Когда уходит муза

Она ушла. Не скрипнула дверь,
Не оставила тени, не смяла постель.
Я остался один в опустелом раю,
Где ни строчки, ни вспышки, ни «я допою».
Только эхо шагов по нетронутым дням,
Только пепел в чернильнице, словно бальзам.
Я кричу в эту пропасть: «Вернись, я готов
Разменять на тебя всех своих и богов».
Но в ответ — тишина, словно мраморный зал,
Где никто никогда ничего не сказал.

Я хожу по квартире, как стёртый пятак,
Я ловлю каждый шорох, но всё — не то, не так.
Ни созвучий, ни ритма, ни дерзкой строки,
Только пыль на столе, только дрожь у руки.
Я пытался писать о дожде, о весне,
О звезде, о луне, о сосне, о вине,
Но бумага бела, словно саван немой,
И сквозит надо мной, и смеётся: «Ты — мой».
И тогда я взмолился: «Пусть я буду разбит,
Пусть меня заметёт, пусть меня не простит
Эта муза, что бросила в час роковой,
Но я сам стану рифмой, я сам стану строкой,
Я сам стану стихом, что звенит в пустоте,
Я не жду. Я творю. На своём. На кресте».

И едва я воскликнул — задышала стена,
И чернила пролились, как будто вина,
И запела строка, и рванулась вперёд,
И воскресло всё то, что казалось — не в счёт.
Оказалось: она не ушла, а спала,
Как синица в золе, как в коробке игла.
Она просто ждала, когда я перейду
Эту грань, эту боль, эту злую страду,
Когда я перестану просить, словно раб,
И пойму: я — поэт. А не просто ухаб.

И теперь я пишу. Ни о чём. Обо всём.
Эта муза теперь навсегда — под ребром.
Она дышит во мне, как подземный родник,
И любой её шёпот мне в рифму проник.
Она стала не гостьей, а частью души,
И теперь — хоть кричи, хоть молчи, хоть пляши —
Я не пуст. Я — сосуд. Я — звенящая медь.
И не надо мне больше её. Улететь.