АЛЛЕ... АП!

Последняя дверь закрывалась туго, и Анна навалилась на створку, подтолкнув еще и ногой, ключ повернулся. Все, теперь можно вскипятить чай, включить репродуктор - послушать последние известия, а там и ночь подоспеет. Сменщик - дед Илья - принес не так давно соломенный тюфячок, она - думку с вышитой крестиком наволочкой, они прячут днем все это в дальнем старом шкафу за бухгалтерской, а в дежурство, где-то уже за полночь, стелют на диванчике в прихожей и дремлют до утра.
Анна все не решалась на незаконный отдых, но дед Илья высмеял: «Кого, - сказал, - тут у нас воровать-то? Эти оглобли, что ли, или козлов?» Она подумала, согласилась, что ни брусья, ни штанги, ни все прочее из спортзала, и верно, никому не нужны, а сторожат они с дедом Ильей это все только потому, что есть две единицы в штате, кому-то надо платить отпущенные деньги, вот их и приняли. Стала тоже вынимать из шкафа тюфячок - все еще неспокойно, как-то виновато, и отдыхать. Поднималась часа за два до прихода технички Вали.
Женщины из бухгалтерии почему-то решили оставлять им электрочайник, иногда рядом с ним на столе Анна находила теперь конфеты, печенье. Она их не трогает, относит в шкаф деду Илье. Ей неприятна такая забота, а женщины не догадываются, что ей всякий раз унизительно видеть эти кулечки. Взамен от нее ждут благодарных слов или улыбки, но Анна молча проходит мимо за связкой ключей, кивнув, а после, так же молча, закрывает за ними дверь.
«Какая-то дикая баба», - то и дело берутся они ее осуждать и строят о ней всякие догадки.
«Надо сказать, пусть трудовую книжку принесет, а то придумали нынче моду: под честное слово оформляют на работу», - решила главбух Сизова. «Тоже мне работа, - покачала головой молоденькая табельщица Лиля, - сторож!» - «А что, и я пошла бы, - отозвалась главбух, - восемьдесят рубликов и спи себе ночь. Вон у нее постель в шкафу, видели?»
Они, конечно, видели, но из-за деда Ильи не доложили директору: его они любили, потому что дед Илья каждую в одиночку называл своей красавицей и вздыхал: «Если б мне сбросить годки, ох и поухаживал бы я за тобой, лапушка!». Смотрел в глаза, вздыхая печально и искренне.
Сегодня за электрочайником Анна увидела кусок торта с оплывшим от тепла желто-зеленым кремом. Она постояла, подумала, осторожно завернула торт в газетную полоску и, отыскав в связке ключ от бухгалтерии, понесла его туда. В бухгалтерии опять помедлила, передернула плечами и кинула сверток в урну. «Завтра куплю свой чайник», - решила.
Последние известия она пропустила и теперь слушала музыку, убавив громкость. Не заметила, как глубоко задумалась, как прокрались в душу печаль и безысходность: старенькая ее мать доживала свой срок, умрет, у Анны никого на свете не останется.
Матери - девятый десяток, она - что малый ребенок: капризничает, сердится по пустякам. Вчера вот взяла коромысло, нацепила ведра и подалась за водой на речку. Анна поймала ее, обняла, стала отнимать коромысло, та расплакалась, раскричалась, прохожие начали заступаться. А дома, в огороде - водопровод, из речки никто уж воду не пьет. Знала Анна - вспомнилось матери далекое былое, а что его не вернуть, - та не понимала. Анне теперь с ней трудно, с матерью, но ни разу еще не подумалось ей спокойно о том времени, когда она останется одна.
В дальнее окно как будто камешком бросили. Анна быстро поднялась, взяла большую палку, стоявшую всегда рядом вместо ружья, и спешно прошла к раскрытым дверям спортзала. В простенке остановилась, замерла, стала выжидать. Минуты через две стук повторился, она громко крикнула: «Эй, кто там?» - и припала к стеклу лбом - во дворе было пусто. Только опять услышав звук, усмехнулась и взяла палку наперевес - в окно стучался клен обломанной острой веткой.
В спортзале слабо горела дальняя лампочка над выходом, был полумрак, и потому все, что там находилось, смотрелось по-новому, казалось выше. Но она-то знала, что брусья подняты на полтора метра от пола, конь на семьдесят сантиметров, а кольца висят на два пятьдесят, как положено для занятий, что турник совсем новый, и металл еще не потемнел от ладоней, а на шведской стенке надо менять пятнадцатую перекладину - занозит. Анна посмотрела на руки, потерла твердые суставы, что-то хотела сделать, но передумала, сказав - «позже», и вернулась к себе.
