О природе стиля Стругацких

     Есть известное выражение: стиль — это человек. Оно принадлежит французскому естествоиспытателю Ж. Л. Бюффону. Он хотел сказать, что стиль представляет собой неповторимую особенность человека, которая отражает его природные свойства в любом виде деятельности, главным образом творческой. Стиль — это не «палочка для письма» как изначальное значение слова. И не только индивидуальные особенности создания художественных текстов, а также картин, скульптур и т. д., что входит в понятие идиостиля.

     Не хочется сказать трюизм о том, что в художественном произведении отражается личность автора. Актуально говорить именно о возможности видения в стиле человека. Человека как сложное динамическое целое с идеальными и материальными, активно взаимодействующими энергетическими паттернами. Поэтому, чтобы рассуждать о стиле онтологично, скорее всего, следует отказаться от исследования в первую очередь авторского синтаксиса, лексики, морфологии и т. п. Это поверхностный подход. Он ничего не говорит о стиле как о скрытом в таком случае множестве динамических факторов, приведших к созданию того или иного произведения и в нем отраженных. Вероятно, это факторы воспитания, образования, межличностных отношений, неповторимых зигзагов судьбы, формирующей целеустановки и сформированной ими. Это факторы генетики, физиологии организма, типа характера, темперамента, эмоциональной сферы. И это особая, индивидуальная связь автора с глобальным разумом вселенной, который здесь и сейчас, везде и всегда. Последнее, возможно, главное, первостепенное. Почему? Да потому, что мироздание есть паутина энергетических связей, умно и гармонично организованная конфигурация множества процессов. В нее входит вся природа человека: и сознание (1), и как его часть — интеллект (2), и психофизиология (3), в том числе темперамент, воля, эмоциосфера. Понятия (1-2-3) — лишь ограниченные номинаты, дискреты, далеко не удачные попытки приблизиться к этой мультиконфигурации — части грандиозного целого.            

     Человек проявляет себя в стиле — многоплановом концепте. Он и сам не представляет, не контролирует, как вселенская конфигурация энергетических связей наполняет, переполняет его как стиль. Писателя — как идиостиль с огромным числом вероятностных креативно-энергетических интенций. Именно поэтому все герои, персонажи писателя — это он сам, грани его внутренних энергетических взаимодействий. Вселенская конфигурация настолько действенна в писателе, что он не может в своих героях не отразить никого, кроме как себя. Себя — космически переполненного, причем творчески активно.

     Наша задача — сделать первичный набросок характеристики природного стиля Стругацких с позиции многовероятностной вселенской конфигурации.

     Выбор обусловлен уникальным творческим тандемом писателей-братьев, во многом антиподов. По темпераменту Аркадий взрывной, энергичный, открытый, полный творческих идей, эмоциональный, напористый, весьма работоспособный. Борис строгий, сдержанный, подчеркнуто интеллигентный, если не сказать аристократичный («аристократ духа»). Он прагматик с философским складом ума. Отличался собранностью, любил факты и системный подход, логику. Называл свое творчество «реалистической фантастикой», в центре которой человек и его судьба. Выбор обусловлен также самим жанром фантастики как сферы огромного числа вероятностей нового, еще неизвестного в различных аспектах, в первую очередь — в психологии и поведении героев в необычных обстоятельствах. Героев как граней личности автора. 

     Материал исследования — 1-ая часть «Хромой судьбы». Это жанровый синтез «Пять ложек эликсира». Его начало представляет собой не то рассказ, не то новеллу с большим числом диалогов. Основная часть написана в виде пьесы с репликами и ремарками. Этот жанровый переход вполне соответствует нашему подходу к стилю, идиостилю таких авторов, как Стругацкие.

     Главный герой писатель Феликс случайно проникает в тайну пятерых персонажей, связанную с эликсиром бессмертия. Есть карстовая пещера, где со сталактита за три года натекает только пять ложек чудодейственного эликсира, обеспечивающего сохранение возраста и здоровья на этот срок. В итоге Феликс почти силой удерживается этой одержимой пятеркой. Перед ним выбор: или умереть, чтобы не было утечки информации, или выбрать бессмертие. Но тогда кто-то шестой лишний.

