Земляки

…для сна нужен был покой ума, доверчивость его
к жизни, прощение прожитого горя…

А. Платонов, «Котлован»


Эту историю мне рассказал замечательный друг, он участвовал в военных действиях на Донбассе. Дима, мой одноклассник, был умным, добрым и жизнерадостным парнем. Таких, к сожалению, называли словом «ботаны», считали их мало к чему практическому приспособленными. Диме вдвойне было весело: после школы он поступил в университет на биофак, так что ботанику впоследствии знал не понаслышке.
Вскоре после окончания аспирантуры устроился преподавателем в институт. Все шло размеренно, неторопливо, весело… Он женился, стал растить двоих детей. Потихоньку дописывал диссертацию о гельминтах Крыма и вот-вот планировал ее громогласно защитить. Мечтал поехать семьей на Алтай, увидеть Мультинские озера, ощутить присутствие древних горных духов…
А когда Дима получил документ о призыве и военном обучении, почти не удивился, но задумался – веселья как будто бы у него поубавилось. Жена всерьез хотела писать письмо президенту в Москву. Дескать, зачем немолодых таких, как она говорила, «туда» брать, таких хилых, не вполне здоровых, без опыта службы в армии… Но мой друг был открытым, искренним человеком, решил все же не увиливать, не искать повод... «Какой пример сыновьям буду подавать?» – парировал он Лене. Жена не оценила. И так получилось, что самое главное свое богатство, три пачки триплискама, Дима чуть не забыл, когда быстро, за пятнадцать минут, собрался и отбыл, как говорила жена, «туда». Слез призывник не увидел, только почувствовал, что любимая ждет, когда он ступит за порог.
После возвращения из зоны военных действий Дима рассказал такую историю.

