Сикания пахнет Ганимедом

**Пьеса в трех актах**
**Действующие лица:**
 * **Тотино (Сальваторе)** — 60 лет, пастух. Человек-скала, пахнущий сывороткой, навозом, сухими травами и вечностью. Говорит на тяжелом сицилийском наречии.
 * **Степан (Стефано)** — 50 лет, его сосед, «русский», купивший старый дом на холме. Одет в шорты, серую майку и сицилийскую кепку-копполу — слегка притворяется местным, но в его позе сквозит покорность человека, уставшего бороться с Сицилией.
 * **Антон (Антоша)** — 22 года, сын Степана. Студент-урбанист из Милана. Чистый, идеалистичный, вооруженный вакуумным упаковщиком и святой верой в прогресс.
 * **Дон Альфио** — 65 лет, хозяин деликатесной лавки на рынке Балларо в Палермо. Белоснежный фартук, золотой перстень, абсолютное гастрономическое чутье и бездонный цинизм.
 * **Джованни** — 75 лет, старик из Роккапалумбы. Сухой, мнительный, раб своего ветхого забора и мелких городских обид.
 * **Голоса стада, цикады, заупокойный собачий лай** (за сценой).
## АКТ I: ГИМН РАСПАДУ
### СЦЕНА 1
**Декорации:** Внутренность дома Тотино в Сиканских горах, неподалеку от Роккапалумбы. Архитектура выдает благородную крестьянскую основательность полувековой давности: ровные известняковые блоки, высокий свод. Но сейчас это пещера Полифема. Повсюду — наслоения времени. Пол покрыт коркой засохшей грязи и козьего помета, занесенного на сапогах. В углу — гора черствого, каменно-серого хлеба из пекарен. С потолка свисают гирлянды паутины, тяжелые от вековой пыли, похожие на траурные кружева. Окна не мылись так долго, что лучи восходящего солнца пробиваются сквозь них мутным, янтарным, почти осязаемым светом. На старом деревянном столе — остатки сычужного фермента, ржавые ножи и оплывшие свечи.
**Время:** 4:00 утра. Рассвет еще не начался, царит густая, синеватая тьма. Полная тишина, прерываемая лишь сухим, чахоточным кашлем собак со двора.
*(На сцене темно. Загорается единственный источник света — дешевый китайский светильник на солнечной батарее, прикрученный проволокой к вековой дубовой балке. Под ним, на железной кровати без белья, среди вороха старых шерстяных попон, шевелится Тотино. Он встает. На нем тяжелые, многократно заштопанные сукном брюки, которые, кажется, могут стоять сами по себе от въевшегося пота и жира, и пиджак неопределенного цвета).*
**Тотино** *(крестится на темный угол, где засиженная мухами икона Мадонны скрыта слоем копоти. Говорит хрипло, как будто камни трутся друг о друга)*: Бенедичи, Мадре. Еще один день... Или тот же самый. Они все на одно лицо, как козы. *(Плюет на пол, не глядя).* Чиччо! Кудду! Мертвы?.. Наверное, мертвы. Какая разница, придут другие. Земля родит собак быстрее, чем чума их забирает.
*(Тотино берет ведро. Воды в доме нет. Он подходит к углу, где стоит пластиковая канистра, наклоняет ее — оттуда со свистом вырываются последние капли. Он даже не раздражается. Отсутствие воды для него — такой же естественный закон, как сушь в августе. Он выходит во двор. Слышен шум: кудахтанье испуганных кур, блеяние просыпающихся овец. Звук доения — тяжелые, ритмичные струи молока бьют в алюминиевое ведро. Этот звук монументален, как гидравлический пресс).*
### СЦЕНА 2
*(Спустя час. Небо за окном окрашивается в цвет переспелого апельсина и сицилийской глины. Тотино возвращается в дом, неся ведро парного молока. Сверху на молоке плавает пара случайных козьих волосков и щепка. Он не обращает внимания. На пороге появляется Степан. На нем шорты, серая майка и сицилийская кепка. Он слегка притворяется местным, но в его позе — покорность человека, который понял, что Сицилию переделать нельзя).*
