Пещера

(Крымская полулегенда)

Мой дедушка был археологом. Однажды от него я услышал, что в Крыму давным-давно, в незапамятные времена обитали волки. «Охранницы!.. – говаривал дед. – С ними встреча не сулит ни толики доброго ни щепоти надёжи».
Язык историй дедушки я понимал не полностью, но они настолько увлекали меня в мир какой-то невероятной были, покрытой тайной, что мне ничего не оставалось, как просить моего археолога рассказывать их вновь и вновь. Историй этих было много. Некоторые я запомнил.
Вот что поведал мне дедушка о пещере.

Жил-был в деревне мужик молодой, казистый. Величали его Мироном. Всё бы хорошо да ладно сводилось, но от рожденья незрячий был. Ну, наши не маялись, не жалились: почём парня накручинивать, лишний раз печалить. А так – подсобляли чем могли. Сам-то он бедовый был, жил рук не покладая.
Раз решил по осени Мирон с братом дёрена насобирать. Матушка любила варенье заготавливать из кизила этого. Благословила дитятей и наказ дала, чтоб ходили пущей, а не чащей: дёрен в горах почти не растёт. Собрались братья, мешковину уложили в туесок, воды в меха набрали, ноги повязали посконью. Брат Данил палицу завострил Мирону, дабы тому сподручнее было идти.
Помолились и вышли в путь-дорогу.
День выдался ясный. Дышится грудью полной – свобода да благодать.
Вошли они в лесистую сень – прохлада на них сошла. Данил за руку брата держит, живописует всё рассказом: вот-де грабинника малая рощица, там-от липовая вереница  пошелестивает… Идут, камни огибают. Мирон с участью выпытывает, что впереди видать, а что за спиной осталось. Шли долго, и вот брата сморило.
Лёг Данил на туесок и заснул.
Слышится только: ветер меж листов дышит, вдали дятел по кроне постукивает, верхушки дерев на ветру играют, колышутся.
Мирон сел на землю и стал ждать.
Посидит, посидит – ничегошеньки. Послушает, послушает – лес шебаршит. Походит, походит – брат посапывает. Подумает, подумает –оторопь берёт внезапная. Почём такое – и знать не знает.
Вот Мирон лёг и о хорошем стал измышлять о своём о чём-то.
И вдруг слышит – шаги по листве какие-то, усторожные, будто кравшись кто-то приближается. Только было хотел подскочить, брата окликнуть, а некто и говорит ему:
– Не лякайся, Миронушка. – Голос такой приятный, девичий, как молоко парное льётся. – Я в помощь пришла, а не со злобы.
Мирон слушает, а у самого лодыжки в трясцах.
– Я скажу тебе правду и сгину, – продолжает голос. – А ты с братом сделаешь, как велю, иначе вам не жить. Как проснется Данил, кажи ему вверх по роще подниматься да в пещере той прячьтесь, что за туевой поляной. Каменный дождь приближается: все подходы сокроет, смертью омыться не успеете – канете в тьму-тьмущую. Не забудь, Миронушка, добра вам хочу сотворить. Как проснется брат, так бегите туда. Но мой вам наказ: не брать ни единого в пещере, иначе лихо будет. Запомнил?
– Да-а-а-а… – протянул слепой.
Сказала свои речи охранница леса – и тишина. «Будто в воздухе испарилась», – подумал Мирон и давай брата будить.
Проснулся Данил и спросонья не разумеет, что ему говорят.
– Нет времени объяснять-толковать! – кричит ему Мирон. – Бегом наверх! Вот-вот каменный дождь свалится!
Взявшись за руки, засеменили они по взгорью. Дышат тяжело, но не сдаются.
Ну, укрылись в пещере холодной. Сидят на кортах, прислушиваются. И только хотел было Данил сказать что – глухое побоище раскатилось: обвал как есть. Камни всё сверху летят, грохаются, катятся вниз по склону, выворачивают-де всё на своем пути страшном.
А братья невредимы, схоронились. За межой пещеры каменный гвалт, а тут всё безопасно.
Поосмотрелись оне, решили изучить горы этой владенья. Прошли вглубь пещеры, глядь – а там сталахтиты рубиновы наверху нависают над головами ихними, да стена вся из золота – бери кайло и руби хоть сию минуту.
Данил брату всё живописует, что видит. Рты поозирали, стоят как на суде страшном, не пошевелятся. Прям запах чуется богатств. Хотел было Данил руку к сталахтиту навести, потянул за собой Мирона, но тот, догадавшись, одёрнул его.
–Неча чужое брать!
– Так оно, поди, хозяина не ведает… – проронил брат.