Чай она пить не стала, а села на зеленый низенький стульчик, сцепила лодочкой руки у колен и склонила над ними голову. Со стороны могло показаться, что задремала, а она опять задумалась, уже о другом, потому что после стала даже посмеиваться тихонько и покачиваться в такт своим мыслям, а иногда пожимать плечами, чему-то удивляясь и недоумевая. Виделось ей сейчас такое далекое, что уже казалось - не ее, но она-то знала: ее, с ней было, вот только вспоминать отчего-то неловко - словно чужое яркое платье напялила. Вспоминался ей цирк вперемежку с тем временем, когда цирка в ее жизни еще не было и она училась в четвертом классе. Тогда однажды дверь распахнулась, учительница ввела седого высокого человека и ткнула пальцем в сторону Анны, сказав, словно делая ему  подарок: «Возьмите Полозову, не пожалеете». Тот  сразу прошел к Анне, погладил по голове, по щеке, наклонился к уху и прошептал: «Давай, девочка, выйдем, я хочу у тебя что-то спросить». Они прошли в большую свободную комнату, в которой велись физзанятия, и мужчина  представился: «Дядя Альберто». Потом спросил: «Ты бывала в цирке?» Анна смотрела на него зачарованно и плохо понимала, чего от нее хотят. «Не бывала, значит. Ну а как же ты всему обучилась?» Анна пожала плечами: «Да так - просто...»
После, переодевшись в широкие шаровары и майку, она делала мостик, стойку, шпагат, дядя Альберто взял ее руки в свои огромные ладони, помял, словно они резиновые, прошелся пальцами по спине, и Анна хихикнула - стало щекотно в позвонках, спросил, где она живет, с кем, и пообещал вскоре зайти, чтобы договориться - забрать Анну. Она очень обрадовалась: школу она невзлюбила насовсем после того, как Верка, сидящая рядом, разглядела на вороте Анны вошь, зафыркала, раскричалась, и все соскочили с мест, словно никогда не видели эту пакость. Анна заплакала навзрыд, огрызнулась и выбежала из класса. Вернуть ее удалось не сразу и только после того, как мать отрезала ее длинные, пушистые косы и вымыла голову чем-то черным и ядовито пахнущим. «Подумаешь, - приговаривала тогда мать, - с чего сбесились: да копни, у них у каждой этого добра полно. У всех есть - время тяжелое, болезненное». Тогда, и верно, случался тиф, и ее мать им уже переболела.
Дядя Альберто оказался директором цирка и ведущим борцом. В первый раз, увидев его в ярком трико с блестящей набедренной повязкой, Анна почему-то отстранилась от его ладони и убежала к боковому выходу, откуда уже смотрела всю дневную программу: в дневной дядя Альберто никогда не участвовал, занятый будничными делами. Теперь она замерла, чувствуя, как бьется сердце и его обдает холодком - он же старый, он же не устоит. Дядя Альберто не только устоял - он положил на лопатки трех других борцов, ему долго аплодировали, кричали «браво», и Анна его безоглядно полюбила. Однажды только случился в душе разлад, и образ дяди Альберто поблек, это когда все третье отделение шла борьба, потому что зверей накормили чем-то тухлым и они остались в клетках, а время надо было занять, и дядя Альберто его занимал как мог. Поборов всех, он вызвал смельчака из зала, а сам в это время выбежал за кулисы, велел принести петуха, отвернул ему голову и прямо из горла набрал в рот крови. После кровь хлынула ему на грудь - вот, мол, чего стоила схватка! Весь цирк ахнул и замер, а дядя Альберто, пошатавшись, поднял на руки местного силача и спокойно уложил, как ребенка, на спину. Больше двух недель у кассы цирка очередь занимали с утра, надеясь, что случай повторится. Потом, не сразу, Анна не только простила эту ложь своему кумиру, но и оценила его находчивость: сама Анна уже выступала к тому времени с иллюзионистом и убедилась, что зрители больше всего ценят в программе трюки... В дверь торкнулись, раздался голос деда Ильи, Анна отняла голову от рук, встала, потянувшись, откликнулась:
- Сейчас!
Прогремела засовом, впустила сменщика, спросила:
- Перепутали дежурство, что ли?