     Дело в том, что тема бессмертия очень актуальна в фантастике. То, что она весьма интересует Стругацких, подтверждается сценично-диалоговой композицией, где реплики — яркие обличители самих персонажей. Это же означает, что реплики - «обличители» и авторов, психологические черты которых представлены в человеческих образах. В отношении Стругацких сценично-диалоговая композиция - явный показатель стиля именно как выражения многообразной природы человека.

     Все пятеро избранных жить вечно — никчемные, серые, эгоистичные людишки, изрядно надоевшие друг другу и много о себе воображающие. Уже это говорит об особом, критичном, отношении к вечности авторов — антиподов, пишущих в дискутивном содружестве.

     Далее наш стиль изложения является оптимально вероятностным.

     Отметим два факта. Во-первых, Борис и Аркадий Стругацкие относятся к вопросу бессмертия, скорее всего, по-разному в конкретике, но не в главном, принципиальном. Во-вторых, выбор персонажей с преобладанием «телесного низа», склонных к деградации в течение веков, во многом открывает доступ к психофизическим, эмоциональным, темпераментным субсоставляющим синтезированного идиостиля авторов.

     Вот как в принципе характеризует Феликса один из вечных, чем обличает свою натуру: «Клетчатый (смиренно).  <...> А пусть-ка этот аферист объяснит нам, что означают слова: «О себе подумай, Снегирев [Феликс]. О себе»» [с. 228; здесь и далее цитаты по: Стругацкий А., Стругацкий Б. Хромая судьба; Пять ложек эликсира: Фантастические романы; повести, рассказы, пьесы. — М.: ООО «Фирма», изд-во АСТ, Спб.: Terra Fantastica, 1998. — 544 с.]. Негативный человек видит в других таких же, как он, что подкрепляется «физиономической» ремаркой «смиренно», выражающей уверенность персонажа в человеческой низости, изворотливости. Добавим угрожающее давление со стороны другого персонажа — Ивана Давыдовича: «И вы нам обязательно расскажете все, что нас интересует. Вопрос только — какой ценой. Церемониться мы не будем. Мы не умеем церемониться» [с. 228]. Фразы жесткие, категоричные, вызванные эгоистической, «вечнотелесной», заботой о своей жизни. Наташа, один из персонажей, другому персонажу, Курдюмову, в ответ на намек на интимную связь с Феликсом: «Наташа (яростно шипит). Ах ты, паскуда противная, душа гадкая, грязная, ты что же это хочешь сказать?» [с. 231]. Сниженная перифраза ярко характеризует отношение вечных друг к другу (возможно, в этом проявляется эмоциональный темперамент автора — Аркадия). Парадокс в том, что в «просторной» вечности мало места. В идеале — только для одного.

     Ясно, что оба Стругацких заинтересованно-негативно относятся к подобным индивидам, претендующим на вечность, особенно смотря взглядом писателей-фантастов в такое «светлое» будущее. И понятно также, что это художественный вымысел, роли, приписываемые персонажам. Но откуда они берутся? Из воображения авторов, исходящего и из их психофизиологического склада, эмоциональной направленности, социального опыта, экстраполированного на будущее. Можно предположить, что эти негативные качества в определенной степени присущи природе самих авторов. Однако вытесняются «литературной терапией». Не секрет, что человеческая самость включает в себя самые противоречивые параметры, свойства. Писателям же везет: написал — освободился. Это хоть и грубо редуцировано, но, возможно, близко к реальности.

     Можно также предположить, что реплики Клетчатого и Наташи принадлежат взрывному и эмоциональному Аркадию Стругацкому. Реплика Ивана Давыдовича по крайней мере скорректирована строгим и сдержанным Борисом. И это не некое гадание, а попытка выявить осцилляции (колебания) между полярными интенциями творческого синтеза авторов.

