Корректор

Истина не рождается из истины, она рождается из ошибок


Сейчас уже принято считать, что, если взялись ломать старый дом, то там непременно обнаружатся сокровища. Возможно, это будет не 40 мешков серебра, припрятанных до лучших времен Нарышкиными в тайной комнате на улице Чайковского, но что-то ценное всегда есть шанс обнаружить. Этого и ждали, когда ломали дом на улице Ленинской. И что клад должен там быть, соответствующие органы имели информацию. Когда-то тут квартировала некая личность, намеревавшаяся бежать от революционных бурь. И вот сейчас вроде как от его имени кто-то из-за границы очень интересовался какой-то из комнат в этом здании. Это, конечно, привлекало внимание. Вопрос напрашивался сам собой — где в этом наполовину каменном, наполовину деревянном чреве скрывается что-то ценное?

***
Ломали дом, конечно, под присмотром. Что-то наобум искали, но, как ни старались, ничего не нашли. Наковыряли лишь кучу битого стекла и мятого железа. Вот из этого хлама один из рабочих поднял пустую жестяную коробку из-под леденцов. Хоть краска на ней и шелушилась, но с виду она казалась крепкой — как раз что надо его сыну под червей на рыбалку. Дома сын долго крутил коробку в руках, тряс и прислушивался. После заявил, что внутри что-то есть. Она долго не поддавалась, но все же сдалась. Внутри лежал маленький огрызок карандаша. Это был точно огрызок — весь покусанный и, похоже, даже зубами заточенный. Однако крохотный карандашик был и сейчас готов служить. Конечно же, он никак не был похож на те сокровища, что искали в развалинах старого дома. Сын не стал использовать коробку для рыбалки, а сложил в нее фантики от жвачки, которые пытался коллекционировать. И коробка упокоилась в глубине шкафа.

***
В двадцать пять лет он прямо из казармы пехотного полка подался в жандармы, и это было совершенно добровольно, в первую очередь — из расчета на перспективу и привилегии, которые включали в себя квартирное довольствие, провиантские, приварочные деньги и прочее. Возможно бы и не приняли, но, наверное, фамилия помогла. Экзаменатор несколько раз ее повторял и вслух спросил, нет ли у него каких-либо долгов или непогашенных обязательств. Еще раз прочмякал его фамилию, сказав при этом:

— Это по службе, — и объявил, что его приняли нижним чином жандармского корпуса.

Так вот он и стал рядовым бойцом со всякого рода социалистами — внутренними врагами государства. Теперь вместе с жандармскими привилегиями и перспективами он принял обязанности по конвоированию арестантов и обеспечению порядка в местах скопления людей, на железной дороге и пр. Он даже сделал попытку повысить свою образованность и поступить в подготовительную школу, задачей которой была подготовка жандармов к «сознательному использованию обязанностей по наблюдательной части».

Но туда его не приняли без объяснения причин. Звали его Антон, а фамилия, которую он, конечно же, себе не выбирал — Змееголов. Но почему эта фамилия «по службе» он так и не разобрался. Также понятно, что он не выбирал себе характер и наклонности — мелочность и патологическую жадность. Мужчина был уверен, что это не помешает его новой роли в охране имперского порядка. Он вскоре получил обмундирование, довольствие и отбыл во взаимодействие с тюремным ведомством — в Шлиссельбургскую крепость на остров Ореховый, куда, со слов голубого мундира — жандармского полковника, свозили самую распущенную социалистическую сволочь. К чему еще и добавил, что с убийством божьего помазанника Александра количество этой сволочи только прибавляется. Похоже, что так полковник призывал к бдительности. А на улице появлялись уже первые проталины ранней весны 1887 года. Это были проталины нового времени.

***
Многим позже историки подтвердят, что это новое время и начнет свое движение с 1 марта 1887 года. Ровно через шесть лет со дня гибели Александра II состоится попытка убить его сына — Александра III. И хотя это останется только попыткой, она и разбудит силы, которые вынесут смертный приговор Дому Романовых, царствовавшему более 300 лет и ставшему самым богатым домом Европы при самом нищем населении.