**Степан:** Буонджорно, Тотино. Вы снова не спали.
**Тотино** *(смотрит на него сквозь пелену лет и катаракты, прищурившись)*: Какое «буонджорно», Стефано... Солнце уже целует камни в Тимпе. Кто спит после четырех, у того черви съедают мозг. *(Указывает пальцем на светильник).* Твоя штука работает. Зачем вы, русские, придумали ловить солнце в стекляшку? Солнце должно греть спину, а не светить ночью. Ночью надо спать или думать о грехах.
**Степан** *(подходит ближе, морщится от тяжелого, плотного запаха аммиака, сыра, псины и немытого тела, но держится мужественно)*: Тотино, я пришел сказать... Твоя кобыла опять на моем участке. И ослы. Они объели молодые оливковые деревья. Я же просил.
**Тотино** *(искренне удивляется, взмахивает руками, отчего от его пиджака отделяется облачко пудры из сушеного навоза)*: Твоя земля? Стефано, сынок, ну какая она твоя? До тебя тут был дон Калоджеро, до него — барон, до барона — сарацины. Где они? Земля — она ничья. Она принадлежит тем, у кого есть зубы, чтобы есть ее траву. Мои ослы — они как ангелы Господни. Они ходят, где хотят. Погладь их, у них мягкие носы. Они пахнут покоем. Разве тебе плохо от того, что они рядом?
**Степан** *(вздыхая, садится на край колченогого стула, стараясь не испачкаться)*: Они милые, Тотино. Но у тебя всё рушится. Посмотри на этот дом. Пятьдесят лет назад твой отец построил его как дворец для пастуха. Посмотри на стены! Тут же можно жить как королю. Почему ты не заплатишь за воду? Почему пять лет без света? Твоя жена...
**Тотино** *(резко прерывает его, его голос падает до октавы подземного гула)*: Не трогай Ассунту. Она ушла. Когда? Не помню. В тот год, когда высох старый колодец у дороги. Или когда сдохла моя лучшая овца по кличке «Королева». Женщины уходят, Стефано. Они хотят, чтобы все блестело, как зеркало в парикмахерской. А зачем? Здесь *(он обводит рукой комнату)* — настоящая жизнь. Грязь — это просто сухая земля. Она защищает. Если смыть всю грязь, что останется от человека? Кости?
*(Тотино берет кусок черствого хлеба, собранного вчера в Роккапалумбе, с трудом отламывает кусок, макает его прямо в ведро с парным молока и начинает жевать. В этом акте еды есть что-то первобытное, триумф выживания).*
**Тотино:** Вы, иностранцы, хотите, чтобы всё было в пластике. Твой сын... как его? Антоша? Пришел ко мне. «Давай, — говорит, — Тотино, упакуем твою туму и примосале в пакеты, сделаем наклейки». Привез меня в Палермо. К этим... в шелковых галстуках. Они смотрят на меня, как на дикаря. А Антоша им говорит: «Это эксклюзив! Это био! Это сыр из диких трав Сиканских гор!». И заставил их платить в два раза больше. В два раза, Стефано! Они согласились покупать по этой цене, но в десять раз больше и каждые три дня…
**Степан** *(улыбаясь)*: Так это же отлично! Ты мог бы починить крышу. Купить лекарство для собак. Они же у тебя все в клещах, смотреть больно...
**Тотино** *(крестится и испуганно машет руками)*: Нет! Это проклятие! Слышишь? Проклятие! Торговцы на рынке Вуччирия — они знают меня тридцать лет. Они брали мой сыр, потому что я Тотино, грязный Тотино, который привозит им вкус этих гор. Они платили мало, но честно. А тут — наклейки! Вакуум! Да и откуда мне взять столько молока, чтобы каждые три дня привозить? Преццемоло и Гиганте совсем сошли с ума, их молодые наследники думают, что молоко появляется из порошка. Богатые недоумки. Богатым быть холодно, Стефано. У богатых нет времени пасти коз.