Дед Илья хмыкнул, прошаркал подошвами до прихожей, сел на еще не застеленный диванчик, хлопнул по доскам рукой:
- Так и не спишь тут! - И сощуренно посмотрел на Анну.
- Сплю, как же!
- Давай, девка, не модничай, нечего выкобениваться, такая-этакая!
Анна отвела взгляд, поняв, что дед Илья уже принял свою излюбленную «яблочную» и теперь возьмется угощать ее. Он так и сделал. Поводил ступнями по полу, словно их обжигало, хлопнул в ладоши и радостно провозгласил:
- Значит, давай за дружбу, Анна. А?
- Не пью я, знаете же. - Анна отошла к окну, ссутулилась.
- Не пьет она, гляньте! Вшитая, что ли?
Анна не поняла, но переспрашивать не стала. Дед Илья посердился, вылил из бутылки в большой стакан оставшееся вино и начал цедить глотками, покрякивая и все перебирая ступнями. Потом проговорил уже сердечно:
- Один я, лапушка, один. Понять надо, уважить старого человека. Мне ить трудно теперь, как Фросья охитрила - вперед померла. Да... А ты не хочешь со мной посидеть.
- Посижу, куда торопиться: - Анна подвинула стул и села, подперев щеки руками: дед Илья все равно не уйдет, не выговорившись.
Он долго рассказывал о том, как они ладно жили со своей Фросьей, как она его дожидалась с войны - никто так не ждал, как Фросья. И он вернулся, раненный в легкое, в голову, но живой. Спросил, была ли Анна замужем, она кивнула - была.
- Чо же ребятенком не обзавелась? - спросил.
Она сказала:
- Да так...
Была, была она замужем целых семь лет! В том же цирке подрастал потомственный полетчик Сергей Кириченко, тоненький в мальчишках, но возмужавший и раздавшийся в плечах в свои шестнадцать. Анна всегда краснела перед ним, уступала дорогу, столкнувшись у форганга, - ее номер шел после, и так с румянцем на щеках и со вскинутыми для комплимента руками вылетала на манеж. «Улыбку!» - кричал ей клоун, когда она забывалась, и все принимали дурашливый возглас за шутку. Потом дядя Альберто ставил Анну между колен и серьезно выговаривал:
- Циркачи рождаются с улыбкой и с ней покидают мир, запомни, дочка!..
Она уже это знала: год назад пошел головой в сетку Петя Сланцев, да так и не очнулся: умер, улыбаясь, на глазах у публики. Вместо него стал работать Сергей Кириченко, и всякий его выход на манеж Анна воспринимала теперь как трагедию. А потом выбегала сама, заметно еще взволнованная.
Когда ей исполнилось шестнадцать, дядя Альберто позвал ее в свою каморку, посмотрел выцветшими голубыми глазами и сообщил:
- Недолго, доченька, задержусь я в цирке - года поджимают, пора тебе в номер входить. Что, если я вас с Сергеем соединю?
Анна опустила голову, ткнулась в плечо дяди Альберто и заплакала. Он засмеялся и сказал:
- Ну, не замуж же выдаю. Хотя после, смотри, не упусти парня.
К этому времени Анна легко держалась на крупе мчащейся по кругу лошади, делала пируэты, флик-фляки, курбеты, сальто. Пыталась освоить двойное, оно уже выходило, только с подкидной доски. Объявляли ее номер, как ей казалось, слишком громогласно, и пока она на подмостке гнулась, взлетала и снова складывалась вдвое, оркестр играл вальс «Березку»... Спустя годы она не могла слушать его спокойно и, где бы ни находилась, зажимала уши и торопилась уйти...
На самом сложном трюке музыка замолкала, а зал начинал шелестеть голосами, но она, тоненькая, в черно-розовом блестящем костюме, брала с ковра розу и поднимала ее в губах, оставаясь ногами на возвышении. Потом изящно отрывала лепестки, раскидывая их в стороны, кланялась и исчезала.
Для работы с Сергеем нужно было освоиться с куполом, куда раньше она поднималась только из любопытства.
Дни, недели, месяцы элемент за элементом нарабатывались трюки. Она уже перестала бояться рамки и раскачивалась на ней, как на качелях. Потом начались репетиции вдвоем, и когда Анна спускалась на манеж, ее трико под коленками приходилось отмачивать: выступала и засыхала кровь. Ни разу она не поморщилась от боли и не пожелала все бросить, а тот день, когда ее руки соединились в полете с руками Сергея и он крепко, надежно принял ее тело, Анна назвала самым счастливым.
