Куда пошлешь, туда и сам пойдешь

   Сидит Ваня в субботу вечером, с ногами на диване, пульт в руке. В телевизоре — чемпионат по футболу. Наши играют с какими-то там, фамилии не выговоришь, всё больше с загогулинами. Счёт уже 0:2, а Ваня верит в победу наших, болеет, сжался в комок, как мышь перед  котом.

— Да бей же! Да куда ты пасуешь?! — кричит он, аж подскакивает на диване.

     Тут подходит сынок, второклассник Петька. В одной руке тетрадка в клетку, в другой — шариковая ручка, сам весь до ушей в синей пасте.

— Пап, — говорит, — помоги задачку решить. Тут про пять яблок. Бабушка дала... — и тычет пальцем в условие.

    Ваня даже не обернулся:
— Отойди, не мешай! Потом!

    Мальчишка постоял, постоял, вздохнул и побрёл на кухню. А оттуда — жена Татьяна. Фартук повязан, половник в руке. Глаза — как два огня болотных.

— Да что ж это такое? — говорит ласково, но страшно. — Человек к тебе с просьбой, а ты? Прилип к ящику, ровно репей к собачьему хвосту. Помоги сыну, Ваня! Не на час нужен  ты, всего на пять минут.

     Ваня аж закипел. У него тут решающий момент — пенальти, а тут...

— Да пошли вы оба к чертовой матери! — как рявкнет. — Не дадите футбол посмотреть в кои-то веки!

     И тут дальше — самое страшное. Не звука, не хлопка, не дыма. Смотрит Ваня на дверь кухонную — где  Татьяна стояла.  Никого. Глаза протёр — нету. Половник упал на пол, еще качается. Глядит на стул около стола, где сын сидел — тетрадка лежит, ручка откатилась. А Петьки — нет, как нет.

     Испугался Ваня. В кухню кинулся — пусто. В коридор оборотился — порожняк. Заглянул под кровать в спальне, в шкаф залез, в стиральную машину засунул голову — нет ни Татьяны, ни Петьки, хоть ты тресни!

     Побежал к соседке. Да не к простой, а в другом подъезде, на первом этаже, там тетка Матрёна живёт. Все во дворе знают: умеет она заклятия снимать, порчи отводить, а ежели кто язык распустил на сплетни, паче на клевету — и  то лечит. Мужики уважают, бабы побаиваются.

     Прибежал Ваня, в дверь — тук-тук-тук! Открывает Матрёна, в очках кривоватых, в платке до самых бровей, с палкой-клюкой в руке.

— Чего шумишь, чудо заморское? — спрашивает.

     А Ваня чуть не плачет, на колени бухнулся:
— Матрёна Петровна, спасай! Жена с сыном пропали. Я, как крикнул, как послал их... ну, к той самой... — и шепчет, оглядываясь, — к чертовой матери. И они — раз! — испарились. Как не было.

     Тетка Матрёна  очки поправила, глянула на Ваню поверх стекол, покачала головой.

— Эх, Ваня, Ваня... Язык-то без костей, а последствия — с костями и с рогами. Сам послал — сам и возвращай. Иди за ними туда же, к чертовой матери.

      Ваня весь побелел, аж  губы затряслись:
— Как это — к матери? Живым самим туда же нельзя!

— Иди , — говорит Матрёна, — да не оглядывайся. Ход  я тебе отворю. Только помни: кто туда идёт с добрым сердцем — назад воротится. А кто злобу несёт — там и останется.

      Ткнула она палкой в угол комнаты, отвернула половик — а там люк! Подняла крышку. Ход чёрный, глубокий, лестница  круто вниз уходит, и из него тянет кислым, как из погреба с прошлогодней капустой.

— Ну, с Богом, — говорит Матрёна. — Точнее, с кем проговорился, к тому и ступай.

      Перекрестился Ваня (на всякий случай), вздохнул — и полез.

---

      Лез  он  долго ли, коротко ли — время там другое. По стенам то ли корни висят, то ли паутина в палец толщиной, жуки-светлячки летают, а в ушах шум, вроде сильного дождя. Наконец упёрся в дверь. Дубовая, окованная железом, на ней табличка на трёх языках — русском, чёртовом  и с пиктограммами.

     Прочитал Ваня: «ИНФОРМАЦИОННО-РАСПРЕДЕЛИТЕЛЬНЫЙ ЦЕНТР ПО РАБОТЕ С ОБРАЩЕНИЯМИ ГРАЖДАН». Ниже приписка от руки: «Кто без дела сунулся — сам дурак».