### СЦЕНА 3
*(Солнце окончательно встает. За окном начинается оглушительный стрекот цикад, смешивающийся с блеянием двухсот голов скота. Это звучит как дикий, языческий оркестр. Тотино берет свой посох — суковатую палку из оливкового дерева, отполированную до блеска его ладонями).*
**Тотино:** Пора. Земля ждет. Козы хотят идти.
**Степан** *(встает, глядя на него с грустной завораживающей смесью отвращения и восхищения)*: Ты ведешь их на холм за разрушенной церковью? Там же чужая земля, Тотино. Хозяин из Агридженто обещал вызвать карабинеров.
**Тотино** *(смеется — долгим, сухим смехом, обнажая немногие уцелевшие желтые зубы)*: Карабинеры? Они не полезут на эти кручи в своих лакированных туфлях. А хозяин из Агридженто... он сидит в своем кабинете и видит только бумажки. А я вижу саму землю. Я знаю каждую травинку темперена, каждую колючку, которую съест моя коза, чтобы вечером дать молоко, от которого у палермитанских буржуа будет кружиться голова. Они будут есть мой сыр и плакать, потому что это вкус их мертвых дедов. Вкус Сицилии, которую они закатали в асфальт.
*(Он подходит к выходу. На пороге сидит старая, исхудавшая собака, покрытая язвами от клещей. Тотино наклоняется и грубо, но с какой-то космической нежностью треплет ее за облезлое ухо).*
**Тотино:** Живи пока, старая сука. Завтра, если умрешь, я закопаю тебя под миндалем. Твои блохи перепрыгнут на щенка. Жизнь не останавливается, Стефано. Она просто меняет шкуру.
*(Тотино выходит. За сценой раздается его пронзительный, гортанный крик на сицилийском, призывающий стадо: «Э-ооо! А-рааа!». Слышен оглушительный топот сотен копыт, звон колокольчиков и дикий лай собак. Степан остается стоять посреди заброшенного, залитого солнцем дома. Лучи света освещают кружащуюся пыль, похожую на золотую пыльцу на руинах древнего храма).*
**Степан** *(тихо, глядя в окно)*: Бог земли... Грязный, пахнущий козами, бессмертный бог.
*(Свет медленно гаснет, оставляя гореть только маленькую китайскую солнечную лампу, как вечный огонь на алтаре уходящего мира).*
**КОНЕЦ ПЕРВОГО АКТА.**
## АКТ II: РЫНОК И СТРАХ ПЕРЕМЕН
### СЦЕНА 1
**Декорации:** Задний двор деликатесной лавки Дона Альфио в самом сердце исторического рынка Балларо в Палермо. Вокруг — облупившиеся барочные фасады с остатками лепнины XVII века, между которыми натянуты веревки с бельем. Пахнет жареной рыбой, гниющими апельсинами, выхлопными газами и дорогим парфюмом. На сцене — старый, видавший виды белый *Fiat Panda* Тотино. Машина выглядит так, будто её сожрала ржавчина, а колеса держатся на честном слове. Багажник и задние сиденья забиты круглыми головами сыра (тума и примосале), которые лежат на старых мешках из-под овса. Рядом со всем этим великолепием — гора сухого хлеба, которую Тотино успел собрать по дороге в пекарнях.
**Время:** Около 11 часов утра. Жара начинает давить на город.
*(Тотино и Антон стоят у открытого багажника. Антон одет в светлые шорты и поло, в руках у него коробка с сырами, которые он накануне тайно от Тотино упаковал в безупречный вакуум с крафтовыми наклейками: «Azienda Agricola Totino — Formaggio dei Monti Sicani»).*
**Тотино** *(недоверчиво и со злостью тычет пальцем в вакуумную упаковку)*: Что ты сделал с моим сыром, Антоша? Зачем ты закатал его в этот презерватив? Сыр должен дышать! Он должен потеть, как мужчина на сенокосе! А ты его задушил. Он там умер!
