Эй!

  То был край, как край. Ничем особенным не отличался от других ни в какую сторону. Чем-то хорош, а чем-то наоборот. Мы живём не в лучшем, по правде сказать. Понятно, что всё зависит от точки зрения и пристрастий.
Ибо везде хватит тех, кто из привычки будут пыжиться, бить себя в грудь пяткой и кричать: «Я другой такой страны не знаю!» Но то же самое они бы говорили, родись в силу того же случая на иной земле, в иной семье. 
Это так, независимо от того, сколько народа меня возненавидит за эти слова, определив во враги. Ведь думать они и не пробовали. К тому же, последнее не всем даётся.
Но вернёмся к самой истории нашего сироты без имени, но с прозвищем: «Эй!» из того края, прозвищем заменившим ему имя. И пусть то, что случилось, произошло в прошлом, но боги с тех пор не стали менее свирепы. Как впрочем, и люди.

  Обитатели того края верили, с одной стороны, в то, что их Бог, чьё имя нельзя было называть под страхом смерти, мог прийти в любой момент, когда переполнится мера Его терпения из-за их поступков, а с другой стороны, у них было убеждение, что самого последнего и убогого обижать нельзя, ибо это и может оказаться последней каплей в чаше Высшего терпения. Более того, последний может оказаться среди первых, кто укажет на притеснителей. Сказано же, что первые станут последними, а многие последние первыми. Иначе говоря, как свидетельствует не один хронист в истории: «Несчастные восстали и своей властью всех сделали несчастными».
И вроде бы недалёкого Эй (как его прозвали, не интересуясь именем), в детстве лишившегося родных, немого, но не дурачка, помогавшего, как мог всем, за что его кормили и давали временный кров, несмотря на шутки и издевательства над ним, не прогнали на голодную смерть, а использовали.
Зато убивать, так или иначе, не запрещалось ведь остальных, не правда ли? Не похожих. Что и делалось. Везде. Особенно, когда давалась команда: «Фас!» и указывалось – на кого.
Вы ж понимаете, что все, кто не такие как мы… короче, таких не должно быть. А если ещё и Сверху сказали, то сомнений быть не может.

  Как ни плохо наш Эй ни кормился, но рос. И вырос долговязым, похоже, стесняясь своего роста и сутулясь. Тогда его стали нагружать более тяжёлой работой с утра до ночи.
По необходимости в селе его использовали все, кому надо было. Поскольку он не мог разорваться, то сначала спорили: чья очередь брать дармового работника за еду и кров, а потом эту очередь установили. Её даже переуступали за интерес соседу, если самому не очень сейчас надо было или отодвигали, оговаривая.
И так всё и шло, пока не настал день, когда Эй, отрицательно покачав головой, отказался идти работать по очереди.
К этому моменту он помогал одинокому, как он сам, старику, живя у него.

