну на стене за геранью. Точными, заученными движениями старуха начала выводить новые знаки — еще более сложные, глубокие, запирающие портал намертво. Как только последняя руна была завершена, по комнате пронесся легкий вздох, и символы вспыхнули тусклым серебром, намертво въедаясь в стену.

Затем хозяйка принялась за зеркала. С тихим скрежетом она развернула овальные полотна в коридоре лицом к стене, ломая бесконечный зеркальный коридор. Огромное ростовое зеркало в прихожей она накрыла плотной тканью. Ловушка была закрыта. Проход запечатан.

Аглая Степановна вернулась на кухню и тяжело опустилась на стул. Цветок снова замер, вернувшись в свое обычное состояние.

— Всё, — глухо произнесла она, глядя на Леру. — Я закрыла их. Они больше не пройдут сквозь стекло. Но цена за этот ритуал оказалась высока... Понимаешь, Лера, новая печать полностью отрезала квартиру от зазеркальной энергии, тебя она больше не тронет. Теперь этот цветок... эта герань, лишённая постоянного питания, сможет прожить всего девять дней. На десятые сутки Алёнка исчезнет навсегда, а растение просто высохнет.

Старуха подняла на девушку полные тревоги глаза.

— У нас есть ровно девять дней, чтобы перевезти её в ту оранжерею, о которой ты говорила. Часики пошли.


Девять дней пролетели как в лихорадочном полусне, но Лера не отступила и не оставила Аглаю Степановну одну. Вместе они обыскали весь город в поисках подходящего места и нашли идеальный вариант — огромную, залитую светом городскую оранжерею с редкими тропическими растениями. Там всегда, от заката до рассвета, было не протолкнуться: мамы с колясками, влюбленные пары, туристы и шумные экскурсии школьников. Самое людное место, где человеческая энергия кипела ключом.

Владельца оранжереи даже не пришлось уговаривать. Когда женщины аккуратно, обмотав плотной тканью, привезли горшок, мужчина ахнул и всплеснул руками.
— Фантастика! — восхищённо разглядывал он мясистые листья и бутоны размером с кулак. — Я впервые за свою практику вижу такую роскошную, крупную герань. Невероятный экземпляр! Беру с огромным удовольствием, поставим её на центральной аллее у фонтана. Он спросил у пожилой женщины, какую цену она хочет за растение.  От денег хозяйка квартиры отказалась, вместо этого она просила указать на табличке имя Алёнка. Владелец оранжереи согласился, а почему бы и нет?

Для души Алёнки это было спасением. Как и рассчитывала Лера, в таком колоссальном потоке людей цветок ожил: он подпитывался едва заметными, крошечными каплями рассеянной энергии тысяч прохожих. Герань больше никого не душила по ночам, ей хватало этого тепла, чтобы просто жить, и она жила.
 Аглая Степановна официально получила разрешение приходить в оранжерею в любое время, чтобы лично поливать и ухаживать за растением. Впервые за долгие годы на лице старой женщины воцарился настоящий, глубокий покой. Все были счастливы.

Когда горшок занял своё новое почётное место, Лера, стоявшая на выходе из оранжереи, тихо спросила:
— Аглая Степановна... А что с квартирой? Она всё ещё опасна? Полнолуние ведь закончилось.

Старуха мягко улыбнулась и покачала головой:
— Сейчас там тихо, деточка. Новая печать держит крепко. Через сорок дней сила древних рун иссякнет, потому что им больше нечего сдерживать — связь с зазеркальем оборвётся окончательно. Всё исчезнет навсегда. Квартира станет самой обычной, пустой и безопасной. Можно будет наконец сорвать эти проклятые бордовые обои и сделать хороший, светлый ремонт.

Лера понимающе кивнула. Оставаться в шестьдесят шестой квартире ей пока не хотелось, слишком свежи были воспоминания, поэтому она временно переехала в студенческое общежитие. Жизнь потекла своим чередом: лекции, зачёты, весёлый шум комнат сокурсников. О кошмарной неделе напоминал только лёгкий металлический привкус, который иногда чудился по утрам.

Ровно через сорок дней в дверь её комнаты в общежитии негромко постучали.

На пороге стояла Аглая Степановна. Она выглядела совсем по-другому: приоделась, посветлела лицом, а в глазах больше не было того безумного, загнанного страха. Она протянула Лере ладонь, на которой тускло блеснула связка ключей с брелоком в виде цифры «66».

— Ну вот и всё, сорок дней прошло, — тихо сказала женщина. — В квартире теперь пусто и чисто. Я всё проверила. Возвращайся, Лера. Переезжай назад.

Лера с лёгким сомнением посмотрела на ключи, вспомнив мрачный коридор и зловещие знаки на стене.
— Аглая Степановна... А можно мне там обои переклеить? И... зеркала эти старые убрать?

Старуха тепло, почти по-матерински улыбнулась, вложила ключи в ладонь студентки и крепко сжала её пальцы:
— Делай там всё, что хочешь, деточка. Выброси зеркала, крась стены в белый цвет, покупай новую мебель... Это теперь твоя квартира. Навсегда твоя, я переписала её на тебя.

Лера опешила, во все глаза глядя на хозяйку:
— Но... почему?! За что такой подарок?!

— Так хотела Алёнка, — прошептала Аглая Степановна, и на её глаза навернулись слезы благодарности. — Вчера в оранжерее я поливала её на закате... и один из красных цветков сам наклонился мне в ладонь, а в шелесте листьев я отчётливо услышала её голос. Она сказала, что ты спасла её. Спасла нас обеих от вечного проклятия. Живи долго и будь счастлива, Лера. Ты это заслужила. И…заходи иногда в оранжерею, Алёнке будет приятно……