**Антон** *(терпеливо, с улыбкой миссионера)*: Тотино, успокойся. Он не умер, он зафиксирован. В Палермо сейчас бум на «био» и «слоу-фуд». Богатые синьоры из квартала Политеама хотят платить за историю. Если они увидят твои ногти и муху на корочке, они вызовут санитарный надзор. А если они увидят упаковку и штрих-код — они отдадут любые деньги за «вкус дикой Сицилии». Я заставлю дона Альфио платить столько, сколько заслуживает твой сыр. Просто молчи и позволь мне говорить.
**Тотино** *(ворчит, вытирая пот с чела грязным платком)*: Штрих-код... Тьфу! Торговля — это когда один смотрит в глаза другому и понимает, кто из них вор. А это... это обман. Дон Альфио знает меня тридцать лет. Он знает, что я сплю с козами. Он берет мой сыр за пять евро не потому, что я чистый, а потому, что его клиенты, съев этот сыр, вспоминают, что у них когда-то были яйца.
*(В дверях лавки появляется Дон Альфио. Он важен, его фартук ослепительно бел, на пальце блестит золотой перстень. Он оглядывает панораму: грязного Тотино, сияющего Антона и помятую «Панду»).*
**Дон Альфио:** О, явился, дикарь из Роккапалумбы. Я думал, тебя уже дикобразы съели или твои собственные вши. Что ты привез? Опять туму, которая пахнет так, будто козел лично мочился в чан?
### СЦЕНА 2
**Антон** *(шагает вперед, решительно отодвигая Тотино плечом, и ставит коробку на стол)*: Добрый день, Дон Альфио. Меня зовут Антон, я представляю интересы хозяйства Тотино. В этот раз мы изменили подход к логистике и маркетингу. Перед вами — эксклюзивная партия выдержанного примосале из молока овец сиканской породы, питавшихся исключительно диким темпереном на высоте шестисот метров. Вакуумная изоляция, сохраняющая органолептические свойства. Цена — двадцать евро за килограмм.
*(Пауза. Дон Альфио медленно опускает очки на кончик носа. Тотино замирает, его лицо бледнеет под слоем загара. Двадцать евро за килограмм — это святотатство, за такое в его деревне когда-то могли поджечь дом).*
**Дон Альфио** *(смотрит на Антона как на сумасшедшего попугая, затем переводит взгляд на Тотино)*: Тотино... Это что за чучело с севера? Он у тебя вместо говорящей собачки? Какие двадцать евро? Твой сыр всегда стоил семь в базарный день!
**Тотино** *(лепечет, пряча глаза)*: Дон Альфио, я не виноват... Это сын русского, соседа... Он прицепился, как клещ...
**Антон** *(не сдается, вскрывает один вакуумный пакет ножом и отрезает тонкий, полупрозрачный ломтик сыра)*: Попробуйте, Дон Альфио. Не цену пробуйте, а продукт. Чувствуете этот аромат? Это не козел. Это сухая мята, это сицилийское солнце и столетняя пыль известняка. Вы продадите это своим синьорам из Палермо-Бене по сорок евро. Не будьте глупцом.
*(Дон Альфио берет нож со стола, берет кусок сыра двумя пальцами, долго нюхает, закрыв глаза. На его лице отражается внутренняя борьба: цинизм торговца борется с благоговением сицилийца перед истинным вкусом. Он кладет сыр в рот. Жует медленно, величественно, как кардинал, пробующий вино на папском консистории).*
**Дон Альфио** *(тихо, сквозь зубы)*: Маттер дель Кармине... *(Смотрит на Тотино с ненавистью и восхищением).* Ты старый грязный червь, Тотино. Как у такого скота, как ты, получается делать сыр, в котором чувствуется дыхание Господа Бога? В нем действительно осталась Сицилия... старая, дикая, до того как пришли американцы и автострады.