«Я поначалу тревожился, – говорил он, – боялся, что сразу бросят на линию соприкосновения. Оказалось, нет. В Херсонской области нас расквартировали в части. Началось обучение... Первое, что приходит в голову, когда вспоминаешь те месяцы новой жизни, так это то, что после подготовки почти любое пространство тебе готово подчиниться. Из любой местности можешь соорудить опорный пункт, подготовить блиндаж, выкопать землянку, обустроиться в низовьях реки, провести ночь на дереве, за считанные минуты разбить лагерь в лесу. Мне стало даже горделиво как-то за себя!
Там, в военной части, я познакомился с Ваней – водителем из Архангельска. Высокий блондин, он всегда находил повод раззадорить нас, а принимая в расчет то, что я не мог успокоиться ни на минуту (сердце будто игнорировало прописанную мне врачом дозу триплискама), я вступал с ним в спор. Когда нас все-таки через полгода отправили на передовую, мы с Ваней особенно любили подпортить нервы друг другу.
Едем, значит, как-то мы в кузове машины, грузовик бросает из стороны в сторону. Дождь барабанит по брезенту. Сыро, ветрено, тревожно… И только разговоры знай помогают. Заговорили о родных местах…
– Белое море… оно такое… – протягивал Ваня, – чистое-чистое, но суровое. Оно, как объяснить… не в том смысле, что беспокойное, а в том смысле, что людей изменяет.
– Это как? – спрашиваю.
– Да так… Поморы с детства учатся у морянки1 выдержки, житейской ловкости, что ли, степенности… – Может, вы просто там замерзшие все? Вот вас и тяжело на абордаж брать!
Парни в кузове засмеялись.
– Я все же верю, – сказал Ваня, – что место, где человек вырос, очень влияет на него. Вот возьми, к примеру, тебя… – И указал кивком на Игоря с Урала. – Вот товарищ тоже непоколебимый. Как вижу его морду рыжую, так все мужики, работавшие невозмутимо на медной горе, перед глазами встают!
– Это из Бабеля?
– Бажов! – поправил я рыжую морду. – Какой ты все-таки красавец, Госька. Как Данила-мастер! Как-нибудь почитай: изумишься правде и тайне справедливой земли и камня русского. Игорь искоса поглядел на меня.
– Ага, батенька, почитаю, почитаю. Только вот дай хохлов победить. Эти нацики у всех уже в печенках сидят. Аж руки у меня чешутся – покосить этих тварей направо и налево.
Я, признаться, поразился.
– Прямо все изверги, нацисты?! Ты чего, Госька, такой агрессивный! Есть там и хорошие люди, честные. Всех под одну гребенку не коси, даже на фронте…
– Чего? Я тебе так скажу… Мне вот третьего дня Савушка рассказывал о набеге хохлов. Представьте-ка: обошли наших, с противоположной стороны, значит, отсиделись пару часиков, запустили «бабу-ягу» для отвода внимания, а сами учинили расправу над ребятами на позиции. Описал он мне все порядком до каждой мелочи: у кого кишки пущены, кого в костре сожгли, а сильнее всего меня гильдия вертикалов испугала…
– Какая гильдия?
– Ну… это целая линия повешенных в лесополосе. Наши через два дня отбили тот квадрат. Десять наших ребят погибло, Савушка докладывал. Все помолчали.
– Вот нелюди! – выдавил Олег, наш механик. – Будто все на этой земле с ума посходили, ничего человеческого не осталось. Почем нам этакое наказание!
– Не все, – тихо сказал я, но мои слова как будто пропустили мимо ушей.
В тот вечер я долго не мог уснуть: все думал о родных местах, о жене, обо всем, что надвигалось.
Служба шла потихоньку. Часто не высыпался: то дронная тревога, то еще чего-то.
Но сложа руки не сидели. Очень долго приходилось работать в укреплениях. Рыли землянки, оборудовали блиндаж, заготавливали землебит с соломой и травой. Да к тому же повара нам не прислали. Пришлось мне с Ваней хлопотать. Нашим коронным блюдом стала тушеная капуста: так уж она полюбилась все нашим ребятам! И я чувствовал себя ответственным за их физическое состояние, за борьбу с голодом, настигающим нас каждое утро, как опасность на линии соприкосновения.
Быт наладили скоро. Кое-что читали, чаще играли в нарды и карты, иногда нам Игорь исполнял что-то знакомое под гитару. Его манеру петь я не любил, но в такой ситуации выбирать не приходилось – был благодарен каждому вздоху и каждой почти безошибочно угадываемой рифме. В такие моменты мне представлялась родное село на севере Крыма, играющий на домбре дед, ощущение сопричастности к чему-то важному...
В один день был приказ идти в разведку. Собрались поутру, проверили технику и выдвинулись после доклада операторов. Игорь, Сокол и я. Еще с нами паренек просился, Яшка, но его командир забраковал. Мол, рано еще, зеленый. Сокол был дерзкий мужик за сорок, с Кубани, все врался в бой, не находил в себе сил на секунду остановиться, оглядеться, подумать. «Опасно с ним, – на ходу буркнул я Игорю. – Он же все завалит». Тот пожал плечами и велел лучше смотреть в приборы.
Шли мы два дня, но не было возможности поспать. Держались из последних сил. Тишина выматывала.
И вот случилось так, что попали мы внезапно под минометный огонь. Той мальчишеской веселости моей и след простыл.