Они с Сергеем отработали свой воздушный номер на бамбуке, дядя Альберто благословил, и вскоре включил его в программу, которую они оба после - Сергей и она - взялись усложнять, бесстрашно возносясь к куполу, делая обрывы, курбеты, рискуя не сцепиться в последний момент пальцами. Их пробовали унять, настаивали на лонже, но Анна смеялась и отмахивалась: «Пока я с Сережей, я - заговоренная!»
А потом грянула война, их, циркачей, сначала поберегли и стали призывать только с сорок второго. В декабре сорок второго, когда Анна ждала ребенка, они с Сергеем расстались, да и навсегда...
- Я тебе чо, сто раз рассказывать буду? - обиженно дернул Анну за рукав дед Илья и погрозил пальцем: - Куда ублыкала мыслями? А?
Анна подняла на него карие, все еще красивые глаза, накинула на губы пальцы руки, испугавшись, что говорила вслух, и улыбнулась смущенно. Дед Илья спросил:
- Не смешно тебе, чо ли?
- Да я... - Анна вздохнула и попросила его рассказать снова, пытаясь хотя бы в общем припомнить, о чем шла их беседа.
- После войны, говорю, обыгавшись слегка, подались мы с Фросьей моей на Север, на заработки. Война хату нашу спалила, Фросья меня в тылу дожидалась на подселении. Ну, поехали. Как ехали - слезы одни, а как первый день там встретили - сплошь хохот. Сели мы за еду в яранге, у доброй женщины ночевали, она тарелку полную - вроде пельменей - посреди пола поставила, ложки дала, сама села да девку, дочку свою, кликнула. Едим, хвалим, спрашиваем, из чего да как. Хозяйка и скажи нам:
- Корош гость, редко ездит сюда. Вот Танька мой сам всю ночь мясо жевал...
Дед Илья ловко закончил рассказ, похожий на старый анекдот, и беззлобно пошутил над женой:
- Ах, какие мы неженки, да? Ну, а если тогда мясорубок не было?
Анна опять улыбнулась, представив себя на месте Фросьи, но только улыбнулась: на гастролях чего есть ни приходилось, особенно в войну!
- Ну, я пошел, видать, тут сегодня не набеседуешь. Мать, чо ли, плоха?
Анна кивнула - плоха, закрыла за дедом Ильей входные двери, погасила лишний свет.
Долго еще лежала без сна, часа три - все цирк виделся: то клоун Криволап, то братья лилипуты - Никола и Филя, то антиподы Рощины... У Рощиных была дочь Лида, с детства влюбленная в Сергея и после возненавидевшая Анну до того, что не гнушалась подличать, а однажды даже подрезала трос, зная, что Анна выходит на манеж без страховки. Но трос выдержал и оборвался на репетиции под тяжестью другого акробата, упавшего удачно в сетку.
Всякое было, больше, конечно, яркого и блестящего: восхищенные взгляды горожан, перебывавших за лето в шапито, поклонники и поклонницы, предложения работать в лучших, оседлых цирках, достаток и модные шляпки, записки и опять - восторги, которые не развратили Анну, не могли развратить ее крестьянской натуры - не в силах были. Сергей гордился ею и даже на людях не стеснялся зашнуровывать ей высокие ботинки и подавать пальто, а на манеже, после приземления, словно она маленькая девочка, целовал при всех в щеку.
Он очень боялся оставлять Анну одну в цирке, просил, как родит, повременить с год, а там кончится война, и они опять будут вместе. Еще велел не работать с другим напарником. Она кивала, соглашалась и слышала, как тихонечко начинают отзываться в ее сердце первые движения их будущего ребенка. «Без тебя на свет появится», - горевала, провожая Сергея к эшелону, ожидающему новых бойцов, а после, вернувшись, просидела в одиночестве двое суток и побрела в цирк.
Разбилась Анна за день до похоронки. Последний раз разрешил ей дядя Альберто, уже только директор цирка, отработать в паре с Резниковым. Молодой, отчаянный Резников навязал ей этот трюк уже под куполом, Анна только вспомнила наказ Сергея, но было поздно: новый зубник сорвал десну партнеру, тот, не пересилив боль, попытался его повернуть, выпустил, и Анна волчком пошла вниз, стараясь собраться и надеясь оттолкнуться от земли ногами. На ее счастье, на манеже был клоун Криволап, он не растерялся и смикшировал падение Анны, но это лишь избавило ее от смерти: перелом ребер, правой руки и шейных позвонков навсегда разлучил ее с цирком...