**Антон:** Вот именно. Значит, двадцать евро. И мы забираем наличные сейчас.
**Дон Альфио** *(вздыхает, лезет в карман брюк и достает толстую пачку купюр)*: Ладно. Давай сюда свои пакеты, парень. Но если мои синьоры скажут, что сыр пахнет бомжом, я приеду в твою Роккапалумбу и отравлю твоих ослов. *(Отсчитывает деньги Антону).* Забирай. Тотино, ты стал коммерсантом. Тьфу на тебя. Раньше ты был просто бедным дураком, теперь ты — русская коммунистическая свинья, играющая в капитализм.
### СЦЕНА 3
*(Дон Альфио уходит, унося сыр. Антон сияет, пересчитывает евро и протягивает пачку Тотино. Тотино смотрит на эти деньги так, будто это не купюры, а ядовитые скорпионы).*
**Антон:** Ну что, старик? Я же говорил! Мы заработали за один день столько, сколько ты зарабатываешь за месяц. На следующей неделе мы упакуем всё стадо. Я сделаю тебе страницу в Инстаграме. Мы назовем бренд «Totino — The Wild Shepherd». Ты сможешь провести воду в дом! Нанять ветеринара для собак!
**Тотино** *(медленно забирает деньги, его руки дрожат, но не от радости, а от глубокого, экзистенциального ужаса)*: Инстаграм?.. Упакуем?.. Антоша. Сынок. Ты ничего не понял.
**Антон** *(растерянно)*: Чего я не понял? Мы победили! Торговцы купят его и в три раза дороже, я видел глаза Альфио!
**Тотино** *(делает шаг назад, прижимаясь спиной к своей ржавой «Панде», словно ища защиты у этого куска металлолома)*: Ты принес мне смерть, Антоша. Ты думаешь, это просто бумажки? Двадцать евро... Если Дон Альфио платит двадцать евро, значит, завтра он потребует, чтобы я мыл руки перед дойкой. Потом он скажет, что карабинеры проверяют температуру молока. Потом приедет санитарный инспектор в белом халате и скажет, что мои козы не должны ходить по земле русского, потому что там нет бумажки от нотариуса.
**Антон:** Но это не так ужасно, всё опять спустится на тормозах, Тотино!
**Тотино** *(вдруг срывается на крик, его голос разносится по дворам Балларо, перекрывая гул рынка)*: Да пошла она к черту, твоя цивилизация! Мой сыр вкусный ПОТОМУ, что я не знаю ваших стандартов! Потому что мои козы едят чужую траву, которую никто не поливал вашими химикатами! Потому что мои руки пахнут козами, а не мылом из супермаркета! Если я стану чистым, если я надену твой вакуум — боги Сицилии уйдут из моего молока. Они не живут в пластике, Антоша! Они живут в грязи, в паутине моего дома, в клещах моих подыхающих собак!
**Антон** *(пораженно)*: Тотино, ты сумасшедший... Ты просто боишься жить как человек.
**Тотино** *(быстро, лихорадочно запрыгивает на водительское сиденье «Панды», заводит мотор, который кашляет и изрыгает сизый дым)*: Я человек! Я Сальваторе Тотино, пастух! И я хочу умереть пастухом, а не «диким брендом» для твоих жирных синьор! Забирай свои наклейки. На следующую неделю я поеду в Палермо один. И продам сыр Альфио по семь евро. Пусть он думает, что я нищий. Нищего никто не тронет. Нищий — он как скала в горах. На нее смотрят, но ее никто не покупает.
