Сказ о Коношском коне, или От ярма к воле

Сказ о Коношском коне, или От ярма к вольному гамаку

Шло лето две тысячи шестьдесят восьмое. Дед, приклонив к себе внука, начал неспешно свой сказ: «В те поры, когда я еще под стол пешком хаживал, Коношская земля наша хоть и в отдалении от градов великих стояла, а корень имела крепкий. Леса — диво дивное! Оком не объять, до самых хлябей небесных уходили, хмурые, смолистые, воинством древним в бронях застыли. Реки катили влагу студёную, а в омутах щуки-великаны, матёрые, хвостами пудовыми по воде били. Деревни по берегам лепились грибами-боровиками: где кучно, где вразнобой, но в каждой жизнь теплилась, дымком благоухало.

В самой Коноше училища окнами на свет божий зрят, врачебница в цвету, жёны новых людей в мир выпускают. Клубы с афишами, лавки, управа с колоннами важными. Заводики хоть и невелики, а дымили исправно — дело было, хлеб не переводился. Жили люди крепкие, северным ветром просоленные, не изнеженные, но и не смурные. Искони так велось: зима — терпи да печь топи, лето — в поту на пашне пластайся, осенью — за дары земные кланяйся, а весной — душой оживай. По совести жили, по-людски.

А опосля, сказывают, сошлись начальники да ревнители всякие. Не чаи гонять сели, а думу государственную думать. Сидят в горнице, хартии плотные с места на место перекладывают, планы на пятилетки вперёд рядят.

За столом человек десять — кто в летах, с сединой на висках, кто помладше, с очами ярыми, но все как один сурьёзные. Управитель, темя платом клетчатым утирая, молвил: «Надобно нам, мужики, клеймо своё. Район у нас справный, трудовой, а знака не имеем — зазорно пред соседями, совестно».

Ох и зашумели тут, заспорили! Каждый своё гнёт. Древодел, старый таёжник, сосну советовал — мол, кормилица она, без леса мы — прах земной. Рыбарь за реку стоял — за воду чистую да пути, что жизнь приносят. Учитель, человек книжный, про оленя гнул — символ, мол, севера, краса лесная!

Но тут самый борзый, из молодых да ранних, вскочил да как ахнет ладонью по столу — чаши в пляс пошли: «Конь! Вот что нам надобно! Конь — тягло вековое, мощь наша и дух непокорный! А на хребте у него — бремя. Туеса берестяные, тяжкие, самой судьбиною нашей возложенные, потом предков окроплённые. Да будет знак стойкости несломленной!»

Управитель призадумался, бороду погладил: «Стойкости, глаголешь? А что, мужики, в том правда есть. В этом вся стать наша».

И сладили. Изобразили на щите коня могучего, а на него поклажу неподъёмную взвалили. С умыслом творили: несёт коняга, не гнётся, мышцы натянуты, а шаг твёрдый — значит, и земля наша выстоит, всякие невзгоды перемолет. Повесили то клеймо на самом виду. Верили люди, что в этом коне их доля счастливая зашифрована».

Но токмо с тех самых пор всё в пределе вкривь да вкось пошло, будто лихо какое приключилось али сама подвалина земная треснула. Люди, на клеймо то взирая, не просто вздыхали — зрели: доля конячья в каждую избу вползла. Пластаешься от зари до зари, хребтину в дугу гнёшь, а вместо спасибо — плеть невидимая по вые гуляет да понукают свыше: тяни, мол, покуда мочь не иссякнет.

Спервоначалу училища в деревнях под топор пустили — «нерентабельно», слово-то измыслили поганое, мёртвое, инеем на железе застывшее. Учительница, Марья Ивановна, что весь век свет в души отроков лила, голосила навзрыд, обнимая парты сиротские: «Куда ж теперь чадушкам нашим? В потьмы, в хлад, за тридевять земель за грамотой тянуться?» А следом и лечебницы закрестили — «мошну, мол, в кулак собираем». И остался народ с хворобой своей один на один. Пути-дороги, что веками стояли, в единую зиму в прах обратились, будто земля их сама изрыгала: ямины такие разверзлись, что не ехать, а в бездну кануть.

Промыслы, что кормили нас, онемели, пилы затупились. Молодёжь, не зря просвета, подалась к вокзалам, в чужие грады, где небо в копоти, но хоть корка хлеба обрящется. Лавки закрывались, повозки стали сказкой, а в светлицах, где прежде каблуки пол ломали, тишина настала такая, что слышно было, как пыль на занавес садится. Лес, батюшку нашего, под корень извели — одни плешины остались, лишаи на теле земли. Деревни пустели, окна крест-накрест забивали, и стояли избы слепцами, не видящими солнца. Зато в центре язвами алкомаркеты да кабаки расцвели — ядовитым светом манят, последнюю волю из народа высасывают.