     Отворил дверь — и ахнул.

     Громадный зал, как на вокзале. Движется  конвейер. И по конвейеру — письма, телеграммы, смски, голосовые сообщения, мысленные посылы. Всё это летит, шуршит, звенит, стонет. А на другом конце — три раструба-приёмника, три огромных чёрных воронки, вверху надписи:

«К ЧЕРТОВОЙ БАБУШКЕ»
«К ЧЕРТОВОЙ МАТЕРИ»
«ИДИ К ЧЁРТУ»

     Ваня свои воронку и надпись узнал. Как раз под средней воронкой, «материнской», — самая большая куча. Целая гора! И письма, и крики, и даже целые ссоры семейные — с тарелками, с криками, с хлопаньем дверью.

     Подошёл Ваня к стойке. За стойкой — чёрт. Не старый, не молодой, в очках, с галстуком-бабочкой. Усы как у Тараса Бульбы, глаза вроде добрые, но усталые. На бейджике: «Старший оператор 3-го ранга Бес Бесович».

— Добро пожаловать, — говорит он без эмоций. — Ваше обращение принято к исполнению. Срок ожидания — от трёх до пяти рабочих дней. Или до скончания века. Смотря по загруженности. Можете вписать жалобу в жалобную книгу.

— Да  я не жаловаться! — кричит Ваня. — Я сам пришёл! Я тут жену с сыном ищу, я их послал нечаянно.

      Бес Бесович снял очки, протёр их, снова надел.
— Ты Ваня?
— Ваня.
— Тот самый, который «да пошли вы оба»?
— Он самый...

      Чёрт тяжко вздохнул, достал амбарную книгу — толщиной с руку, раскрыл. Там списки, фамилии, даты.

— Гражданка Татьяна, сын Пётр. Поступили к нам час назад. Размещены в секторе ожидания. Пока не рассортировали. У нас, знаете, наплыв. Со всей страны валят. С утра до ночи: «иди ты», «пошёл на», «к чертям собачьим», «к чертовой матери» —прямо  эстафета круглосуточная.

      Оглянулся Ваня по сторонам — и правда. У дальней стены горы коробок, мешков, бидонов, детских колясок, велосипедов — всё это «прислали» вместе с родственниками. Носятся чёртики в форменных жилетках, грузят на тележки. Маленькие, рогатые, шустрые.

— А чертячьих  рук не хватает, — жалуется Бес Бесович. — Вот, заказали роботов-погрузчиков. Вон там, смотри.

     И правда, по залу ездят железные ящики на колёсиках, пищат «бип-бип», складируют души, упаковывают в ячейки. Один робот повстречался с другим, спорили, кто кому дорогу уступить, пока не прибежал чёртик и не разнял.

— Техника, — махнул рукой оператор. — А раньше как было? Всё вручную! Копыта все сбили, хвосты повыдёргивали. Теперь вот автоматизируемся. Китайские роботы, дешёвые, только ломаются часто. Вчера у одного программа засбоила — начал души в мусорный контейнер складировать. Хорошо заметили вовремя.

        Ване стало не по себе.

— А где мои? — спрашивает. — Можно мне их самому найти?

        Бес Бесович глянул на него, помялся, потом говорит:
— По правилам нельзя. Но для тебя, Ваня, исключение. Иди по главному коридору, там три сектора: «ВРЕМЕННОЕ ХРАНЕНИЕ», «ДОЛГОСРОЧНОЕ ПРОЖИВАНИЕ» и «ОТСТОЙНИК НЕВЫКУПЛЕННЫХ». Твои, скорее всего, во временном. Только иди осторожно. У нас тут всякие обитаются. Иной раз запустишь руку не туда — втянет, не вытащишь. А лучше  я тебе провожатого дам.
— Эй, Ворон, черная птица, проводи Ивана во временное хранение.

      Зашумели крылья и на плечо Вани сел Ворон. Каркнул ему в ухо: пошли,  дружище,   в юдоль печальную.

     Побрел Ваня с Вороном на плече. Коридор длиннющий, как память тещи. По бокам — камеры с окошками. В каждой — кто-то есть.

     Первая камера. Табличка: «ОБИДЧИКИ ТЕЩЬ». Там мужик сидит, глаза бешеные, кричит: «Да я тебе, тёща...» — и не договаривает. Потому, что из потолка тёщин голос: «А я тебе пирожков напекла, а ты неблагодарный». И так по кругу.