– Нет, – ответил Мирон. – Сказано: нельзя!
Прождали тихонечко, чтоб убедиться: камни не падали снова. С тем и пошли оне обратно. Меж валунов пробираются, тропинку новую налаживают. А Данил не торопится: всё дорогу к пещере примечает. Запало ему в сердце зрелище такое…
Долго ли коротко ли – выбрались из лесу невредимыми. Мать потужила, что дёрена не собрали, но делать нечего. Накормила дитяток и к соседям пошла прознаваться о запасах хозяйских. Зима не шутка! Придёт скоро – и дверь не успеешь запереть. Как говорится, зима резвится не только в лесу, но и у нас на носу.
Тем временем расчёт был обдуман. Потому наутро собрал Данил с собой трех парниш из селенья. Все сильные, зрячие! Никому не сказали оне о своем расчёте да и пошли в лес втихую.
Мирон после утренней трапезы всё ходил, ходил по полю пшеничному, думу думал всё: кто это там на склоне с ним разговаривал, кто это им с братом помог так искренне. Нешто взаправду охранница! Знал он из поверий местных, что есть охранницы леса такие и что являются оне в обличии волчьем. И те, кто видел их, сами собой хезнуть здравием могут, страшной хворью становятся побиты и ждут участи своей печальной. «Но я ж её не видел», – завершил он свои раздумья. Так-то оно так. Слепой, однако. Какие тут решенья!
И пошел,значит, брата искать. А того нет нигде.
К матушке спросился – не знает, к старшине – не ведает. И понял тогда Мирон задумку братнину. Кинулся в лесову сторону, да как идтить – слепой ведь.
Рвало сердце ему: нащуплет в горнице лежанку – на печи нет никаких приспособ, перстами пройдётся по красному углу – перекрестится, выбежит во двор – слёзы на ветру с лица на землю выкапливает. Решился Мирон наперерез всему: вернулся в дом, схватил палицу свою и обратно в лес. Думает: «Кой-как дошпирляется с Божьей помощью. Главное – успеть брата от пещеры отворотить!»
Как пробирался он – одним только охранницам, видать, знамо. Камни да валуны обошёл все, палицей постукивая, валежник учуял – пролез, все опасные места и миновал. А в ушах всё слышал подсказки из ниоткуда: то «Пригнись!», то «По леву сторону!», то «Обопрись о палицу!». Слушался Мирон эти наставленья, продираясь сквозь пущу, останцами испещрённую, да и вышел на туеву поляну.
Солнышко сияет, будто рай наступил. Тишь гробовая. Чуется что-то неладное, зловещее…
Двинулся Мирон в сторону пещеры, а голос ему девичий как в укор в уши вещать начал:
«Вот-де Данил твой с робятами в чужую лавру заявился, будто к себе в горницу. Ворошит нашу кладку-утешенье ради суетного своего».
Чуть не упал Мирон на землю: так испужала его холодность клёкота того молока бурлящего.
А голос не помедливает:
«Вот-де Данил твой с робятами уж рубины из горы достал, у входа в пещеру всё поподкладывали…»
Побледнел Мирон. Надо остановить их, успеть…
А голос не уймётся:
«Вот-де Данил твой с робятами уж кайлом золото нарубил в стене, поди, в мешковину всё пособирали и выносить в путь-домой надеяться…»
Сердце у Мирона так и дробилось в груди, готовое выпрыгнуть наружу. Не успел он и окликнуть брата, как темень перед ним расступилась и увиделось впервые ему на поляне той, как стая чёрных волков накинулась на тех робят. И цвет рубина смешался с цветом кровушки ихней. А когда всё кончилось, волки втащили то, что осталось от Данила и помощников его, вглубь пещеры. Туда, где никто с тех пор не хаживал.
Мирон прозрел в то мгновенье, но лишился дара речи навсегда, и потому никто никогда не узнал, что случилось с братом и его молодцами, письмен-то тогда да грамотеев, поди, не было. Говорят, вернулся несчастный в селенье к себе спустя четверо суток. Ковылял меж валунами, падал в обморок, искал воду губами в отчаяньи, пеной изошёл весь. Блукал долго, но выбрался, еле живой.
Жил Мирон далее молчуганом и помер в сто лет, не проронив ни единого слова.
С той поры люди стали обходить те лесные места, от греха подальше. Всяк разное сказывал да выдумывал на свой лад. Люди такие охочие до присказок! А когда пещеру ту нашли чрез столетья, нарекли её красной. И никто уж не ведает, почём она цвета такого.