В больнице, уже ближе к выписке, ей отдали похоронку и сказали, что детей иметь ей больше нельзя. Пока не знала о смерти Сергея, пока лежала на железной койке вся в гипсе, как в панцире, решала свою дальнейшую жизнь. Думала - первое время будет ассистентом иллюзиониста, потом, когда разработает спину и руку, станет вольтижером. Не сомневалась, что заставит свое тело гнуться по-прежнему, верила в себя, но, приняв из рук врача извещение о гибели Сергея, опять обессилела.
Отлежав пять месяцев в больнице, она долго еще приходила в цирк, как приходят погорельцы на место отчего дома.
Задремав, Анна увидела цветной сон.
- Алле... ап! - стоя на манеже, вскрикивал дядя Альберто, и она четко, на конец вскрика, завершала пируэт. - Алле... ап!
Потом она оказалась на бамбуке, еще держась за него ступнями, но уже простирая руки к Сергею. Он наверху и готов принять ее. И вот уже вращение на зубнике: сначала зал медленно уходит в сторону, расцвеченный красными, синими, зелеными пятнами, - Анна всегда выхватывает зрением именно эти цвета, - потом зал бежит, мчится и сливается в единое...
Во сне ее начинает мучить боль, но не от падения - тогда она ничего не почувствовала, а от зубника: заломило челюсти мгновенно, опухло лицо и ослабло зрение. Анна застонала и открыла глаза. Она привыкла к таким снам, иногда вовсе не просыпаясь, а только переворачиваясь с боку на бок, меняя тем самым сюжеты сновидений.
Она увидела себя в костюме, сшитом из поповской золотой рясы, который долго хранила, но набожная к старости мать отыскала, сожгла его в огороде на костре. Мать считала, что Анну наказал бог: «Святое одеяние для увеселения не гоже!» Анна знала, что «не гоже»: парча царапала тело, золотые нити приходилось то и дело вправлять или обстригать, но другого в то время не было, да и рясу Сергей добыл не в церкви - в театре, где этот наряд оказался лишним. Костюмы Анна шила сама, последний был очень удачным и красивым.
Сон больше не приходил, и Анна хотела уже встать, да тело попросило отсрочки.
- Так можно совсем облениться, - вслух проговорила она, но не двинулась, только закинула руки за голову, сцепив пальцы и уставившись в окно, освещенное с улицы фонарем. Стала вспоминать.
С утра, как ей упасть и разбиться, пришла повестка Николе-лилипуту. Он носился по цирку радостно, потирал ладошки и горделиво поглядывал на своего брата, меньше его сантиметра на три. Никола был младше Фили, но три сантиметра роста позволяли ему командовать братом. Потом его увезла машина, а через два часа Никола вернулся посеревшим и злым. Никто ни о чем не расспрашивал, даже Филя не тронул. Одна Анна подсела к нему на барьер, обняла, как ребенка, и тогда Никола заплакал, вздрагивая и проглатывая слова: «Ошибка, случилась ошибка!» Где он теперь? Где теперь все, с кем Анна работала? Многие ли живы?
Года три назад она увидела в магазине ловитора Гришу, узнала, кинулась к нему, но в двух шагах остановилась: он скользнул по ее лицу взглядом и отвернулся. Анна постояла, поборола в себе желание тронуть Гришу за рукав и, грустно усмехнувшись, отошла, наблюдая, как он, щуплый теперь и юркий, обхаживает молоденькую продавщицу, а та довольно хихикает, заворачивая что-то в большой пакет. Гришу всегда любили женщины самых полярных возрастов. Говорят, он был идеальным мужиком и отлично знал натуру слабого пола. У них с Гришей сложилась крепкая дружба прежде всего потому, что тот преклонялся перед талантом Сергея. «Не Сережка бы, Ань, не упустил бы я тебя!» - любил поддразнивать он на репетициях. Анна шутя жаловалась Сергею, тот хватал Гришу, складывал пополам, поднимал над головой и бросал, как куль, на батут. Подпрыгнув и перевернувшись в сальто, Гриша кричал снова: «Ох, не упустил бы, ей-Богу!»
Так и не узнала тогда ничего Анна о своем цирке, уверенная, что Гриша работал в нем до конца, да и теперь, видимо, там, на других ролях, конечно.