*(Тотино резко нажимает на газ. «Панда» с грохотом и скрежетом срывается с места, едва не задев Антона, и уносится в лабиринт узких улиц Палермо, оставляя за собой облако вонючего выхлопа и запах парного козьего молока).*
*(Антон остается стоять один посреди двора. Под его ногами валяется одна упавшая крафтовая этикетка с надписью «Formaggio dei Monti Sicani». Из лавки снова выходит Дон Альфио, смотрит вслед уехавшей машине, затем на Антона).*
**Дон Альфио** *(тихо, с грустной ироничной улыбкой)*: Не пытайся, парень. Ты хотел привить культуру к дикой маслине. Дикая маслина дает горькие плоды, но она переживет твои пластиковые теплицы. Оставь его его богам. Без своей грязи Тотино умрет через неделю.
*(Дон Альфио уходит. Антон медленно поднимает с земли этикетку, смотрит на нее. Начинает накрапывать редкий, грязный сицилийский дождь, смешивающийся с пылью рыночной площади).*
**КОНЕЦ ВТОРОГО АКТА.**
## АКТ III: СВЯЩЕННАЯ ЗЕМЛЯ И ТЕНИ БОГОВ
### СЦЕНА 1
**Декорации:** Граница между участками Степана и Тотино в Сиканских горах. Пейзаж библейской красоты и суровости: выжженная солнцем трава темперен, серые известняковые валуны, вдали виднеются зубчатые скалы Роккапалумбы. На переднем плане — тот самый забор Джованни: кривой, собранный из трухлявых досок и ржавой сетки-рабицы. Забор наполовину повален. Чуть поодаль, под тенью старой дикой маслины, стоят три ослика Тотино и кобыла с жеребенком-мулом. Они абсолютно неподвижны, их уши опущены. Они кажутся каменными изваяниями.
**Время:** Предзакатный час. Солнце отливает тяжелым, зловещим багровым золотом.
*(На сцене Степан. Он сидит прямо на земле, спиной к поваленному забору. Его одежда в пыли, лицо осунулось. У его ног лежат два неподвижных тела его собак — крупных, пушистых, золотистых ретриверов, которые еще вчера были полны жизни. Степан гладит одну из них по остывшей голове. В руке у него пустая бутылка без этикетки — остатки домашней граппы).*
**Степан** *(тихо, обращаясь к мертвым собакам)*: Ну что, добегались, дураки?.. Носились по холмам, радовались... Вам казалось, что здесь свобода. Что Сицилия — это рай, где нет стен. А Сицилия — это тюрьма, где у каждого камня есть хозяин, который помнит обиды со времен норманнов. Подумаешь, забор... Тьфу.
*(Появляется старик Джованни. На нем чистая городская кепка-коппола и отглаженные брюки — он приехал из города «проверить владения». В руках у него палка. Он смотрит на Степана и на мертвых собак с опаской, но пытается держать фасон гордого землевладельца).*
**Джованни:** Эй, Стефано... Добрый вечер. Я вижу, твои псы... угомонились наконец? Господь прибрал?
**Степан** *(медленно поднимает голову, взгляд его страшен)*: Не Господь, Джованни. Не надо приплетать Бога к крысиному яду. Кто-то подбросил им фарш с отравой у моего порога.
**Джованни** *(слегка бледнеет, опирается на палку)*: Ну... всякое бывает. Может, съели что на помойке в Роккапалумбе. Собаки должны сидеть на цепи, Стефано! Они бегали, пугали моих овец. Овцы метались, как сумасшедшие, и ломали мой забор! Пятьдесят лет этот забор стоял, мой отец его ставил! А твои русские волкодавы...
**Степан** *(вскакивает, перебивая его, голос дрожит от ярости)*: Какие волкодавы, Джованни?! Это были добрейшие ретриверы, они бабочек ловили! Да, они бегали! Но я же извинялся перед тобой! Я приносил тебе граппу, которую сам выгнал из того дрянного кислого вина, что продал мне твой кузен! Я потратил три ночи, чтобы сварить её для тебя! Мы же пили вместе вот на этом самом месте!