Бросились мы на землю. Сердце мое рвалось из груди, и, лежа лицом в сырость, я вспомнил, что забыл принять утром таблетку триплискама… Грохот оглушил меня. Сколько лежал я с закрытыми глазами, превратившись в один-единственный скукожившийся комок плоти, сказать трудно. Когда же стал рассматривать, что к чему, понял, что Игоря убило – его поразило осколком, он так и остался лежать метрах в пяти от меня, тихо и бесславно. Сокол куда-то исчез, его я не смог найти. Почувствовав затишье, я стал ползком уходить вглубь рощи. Вскоре окончательно пришел в себя. Вокруг рассеивался дым, я стал различать деревья, камни, звуки... Нужно было что-то предпринять. И как только я стал раздумывать, что же в этом ситуации можно сделать, я услышали голоса…
Язык вроде бы был неродной, но как будто родной. Как оказалось, пятеро украинцев продирались через рощу в моем направлении. И, признаться, они застали меня врасплох, потому что я только-только встал на ноги и собрался с мыслями. Помню то мгновение: страх и желание жить…
Мною овладела какая-то поразительная сила. Что произошло дальше, я почти не помню. Вроде бы я напрыгнул на двоих, сбив их с ног, выстрелил очередью по ногам остальным… Другие их товарищи были без оружия в руках. Вероятно, это и сыграло главную роль в мою пользу. Я что-то кричал, взывал к чему-то. Когда же я пришел в себя и почувствовал, что сердце мое уже немного дало мне возможность дышать ровно, оказалось, что я никого не ранил, но связал всех пятерых, развел костер и уселся возле него, разогревая над пламенем в котелке трофей, отобранный у украинцев – заправскую тушенку!
Смотрю на них, они все связанные, у одного белобрысого щека оплыла, другой с бородой сивой скалится, третий с огромным носом картошкой посапывает зло… Остальных двоих вообще не помню.
– Шо це пан коныкив выкидуе2?.. – протараторил белобрысый.
А у меня голова трещит, слабость, в сон клонит.
– Чего? Мужики, я вас предупреждаю… – начал я, ничего не разбирая из того, что мне говорят. – Не дуркуйте. Я зла не хочу никому причинять...
Все пятеро смотрели на меня как волки на ягненка в чаще леса. Так мне тогда казалось.
– Хиба мы тоби щось погане зробылы3? – произнес мужик с сивой бородой. Какая-то пелена опустилась на мои глаза… – Парни, я предлагаю отдохнуть. А после мы выйдем на тропу, доберемся до нужного квадрата, и я вас отпущу. Мне грех на душу брать не пристало… Не серчайте… Я ведь христианин…
И пелена меня куда-то унесла. Память отключилась.
Следующее, что помню: я проснулся. Смотрю: все пятеро смирно сидят и смотрят на меня… Я вскочил, вывернул автомат в их сторону.
– Что такое? Я что… заснул?..
Украинцы засмеялись.
– Да ты, хлопець, вже четверту годину видпочиваешь…4 – пояснил борода.
Я смотрю: костер давно погас. Как молнией меня пронзило. Как это возможно? Я уснул, а эти «нацики» не убили, не связали меня, даже пальцем не тронули, хотя могли... Конечно, они могли сделать все, что угодно. Неправильно: они не могли.
Над головами собирались тучи. Через мгновение первые капли упали мне на волосы.
На мой вопрошавший взгляд тот светловолосый украинец с оплывшей щекой (возможно, я к нему сильно приложился) громко сказал:
– Мы також пид Богом ходымо. Земля наша спильна, а життя единэ5.
Я вспоминаю эти минуты с ужасом и каким-то торжествующим наслаждением. Картина такая – хоть пиши маслом! Руки мои развязывают этих ребят; они похлопывают меня по плечу; я рассказываю им, что у меня дома жена, двое детей, мальчики… Усиливающийся дождь не мешает нашему общению: мы покрикиваем друг на друга, чтобы быть услышанными, и ничего не боимся… Эти казаки внемлют мне, улыбаются; мы делим наши сухпайки; они показывают свои карты местности, чтобы помочь мне дойти до своих…
Наконец когда настает время прощаться, я оборачиваюсь в их сторону и как будто вижу на земле, у самого камня справедливости, людей, уходящих все дальше и дальше, вглубь Урала, Поморья, Крыма, Донбасса...
– Удачи, земляки! – выдохнул я тогда, помахал им напоследок.
Мне удалось их разглядеть.
Казаки посмотрели в мою сторону, все подняли руку вверх в знак одобрения. На лицах их воссияла невозмутимость и решительность.
Больше я их не видал, но часто во сне вспоминал их неизвестные, но близкие лица.
Вот так я сходит «туда» да уму-разуму научился, всем теперь рассказываю».

Такая история моего одноклассника, точно не байка.
Очень жаль, что Димы не стало в прошлом году. Он забыл выпить свой триплискам, и у него случился инсульт. Помощь на улице подоспела слишком поздно… Я часто вспоминаю его рассказ, потому что слова его дают силы для понимания того, кто мы есть. А он, веселый, жизнерадостный  Дима, так и не съездил на Алтай, не увидел Мультинские озера, не ощутил присутствие древних горных духов. Но ощутил нечто другое, связывающее нас воедино…
А мальчики Димы выросли и поступили на военную службу. Дай Бог им мужества и здоровья.

Примечания:
1 – Морянка: северо-восточные ветра в регионе Белого моря; отличаются низкой температурой и интенсивностью перегона в устья рек больших масс воды с последующим затоплением берега.
2 – Что это пан капризничать выдумал? (укр).
3 – Разве мы тебе что-то плохое сделали? (укр.).
4 – Да ты, парень, уже четвертый час отдыхаешь… (укр.).
5 – Мы тоже под Богом ходим. Земля у нас общая, как и жизнь (укр.).