     Гипертрофированную и ненавистническую по отношению к конкурентам боязнь смерти Ивана Давыдовича выдают такие эмоциональные реплики: «Эликсира хватает только на пятерых. Желающих нашлось бы гораздо больше! <...> И мы бы перестали быть бессмертными. Понимаете? <...> Вы эту тайну узнали, и теперь одно из двух: или вы присоединяетесь к нам, или… мы будем вынуждены вас уничтожить» [с. 242]. Такова маниакальная жажда бессмертия людей, готовых бесконечно ублажать свою телесность, безгранично эгоистическое существование.

     Актуальный вопрос: как относились к бессмертию братья Стругацкие, если исходить не из интеллекта, а из самой их человеческой природы? Допустим Аркадий, как более эмоциональный, в большей степени тянулся к радостям жизни. Чем они длиннее, тем больше этих сливающихся прекрасных мгновений. Борис же был рационален и, скорее, понимал, что все радости приедаются от их частого наличия. Но дело даже не в этом. Конечно, если братьям Стругацким быть вечными, то можно написать великое множество произведений и все время эволюционировать. Однако можно предположить и другое. Стругацкие, как талантливые люди, очень остро осознавали, чувствовали скоротечность жизни. А успеть нужно было многое. Поэтому они не могли не жить в быстром темпе и были весьма работоспособными. Приучились к интенсивному творческому бытию (а не быту) — бытию гуманному, ради будущего человечества. В этом братья находили высшую радость. Вот поэтому в вечность можно попасть не с помощью эликсира, а другим способом.

     Неприятие вечности, проживаемой персонажами текста, выражено такой психофизиологической субстанцией стиля, как темперамент. Он проникает в персонажный слой произведения в двух видах. Первый — от Аркадия: «Феликс. Какой выбор? Смерть или бессмертие? Слушайте, бессмертие, может быть, и неплохая штука, не знаю, … но в такой компании… В такой компании только покойников обмывать!» [с. 258 — 259]. Темперамент, вероятно, обусловливает такие синтаксические средства, как вопросительно-восклицательные предложения. От него же паузы и повторы. Второй, от Бориса, - спокойный, ведущий к рассудительности, к сильному порицанию (благодаря опять же синтезу с эмоциональностью Аркадия): «Феликс. Помыслить ведь страшно, … если… к Источнику прорвется хоть один настоящий, неукротимый, энергичный, сильный негодяй. <...> Это катастрофа. Поэтому спите спокойно, динозавры вы мои дорогие! Под пытками не выдам я вашей тайны...» [с. 274]. Используются стилистические средства: условное придаточное предложение с крайне негативным смыслом, переход от условия к резюмирующему заключению. Комплективно к этому — восклицательное предложение с эмоциональным обращением.            

     Только природа смертного человека и в то же время талантливого писателя-фантаста (писателей-фантастов) наиболее вероятно и обусловливает такой стиль концовки произведения: «Они [бессмертные] уходят, они бегут. Первая выскакивает Наталья Петровна, на ходу запихивая в сумочку свои косметические цацки. <...> Трусливо озираясь, удирает Курдюков...» (с. 274 — 275). Глаголы здесь выстроены в линию восходящей градации исчезновения лишнего, инородного. Может быть, это чересчур обобщенно, но обладающий гигантским запасом творческой энергии человек не бежит от смерти, а вытесняет ее. В его хоть и не вечную жизнь вмещается вечность созидания, творения. Дурная бесконечность беспечного существования с непрерывным получением удовольствий вычеркивается психофизической природой истинного художника слова. И это стиль его жизни и творчества. Поэтому «эликсирщики» Стругацких и уходят, бегут, удирают.

     Взгляд на стиль как на выражение человеческой природы, сложнейшей системы психофизикоментальных процессов, дает возможность увидеть в произведении самого автора, его неповторимую, яркую индивидуальность. Поэтому данный аспект идиостилистики (особого человековедения) имеет смысл развивать далее.