Готовили это покушение члены «террористической фракции» — партии «Народная воля», которая вроде была окончательно разгромлена после убийства царя в 1881 году. Лидерами этой фракции были люди умные, но в силу возраста беспечные. Поэтому все их планы стали заранее известны в охранном отделении. Всех потенциальных исполнителей взяли с поличным прямо на Невском, где они собирались устроить бойню. Это была их плата за революционный романтизм и неумение соблюдать требования конспирации. Но, конечно же, эта самая «распущенная социалистическая сволочь» оказалась не умнее жандармских чинов и оказалась там, где ей было самое место — в Шлиссельбургской крепости на Ореховом острове.

Тут уже умело обосновался и Змееголов. Служба ему очень нравилась. Это было не землю пахать и не в шахте горбатиться. Тут он понял, что его судьба — быть распорядителем. Чего угодно, но распорядителем! Он вдруг почувствовал в себе талант распоряжаться, запрещать и не пущать. А всю практическую работу делал тюремный надзиратель. Он же был как бы прикомандирован для жандармского пригляда
за поведением содержащихся под стражей с целью выявления еще неизвестных следствию единомышленников и каких-то новых изуверских планов. При разрешении свиданий он в обязательном порядке должен был на них присутствовать, а потом писать подробные отчеты. И чаще всего эти свидания разрешались именно со следственными целями — что-то подслушать и посмотреть. И все это — на пользу Отечеству!

***
Произошла страшная трагедия непонимания — между властью и образованной частью молодого поколения России. Вместо того чтобы начать путь к диалогу, власть испугалась и начала преследование. Мать Александра Ульянова писала Александру III, что никогда не видела в своем сыне хоть малейших задатков злой воли и даже никаких возражений относительно исправления. И царь, которого считали неподобающе монарху простым и доступным, и который любил русский квас пополам с шампанским, снизошел и дал матери свидание с ее приговоренным к лютой смерти сыном. Мать преследовала единственную цель — написать прошение о помиловании на высочайшее имя.

Свидание состоялось. Приглядывать и подслушивать был выставлен Змееголов, а из желания выслужиться он очень даже старался. При всем том был очень зол на этого социалиста, которому был всего-то 21 год, а вел он себя как матерый зверь. Мать как только его ни уговаривала, а он противился без страха, с одним только упрямством. Лишь к концу свидания вроде как согласился написать прошение, оговорившись при этом, что унижаться все равно не станет. Жандарм от таких манер был в ярости и имел большой кураж надавать этому социалисту по мордам, но таких полномочий не имел. Потому в тот же вечер отыгрался на коридорном надзирателе, который проявил себя тем, что вместо затхлой воды из бочки налил Ульянову свежей, без соответствующей тюремной обработки.

Змееголов при написании доноса испытывал самые патриотические чувства. Но вот навредить хоть как-то по мелочи той социалистической сволочи желание не пропало. На написание прошения согласно формуляру он должен был выдать конверт, казенные бумаги и карандаш, который предварительно надо было сломать пополам. Этот предмет в своем естественном виде из соображений безопасности передавать арестантам было запрещено. И тут Змееголов вдруг вспомнил, что намедни в чреве стола, который стоял еще со времен шведского владычества, он нащупал карандашный огрызок, который, наверное, и писать не может, а будет лишь царапать бумагу! Его он и решил передать для написания прошения. Когда-то этот огрызок, похоже, вышмонали у кого-то при обыске, закинули в стол и забыли. Змееголов, сопя и ругаясь, долго шуровал в дубовом чреве стола и все же добыл этот, кем-то давно обгрызенный и искалеченный предмет для написания слов и размышлений.

***
И вот вчера еще несовершеннолетний, а ныне — политический узник, приговоренный к казни через повешение, сидел с огрызком карандаша в руке и пытался написать прошение о замене ему смертной казни на пожизненную каторгу. И вот как только карандашный огрызок коснулся бумаги, молодой социалист вдруг услышал вн три себя голос. Он был отчетливый и звучал как певчий. И это, конечно, была не физика, которую так любил узник. Это было нечто, что прячется за физикой, за телесным. Голос звучал реально и убедительно:

— Время не поддается манипуляциям, и потому его нельзя ни замедлить, ни изменить. Но есть сила, которую я представляю. Она способна откорректировать совершенные на протяжении жизни поступки, поменяв плюс на минус и наоборот. Но жизнь от этого потеряет устойчивость, и течение ее выльется в непредсказуемый финал. Я совершенно не уполномочен оценивать совершенное ранее. Могу лишь изменить полярность поступков. Если вы в своем прошлом хотите что-то скорректировать, то и линия вашей жизни изменится. Вероятнее всего, не случится то, что происходит сейчас. Значит не будет статуса висельника. И помните, что это будет касаться только вас и никак не скажется на близких. А в меня не надо верить, не надо мне служить, нужно только ваше желание что-то поменять в своем прошлом.