**Джованни** *(поджимает губы, смотрит на поваленные доски)*: Граппа была хорошая, не спорю... Горло драла как надо. Но граппа — это жидкость, Стефано. Она ушла в землю и вышла с мочой. А забор — это собственность. Это граница. Без границы человек — не человек, а скотина. Если каждый будет бегать, где хочет, Сицилия превратится в Африку. Закон есть закон.
**Степан:** Закон? Травить живую душу из-за куска гнилого дерева — это ваш закон? Да вы тут все безумны. Вы живете среди руин и охраняете свою нищету, как сокровища фараонов!
### СЦЕНА 2
*(Из-за холма медленно, величественно появляется Тотино. За ним идет его стадо — две сотни коз и овец, окутанные облаком золотистой пыли. Слышен глухой перестук колокольчиков. Тотино пахнет потом, сыром и сухой травой. Его сопровождают три полудохлые, облепленные клещами собаки, которые еле волочат лапы, но смотрят на мир с первобытным спокойствием).*
**Тотино** *(оглядывает сцену: плачущего Степана, мертвых породистых собак, надутого Джованни)*: Бенедичи. Что тут у вас? Почему птицы замолчали?
**Степан** *(указывая на собак)*: Посмотри, Тотино. Их отравили. Моих собак больше нет. Кому они мешали?
**Тотино** *(подходит к мертвым ретриверам, долго смотрит на их чистую, ухоженную шерсть. Качает головой)*: Красивые были... Слишком красивые для этих мест, Стефано. Золотые, как утреннее солнце. А здешняя земля не любит блеска. Она любит цвет грязи и дохлой ящерицы. *(Поворачивается к Джованни, его взгляд становится тяжелым, как могильная плита).* Джованни... Это ты сделал?
**Джованни** *(свирепеет, стучит палкой по камню)*: Ты мне не судья, Тотино! Сам ходишь по чужим полям, твои ослы сожрали половину моих колючек! Твоя кобыла нагадила прямо у моей калитки! Вы все топчете мою землю!
**Тотино** *(делает шаг к Джованни, и тот невольно отступает — Тотино в своем столетнем пиджаке кажется великаном, восставшим из кургана)*: Твою землю?.. Джованни, ты старый дурак. Ты живешь в городе, в бетонной коробке, где пахнет бензином. Ты приезжаешь сюда раз в месяц, чтобы посидеть на стуле и посмотреть на гнилые доски. Эта земля помнит твоего деда, но тебя она уже забыла. Земля принадлежит тем, кто проливает на нее пот и молоко. Мои козы топчут ее, потому что они — ее кровь. А твои овцы ломали твой забор не от страха перед собаками Стефано.
**Джованни:** А от чего же, умник?!
**Тотино:** От того, что забору пора упасть! Земля хочет дышать, она хочет быть единой, как во времена Архимеда или когда Муссолини приехал к нам строить город в свою честь! Ты поставил деревяшку и думаешь, что поймал холм? Холм смеется над твоим забором. Каждую зиму дожди подмывают его столбы, каждую весну мои ослы чешут об него свои глупые задницы. Земля сбрасывает твой забор, как паршивая коза сбрасывает старую шерсть. А ты убил собак... За что? За то, что они были свободнее тебя?
**Джованни** *(бормочет, бледнея)*: Они пугали... Они нарушали порядок...
**Тотино** *(сплевывает под ноги Джованни)*: Твой порядок пахнет мертвечиной, старик. Уходи в свою Роккапалумбу. Пей свой кофе в баре и не возвращайся сюда. Если я еще раз увижу тебя здесь с ядом — мои козы пройдут сквозь твой дом и оставят от него только известняковую пыль. Уходи.