«Потревожили они что-то, корень самого бытия задели, — шептались мужики, очи пряча. — А за корнем и сердцевину земную, ту самую ярую, где сила наша почивала, в клочья растерзали. Это ведь не просто личина, а приговор. Конь — он ведь душа вольная, ему простор надобен, гривой облака разгонять да копытами искры из кремня высекать. А его в упряжь вечную заковали, туесами мёртвыми придавили, плитой могильной. Вот он, горемыка, и потянул весь наш край не в светлое завтра, а вниз, в самую хлябь болотную, в трясину, из коей нет возврата. А болота наши такие: коли начали глотать, то ни косточки, ни памяти не оставят».

Спорили люди долго, до хрипоты, до кровавых мозолей на языках, до ярого боя. На сходах крик стоял такой, что стёкла ветхие в рамах дрожали и лопались, не снося людского горя. Мужики били кулаками по столам, аж щепа летела, а бабы выли в голос, выплескивая обиду, что копилась годами.

Вопили, нутро надрывая: «Пути латайте, супостаты! Не дороги то, а пасти разверзнутые! Училища верните чадам, не дайте им в лесу одичать! Работу дайте, чтоб мужики от бессилия в петлю змия не лезли! Столбы ровняйте — ни света в избах, ни воды, едина тьма да жажда! Лечебницу открывайте, люди мухами мрут!»

Управитель района, мужик прежде крепкий, душой скорбел, ликом как зола стал. Мошна пустая, в закромах — ветер свищет, всё сыплется, всё прахом идёт. В одном месте дыру латает — в другом отваливается. Народу на глаза показаться опасался, за занавесками таился, слушая, как под окнами толпа ревёт, жизни требуя, а не прозябания.

Но тут, когда казалось, что всё, конец, явился пред миром старец, что век свой в дебрях лесных коротал, куда и ворон костей не заносил. Встал он на торжище, и такая мощь была в его молчании, что крики сами собой утихли. Глас его, аки из недр земных исходящий, пророкотал: «Не в путях-путищах кручина ваша и не в хоромах пустых. Зрите в корень. В знаке вашем беда, в клейме, что над выей вашей тяготеет. Покуда конь под тяготой непосильной изнывает — так и будет всё прахом идти, сколько ни латайте. Зрите, как он чело к самой персти пригнул, как выя его напряглась? Се он знак вам подаёт, вопиет беззвучно: освободите меня! Вы его в рабство заковали, в ярем вечный, и сами в тот же ярем встали. Освободите коня — и земля вздохнёт, и всё в лад придёт».

Услышали слово вещее. Тишь пала великая. Порешили люди не строить и работать по совести, не челобитные писать да пороги министерств обивать, а по завету сердца поступить. Лик района сменить. Отринуть ношу, что край к болоту пригвоздила.

Коня-труженика в чести оставили — исконный он символ силы. А тяготу ту, что хребет в дугу гнула, вон извергли, узы перерезали да далеко отбросили, чтоб и память быльём поросла. Прямо на гербе, меж двух берёз белоствольных, зыбку дивную натянули — гамак из крепкой нити, узорами расшитый. И самого коня с великим почтением в ту мягкую колыбель перенесли. Покоится он, блаженствует: ноги вытянул, копыта расслабил, гриву распустил. А вокруг него — лепота: трава-мурава ковром стелется, солнышко сияет, ветерок ласковый берёзовые косы колышет.

И что ж вы думаете? В тот же год благодать снизошла! Училища в деревнях открылись — и каменные, и малые, уютные. Марья Ивановна слёзы утирала: «Воротились соколы мои, зашумели в классах!» Лекари понаехали, недуги врачуют, в медпунктах ныне всякое снадобье имеется. Пути-дороги гладкими стали, как скатерть браная — мужики только затылки чесали: ни единой ямины не осталось! Обозы по расписанию забегали. Леспромхоз в силу вошёл, пилы запели, люди на труды пошли с песнями. Заводики снова задымили. Речки очистились, рыба сама в мрежи прыгает, а яблони зацвели так густо, будто снегом душистым припорошенные. Молодёжь возвращаться стала — хоромы ставить да свадьбы играть. У главы теперь одна забота — как казну распределить, на всё нужды хватает! Всё само делается. Деревни ожили, борщевик-супостат отошёл, а нивы рожью золотой засеялись до самого окоема. А коровы — те и вовсе чудеса творить стали: сами к калитке млеко сдавать ходят, во смирении стоят!

Старец же тот дымом растаял, оставив после себя лишь запах трав да светлую тишину. А новый герб так и висит над воротами: могучий конь в зыбке меж двух берёз. И кажется, будто конь этот едва заметно улыбается — мудро так. Старики говорят молодым: «Не в ярме сила, а в воле. Конь — он ведь тоже душа живая, почивать должен, а не под гнётом гнуться. Коли знаку нашему лепо, так и люду в радость».