Весть о «бунте» Эй быстро разнеслась по деревне. Начались пересуды. Сначала высказывались мнения, что его кто-то подговорил или сглазил, хотя говорили и о том, что мог сбрендить от такой жизни. Но поскольку последнее предполагало, что виноваты те, кто его использовал, то быстро прикусили язычок.
Поэтому вину стали перекладывать на старика, явившись к тому с требованием перестать дурить, идя против всех.
- Эй – сучество (так и сказано было, с иронией, что ли?) обчественное, собственность деревни, которая его выкормила и вырастила, - внушал старику староста.
- Да я-то что, - ответил старик, - его спросите.
- А что его спрашивать? – удивились пришедшие, привыкнув, что Эем можно распоряжаться.
- Как что спрашивать? – удивился уже старик, - Он что, не человек, что ли?
Пришедшие так и думали, держа Эя чисто за немое орудие труда, которому только надо указать: что делать. Его даже не спрашивали, хотя он стоял рядом, слушая разговор.
- Его выкормила и воспитала наша деревня, - сказал староста, - потому он ей и принадлежит, подобно тому, как дети – собственность родителей.
- О, как! – с удовольствием сказал на это один из пришедших вместе со старостой, - Верно-то как!
Ещё двое пришедших закивали. Староста их был – голова, всем известно.
- Ты прав, - согласился старик, - но когда дети вырастают и отделяются, то что? Сами ж решают.
- Так, - кивнул староста, - но то, когда отделяются, женившись, заведя своё хозяйство. А что у него есть? У него нет даже имени.
- Ну, положим, имя у него есть, - не согласился старик.
Пришедшие удивлённо на него посмотрели.
- Это кличку-обращение ты таким считаешь? – спросил староста.
- Нет, я помню его имя.
- Серьёзно? – спросил староста.
Старик кивнул.
- Во всей деревне осталось трое из выживших при Чёрной Смерти тогда, - сказал он, - Это со мной вместе. Вы-то пришли из соседней, позже. Земли освободились. Её мор так не затронул. Поэтому я помню: как умерли его родители и как его зовут. 
Никто из пришедших не спросил: как зовут того, о ком шла речь. Их это не интересовало. Если бы лопату стали называть киркой, а ту – лопатой, что бы изменилось в их работе? Они ведь остались бы такими же, как были.

Тот, о ком шёл спор, тоже помнил своё имя. Так и не прозвучавшее.
Он слушал, и ничто не отражалось на его лице. Никто не слышал его мыслей, а если б услышал – ужаснулся бы.
«И эти, за исключением старика, которому недолго осталось, не люди. Не хотят даже, чтоб я скрасил его конец, поухаживал за ним, а после, возможно, пожил в его доме, пока нет наследников. Жена его умерла, сыновья подались в город и от них ни слуху, ни духу, хотя оба живы-здоровы. Приедут лишь наследство делить. Кто поможет ему? А старик сам хочет к жене, каждый день с ней разговаривает у могилки. Хорошо хоть не знает, что слаба на передок была, сколько ему изменяла… Младший не от него. Любит. Зачем ему знать?
А эти созовут сход, чтобы там решить, раз старик упирается. И решат…
Значит, придётся после прислать Ветер. Ветер будет дуть, прогоняя отсюда облака и не пуская дожди. Солнце, в отсутствие влаги, сожжёт их урожай, испарит реку. Они будут умирать от голода мучительно, долго. Живность порежут, дойдут до людоедства. Пока в колодцах будет вода. А я не стану её отравлять, продлю их страдания.
А можно сделать, чтобы весна была необычно ранней и тёплой, чтобы всё зацвело. И прислать ледяной ветер и снег. Будет время выбрать для них вариант.
Но и эти тоже не поймут за что им кара. Как и предыдущие. Люди безнадёжны. Не все, конечно, но очень многие».
Он взглянул на пришедших, пытавшихся ещё что-то втолковать старику, не желавшему уступать. Он ведь и на сходе единственный выступит за меня. Надо будет поблагодарить его. Представляю их ужас, если б я сейчас рассмеялся…
И он улыбнулся, представив.
Его улыбку краем глаза, не поверив себе, заметил старик, прервав речь и поражённо повернув к нему лицо. Тот, чьё имя не было названо, улыбнулся уже ему, благодарно. И старик, этого не ожидавший, изумлённо, растерянно замер с открытым ртом. И тогда «немой» шагнул к нему и обнял. Впервые за жизнь так старика благодарили, и он почувствовал, как у него потекли слёзы, с которыми из слабости ничего не мог поделать. И заплакал, а Тот, чьё имя не было названо, молча гладил его по седым волосам, прижимая его голову к свой груди, намеренно для эти счастливые для старого человека мгновения, ибо заметил, что пришедшие замолчали, пооткрыв рты и округлив глаза А вдруг до них всё же дойдёт, что-то внутри дрогнет, отзовётся и не придётся карать…