*(Джованни, испуганный и сломленный этой первобытной силой, бредет прочь, спотыкаясь о камни. Слышно, как вдали заводится его старая машина и с визгом уезжает).*
### СЦЕНА 3
*(На сцене остаются Тотино и Степан. Солнце почти зашло, оставив на горизонте лишь тонкую багровую полосу. В темноте загорается маленькая китайская лампочка на солнечной батарее, которую Степан когда-то подарил Тотино — теперь Тотино носит ее с собой, привязав к посоху, как священный фонарь).*
**Степан** *(вытирая слезы, смотрит на Тотино)*: Спасибо, Тотино... Но собак не вернуть. Зачем этот мир так устроен? Столько злобы из-за куска земли. Мой сын Антон уехал обратно в Милан. Сказал, что Сицилия — это проклятое болото, где прогресс невозможен. И я, наверное, уеду. Продам дом. Не могу я здесь больше.
**Тотино** *(садится рядом со Степаном прямо на землю, не боясь испачкаться — ведь он сам часть этой грязи. Достает из кармана кусок черствого хлеба, разламывает пополам, протягивает Степану)*: На. Пожуй. Земля сухая, хлеб сухой — зубы крепче будут. Уехать хочешь? Куда? Туда, где светло всю ночь? Где вода течет из крана, как слезы праведника, а собаки живут в квартирах и носят пальто?
**Степан** *(принимает хлеб, жует)*: Там хотя бы не травят за сломанный забор, Тотино. Там чисто.
**Тотино** *(смотрит на заходящие звезды, его голос звучит монотонно, как древний гимн)*: Чисто... В гробу тоже чисто, Стефано. Там нет мух, нет клещей, и пахнет только сосной. Антоша твой хотел сделать мой сыр чистым. Джованни хотел сделать чистым свой забор. Вы все хотите всё запереть в коробки. А мир — он огромный. Он гниет и рождается заново каждую секунду.
*(В темноте к ним медленно подходят три ослика Тотино. Один из них утыкается мягким, бархатным носом в плечо Степана. Жеребенок-мул тихонько пофыркивает).*
**Тотино:** Видишь? Они пришли. Им плевать на заборы. Они знают, что ты хороший человек, хоть и чужой. Погладь ослика, Стефано. У него в глазах — вся Сицилия. Пять тысяч лет они возят на себе наши глупости.
**Степан** *(протягивает руку, гладит ослика по теплой шерсти, его дыхание выравнивается)*: Они действительно как ангелы... Грязные, упрямые ангелы.
**Тотино** *(встает, опираясь на посох с горящим китайским фонариком. В этом полумраке он выглядит точь-в-точь как Анубис или проводник душ, охраняющий границы между миром живых и миром теней)*: Я остаюсь здесь, Стефано. У меня нет света, нет воды, и жена моя Ассунта, наверное, давно умерла в своем Палермо. Мои дети не звонят мне, потому что от меня пахнет козами. Но пока я жив, пока мои больные собаки лают на луну, а эти ослы ходят по твоей земле — эта земля жива. Она не станет асфальтом. Я держу ее на своих старых плечах, как египетский бог. И когда я умру... что ж, придут другие собаки. И трава темперен вырастет прямо сквозь мои кости.
*(Тотино поднимает посох с фонариком высоко над головой. Слышен мощный, стоголосый хор коз и овец, уходящих на ночлег. Собаки Тотино поднимают протяжный, мистический лай — не от боли, а приветствуя ночь. Степан сидит у ног мертвых псов, но в его позе больше нет отчаяния — только покорность вечному круговороту жизни и смерти).*
**Тотино** *(уходя в темноту, его голос разносится эхом над Сиканскими горами)*: Э-ооо! А-рааа! Живи, земля... Живи, пока мы грязные...
*(Свет китайского фонарика медленно удаляется, пока не превращается в маленькую звезду среди тысяч других звезд над Роккапалумбой. Наступает полная, величественная темнота, пахнущая сухими травами, овечьей шерстью и вечностью).*
**КОНЕЦ ПЬЕСЫ.**