Чаще всех в больницу приходил он. Приносил фрукты, гостинцы от друзей, толченую яичную скорлупу, чтоб кости скорее срастались, сидел подолгу, рассказывая новости дня. Как-то сообщил, что их цирк, когда кончится война, пригласят в Москву на гастроли: так дядя Альберто сказал, вернувшись с утверждения программы. О ней, Анне, в Главном управлении знают, ценят ее и хотят видеть. «Так что ты давай, возрождайся быстрее, ишь, разленилась тут на даровых харчах. Сколько весу-то прибавила?» - любопытствовал, словно, и правда верил, что Анна выйдет на манеж. Весу в ней тогда было больше от гипса да от плотных бинтов, сковывавших тело. Часто Гриша заставлял ее думать о сольном номере, убеждая, что так меньше риска и, вообще, стабильнее будет настроение. Гриша сам легко магнитился от партнера - хмурого, лишенного чувства юмора, хотел обособиться и желал того же Анне. Она соглашалась: да, что-то надо теперь придумывать...
Из больницы он хотел забрать Анну к себе, обещая заботиться и любить, но Анна покачала головой, и Гриша понял: Сергей для Анны - один на всю жизнь...
- Гриша, Гриша, нашел ли ты себе кого или все холостым маешься? - прошептала Анна, зная, что циркач обречен на себе подобную, чтоб рожать «опилочных» детей и сохранять цеховую преемственность. - В их цирке тогда Грише пары не было.
Анна поднялась, когда начало светать, села, опустив ноги в растоптанные кожаные тапочки, потрясла онемевшими руками, потянулась и вдруг, легко ступая на носки, устремилась в спортзал, представляя, что выходит на манеж цирка. Ей даже прислышался оркестр и увиделись у центрального выхода артисты с праздничными, накрашенными лицами, все в блестках, с яркими шарами и булавами, ожидающие ее приближения. На ходу Анна сорвала с себя широкое платье и сбросила тапки, оставшись в старенькой майке и черных сатиновых трусах - спортодежде, которую здесь постоянно забывают и которая копится в маленькой клетушке до генеральной уборки. Ступила в зал, как на манеж, зажмурившись от ярких огней и вскинув руки, постояла, раскланявшись на три стороны, метнулась к брусьям, чувствуя, как становится невесомым, послушным тело, как разливается тепло по мышцам и как выпрямляется в ней, поскрипывая и похрустывая, пружина, готовая подбросить вверх. Хрипловато, громко скомандовала себе: «Алле... ап!» и, подпрыгнув и сделав кач, вышла в стойку, охватив боковым зрением затихший зал. Снова ушла вниз и снова вынесла тело в стойку, слегка ахнув от резкой боли в руке, но улыбаясь, как учил ее дядя Альберто.
Анна забыла все на свете, упиваясь движением и сознанием, что еще жива и есть в ней те самые скрытые силы, которые помогают человеку поднять за колесо машину.
...Она не услышала дальнего стука во входную дверь, потом поочередно - во все окна коридора, не увидела изумленного лица главбуха Сизовой за мутными стеклами нижнего окна спортзала, а закончив «номер», опять раскланялась и легко скрылась за «форгангом», с неохотой подобрав платье и снова нацепив тапочки, сияя лицом, которое не сразу сделалось будничным и угрюмым.
Главбуху она открыла минут через десять, уже придя в себя и порадовавшись, что вовремя покинула спортзал. Сизова вошла, бормоча, что забыла взять домой бумаги, а сегодня - отчет, вот чуть свет и явилась, что она сейчас снова уйдет. Анна слушала молча, следом не пошла, а так и осталась в проеме двери, вдыхая рассветную прохладу и глядя на розовеющую маковку старой церквушки, за которой сразу - ее дом. Мать, наверное, уже поднялась и ожидает Анну с дежурства, соскучившись и приготовившись жаловаться на сон, на шум в ушах, на свои лета. Не сразу обнимет ее, затихнув, прижмется щуплым своим телом, приговаривая: «Как же ты, Анютка, одна-то останешься, на свете-то белом, неласковом, кто же тебя, мою сиротинку, согреет после-то?».
И уже потом Анна вскипятит чай, откроет вишневое варенье и будет смотреть, как, обжигаясь и виня себя за неловкость, мать начнет отхлебывать кипяток, макая в него зачерствевший хлебец, и в душу Анны придет великая благодарность к этой женщине, давшей ей жизнь.