     Ваня шаг прибавил.

     Вторая. «ЗАБЫВШИЕ КУПИТЬ ХЛЕБ». Там лабиринт, люди по нему бродят, в середине — батон хлеба, но ни-как не достать. Рядом чёрт с блокнотом записывает: «Сто сорок третий год пошёл, никак не дойдут».
Ворон расшифровает  Ване: помнишь как таким говорят, «тебя только за смертью посылать»

     К третьей подошли.  Ворон объясняет: тут «ОТДЕЛ КУЛИНАРИИ». Вся камера забита Людоедами. Это те, кто поедом  своих родных и чужих вокруг ест каждый день. 

      Ваня вжал голову в плечи, прошёл  на цыпочках.

      Четвёртая — «ВЕЛИКАНЫ, НАСТУПИВШИЕ НА НОГУ В ТРАНСПОРТЕ». Сидят великаны на крошечных табуреточках, коленями подпирают подбородки. Один плачет: «Я не хотел! Он сам полез!» Чёрт-психолог с ним беседует, показания записывает.

— Ваня, не глазей, — шепчет Ворон . — Иди дальше.

       Пятая — «КОЛДУНЫ, НЕПРАВИЛЬНО ИСПОЛНИВШИЕ ЖЕЛАНИЯ». Тут сплошной цирк. Один колдун хотел сделать клиенту кошелёк набитый золотыми рублями, а сделал — набитый жуками, да улитками. Второй заклинание перепутал — вместо любви призвал саранчу в квартиру. Третий случай— самый смешной — пытался сделать девушку красивой, а сделал её прозрачной. Сидит, сквозь неё видно шкаф, она плачет, а он оправдывается: «Ну, промахнулся, теперь надо ждать, когда заклинание силу потеряет.  Три года ждать, это немного».

       Ваня чуть не засмеялся, но вспомнил про Таню и Петьку, нахмурился и пошёл дальше.

       Наконец — сектор «ВРЕМЕННОГО ХРАНЕНИЯ».  Тут Ворон с его плеча взлетел и пропал.

       Помещение огромное, ячейки, как в камере хранения на вокзале. Ваня бегает, номера  читает — нету. Уже отчаялся, слышит — из триста седьмой  ячейки: «Папа! Папка, мы ту-у-ут!»

       Родной голос, Петькин!

       Ваня к ячейке, дверцу дёрнул— не открывается. Замок кодовый, а на нём задачка: «У бабушки было 5 яблок. Два она дала внуку, одно съела сама. Сколько осталось?»

       Смекнул Ваня. Это ж Петькина задача! Решил — и дверь щёлкнула.

       Вылетают оттуда Таня и Петька — живые, здоровые, только слегка припорошённые сажей. Как выскочили, как обняли Ваню — чуть не задушили.

— Папка, а там внутри чёртики! — кричит Петька. — Они играют со мной в футбол! Только вместо мяча — голова рогатая! Я забил три гола!

— Ваня, — строго говорит Таня, — дома поговорим.

       Ваня перекрестился, обнял их обоих, оглянулся на чёртово царство, поклонился Бес Бесовичу в окошко, крикнул:
— Спасибо за науку! Век помнить буду!

       Тот  улыбнулся  в усы:
— Заходите ещё. Шутка.

       И рукой махнул. Тут же — как подхватило их, закрутило, выбросило вверх. Открыли глаза — сидят на своей кухне. Телевизор гудит, футбол кончился, наши проиграли 0:3. Половник на полу  лежит. Тетрадка с задачей — на столе. И ручка рядом.

       Петька подбежал, обнял Ивана:
— Пап, я теперь знаю, как яблоки делить!

       Таня села рядом, положила голову на плечо:
— Вань, ты больше так не кричи, ладно?

       А Ваня выключил телевизор, поцеловал жену, погладил сына по голове и говорит:

— Никогда больше. Никогда. Я теперь узнал, куда слова улетают и как тяжело их оттуда возвращать. Давай-те лучше яблоки будем в Петькиных задачах  считать.

       Мораль известная: Слово — не воробей, а если выпустишь — сам за ним в пекло полезешь. И хорошо, если вернёшься. А лучше сразу доброе слово говори. Оно идёт далеко, а возвращается ещё быстрее.

Вот и сказке конец, а кто дослушал — молодец. А молодец  вдвойне, если  кому перескажет!