Но узник, приговоренный к смертной казни, отказался. Он ничего не хотел менять в прошлом, тем самым изменив настоящее. А когда он поднимался на эшафот, гремя кандалами, сжимал этот огрызок в кулаке не как надежду, а как символ верности избранной судьбе.

***
Змееголов чувствовал себя несколько торжественно и ощущал, что он имеет хоть малое, но отношение к свершившейся казни. Вроде и он участвовал в совершении правосудия. А когда снимал висельников, будучи очень остроглазым, заметил тот самый огрызок карандаша и сунул его себе в карман шинели низшего чина жандармского корпуса, а по иному — политического сыска. Его вдохновляло то, что за донос на тюремного надсмотрщика ему указали, что при подобном усердии он имеет шанс получить ефрейторскую лычку на погоны. А вокруг много на кого еще можно было написать. И он был рад стараться, его лишь трусость останавливала доносить на более высокие чины. Вдобавок к своему мелочному и завистливому нутру, он был еще и большой трус, что ему, конечно, мешало прислуживать. Доносы он не строчил, он их писал — сначала в черновую, карандашом, а потом пером, согласно правилам, которым не был научен, но старался соблюдать.

Как только он коснулся огрызком карандаша бумаги, услышал тот самый отчетливый и певучий голос, который повторил все то, что ночью сказал уже на рассвете казненному юноше. Услышав этот голос, Змееголов впал в панику, от чего лоб и руки стали потными, а в кишках образовался ледяной комок. Ему очень многое хотелось изменить, начиная с того случая, когда его в сельской церкви принудили молиться вместе со всеми. Тогда он про себя чертыхался, а ему хотелось громко и не про себя. Как упер деньги, а потом клялся Богом, что это не он, сладко потешаясь, когда вместо него били безвинного. У него была не такая цепкая память. В куче с первобытной моралью он просил отдать ему недокраденное и помочь охулить не охуленное. Он долго излагал свои пожелания, а его терпеливо слушали. Закончил тем, что сейчас боится доносить на большие чины, а хотел бы служить державе.

После собственного рассказа Змееголов впал в ступор, да так, что сегодня же снарядил донос на начальника тюрьмы. А потом уже в казарме он в ту жестянку из-под монпансье сложил тот огрызок и заховал все в наволочку. Утром мужчина проснулся совсем в другом статусе и с откорректированной линией жизни.

***
Для улицы Ленинской после разрушения того самого дома история еще не закончилась. Всех участников того мероприятия вдруг повестками собрали в актовом зале УВД. Собрались человек 30, и треть из них были новые, молодые, как потом выяснилось — старшекурсники исторического факультета. Тему озвучивал крупный мужчина в штатском костюме, но по манере обращения к нему становилось понятно, что чин у него немаленький. И вот о чем он поведал: дело, по которому мы сегодня собрались, давным-давно минувших дней и по сроку давности уже давно потеряло статус закрытого. Когда ломали строение, искали непонятно что, может быть по той причине и не нашли.

— Сейчас мы собрали всех, чтобы конкретизировать цель поиска, так как есть потребность все повторить. Руины до сих пор не вывезены и охраняются от любопытных. Прежде чем окончательно покинуть пределы России, в том доходном доме примерно за месяц до октября 1922 года под чужими документами проживал некто. Недавно мы вместе с учеными-историками идентифицировали этого субъекта.

Закончив эту фразу, он передал слово доценту-историку, интересной женщине средних лет с пышной копной волос на голове. Она продолжила конкретно по-научному.

— Личность удалось восстановить, это был очень крупный жандармский чин по фамилии Змееголов. Этот тип особо лютовал во время первой русской революции и во время подготовки ВОСР. Он пользовался особым расположением министра внутренних дел П.Н. Дурново, который позже, как известно, стал председателем кабинета министров. Полностью проявился образ Змееголова, когда он был назначен начальником вновь созданного особого отдела, который должен был руководить всей имеющейся агентурой. Понятно, что в его руках были сосредоточены все списки тайных агентов царской охранки. К этим документам в нашей стране есть большой интерес, который уверенно бы позволил соблюдать историческую правду. Но все это вместе со Змееголовом исчезло из революционного Петрограда, а следы этого жандарма обнаружились только сейчас. Но вот, как товарищ утверждает, — она кивнула в сторону человека без погон, — вывезти эти документы он не успел. Поэтому давайте сделаем еще одну попытку, — и она для наглядности потрясла синей папкой с длинными завязками.

После ее выступления слово вновь взял тот самый военный без погон и дополнил:
 
— Все началось с найденного в архивах протокола допроса японского полковника, плененного, конечно, уже в другой войне. Похоже, Змееголов уходил с последним японским кораблем 25 октября 1922 года. Японцы сначала хотели передать этого беженца революционной власти, но в спешке не успели. К нему испытывали какую-то неприязнь и избавились от него по-своему, подсыпав в еду отраву. Он ночь промучился и все время повторял одно и то же, что оставил на берегу сокровище, которое может все откорректировать. К утру он умер и был брошен в море. И вот, мы думаем, что то, о чем он говорил, было архивом царской охранки. Теперь мы надеемся на старания и зоркие глаза собравшихся. На их патриотизм и понимание момента.

***
На этот раз рабочий день на развалинах был продуман до мелочей и грамотно организован: все мелкое и измельченное стаскивали в отдельные емкости и тут же вывозили самосвалами. Большие куски штукатурки дробили и отгружали туда же. И вот, в большом куске стены под этой самой штукатуркой обнаружили тряпичный сверток.

Руки женщины-доцента заметно дрожали, когда она его разворачивала. Это, несомненно, была удача — в тряпке хорошо сохранилась старинная фотография на толстой деревянной основе. Одно лицо на ней было сразу распознано: по утверждению женщины-доцента это был не кто иной, как Петр Дурново, узнаваемый по большой раздвоенной бороде. Судя по дате внизу фото, в это время он был уже председателем Комитета министров. А вот рядом с ним стоял мужчина в жандармском мундире, который был во всем соответствующем чину убранстве. Он по описаниям и был протеже Дурново — искомый Змееголов. Вот так было определено, можно сказать, археологически, что направление поиска верно.

Два последующих дня, с моросью и ветром, не принесли результата, хотя все было зачищено до мельчайших деталей. Резонно было углубляться в землю — в саму котловину бывшего доходного дома, но со всеми добровольными работниками простились, объявив каждому письменную благодарность. А им на смену пришли, похоже, профессиональные землекопы. И конечно, никакой информации больше из этого раскопа не просочилось. Видимо, даже историков убрали от дальнейшего участия в поисках архива. Но те сумели подтвердить, что на фото был именно Антон Змееголов, и что именно он был автором системы пыток политзаключенных, которые сам же исполнял. Именно он называл революционеров и всех их подвижников не иначе как «распущенная социалистическая сволочь».

Историки вдруг заговорили о том, что Змееголов и есть та самая не разгаданная фигура, которая участвовала в убийстве Распутина, его утоплении и последующей кремации. В Змееголове обнаружился один из демонов русской истории — участник и координатор заговора против Николая II. Историки сейчас были убеждены, что в заговоре против царя кроме буржуазных либералов участвовали и их союзники — часть царского двора с великими фамилиями. А убийство Распутина и отречение Николая II и есть часть этого заговора.

***
Конечно, после увиденного и услышанного он был возбужден и, придя домой, из сыновьего шкафчика достал ту самую коробку из-под монпансье. Огрызок карандаша смиренно лежал среди оберток от жевательных резинок. Он взял его в руки, покрутил и черкнул что-то на одном из фантиков, при этом тут же услышал тот же самый голос, который звучал на одной ноте, возможно, уже не одну сотню лет. Он склонял желающих впасть в искушение и откорректировать то, что уже прожито. Но мужчина не понимал, как можно изменить уже прожитое, когда рубцы, нажитые там, должны жить вместе с ним до конца. И он ответил этому голосу просто — что ему не о чем жалеть.

— А если ты — волшебная сила, то прошу сделать так, чтобы больше не было болезней и войны.

Голос ничего не ответил. А банка с огрызком опять заняла место в шкафчике сына. Его не покидала мысль, что люди, которые не совершают ошибок, это лишь те, за кого думают другие.

«Предметом драмы непременно должно быть событие, где мы видим борьбу страсти и долга…»
Н. А. Добролюбов.