25. Визит в Шахматово

А в мае Андрей Белый получает от Блока настойчивое приглашение приехать в Шахматово. И в последние числа июня он с Петровским, который решил присоединиться, отправляется в дорогу. В Шахматове встретили их, по воспоминаниям Белого: "две,... невысокого роста растерянных дамы; они были худы, нервны и порывисты (мать поэта и тетка поэта)... Мать Блока... - нервная, тонкая, очень скромно одетая (в серенькой кофточке), точно птичка, - живая, подвижная, моложавая: зоркая до... прозорливости..., впоследствии понял я: вид "институтки" есть выражение живости Александры Андреевны, ее приближавшей, как равную, к темам общения нашего с Блоком: тот род отношений, которые складывались меж "матерями" и молодым поколением, не мог с ней возникнуть; "отцов и детей" с нею не было, потому что она волновалася с нами, противясь "отцам", не понимая "отцов", - понимая "детей"; скоро мы подружились..."

Белый и Петровский прошлись по тенистому саду, вышли в поле и там - издали тотчас же увидали А. А. и Л. Д., возвращающихся с прогулки: "Любовь Дмитриевна, облеченная в струйно-розовый, раздуваемый ветерками капот, шедший ей, с белым зонтиком на плечах, молодая, розовощекая, сильная, с гладкой головкою, цвета колосьев... А Александр Александрович, шедший с ней рядом - каким он казался высоким, широкоплечим, покрытым коричневым загаром! Без шапки, рыжеющий волосами на солнце, был очень под стать он Л. Д.; в своих длинных, рыжеющих голенищами сапогах, в очень белой просторной рубахе,...  подпоясанный поясом с пестрыми и густыми кистями, напоминал мне Ивана Царевича. Созерцая прекрасную, розово-белую пару в цветах полевых поливаемых жарящим солнцем, я слушал горячие визги стрижей, расстригающих небо: церковных стражей; переливы далекие поля ржаного - запомнились: чуть ли не вырвалось вслух:
- Как подходят друг к другу они..."

Позднее приехал в Шахматово и Сергей Соловьев. Белый продолжал свои воспоминания об отдыхе в Шахматово: "Раз, средь сиденья в гостиной А. А. меня под локоть взял; и, подталкивая, повел на террасу; с террасы спустились мы в сад, упадающий круто; проходили лесными тропами; и выбрались - в поле; шли медленно, останавливаясь, мне А. А. выговаривал мысли, подчеркивал мысли его - не минутный каприз: нет, он знает себя; мы считаем каким-то особенно светлым его, а он - "темный"; поглядывал он на меня очень детскими голубыми глазами; с кривящимся ртом нагибался ко мне среди сеянцев трав колосистых и блеклых, рассеянно грыз переломанный злак; я не верил ему. Он настаивал: "Ты же напрасно так думаешь", снова настаивал, "вовсе не мистик я; не понимаю я мистики..."
Я помню непререкаемость тона, с которым он мне развивал это все: "Да, да, да - все темно!"...
Лишь тогда Белый понял блоковские стихи, так удивлявшие О. М. и М. С. Соловьевых.
Сбежал с горы и замер в чаще:
Меня проищут до зари.
Как бьется сердце злей и чаще....
И опрокинувшись заглянет
Мой белый призрак им в лицо."

Внешне- полная идиллия царила в Шахматово. Однако в августе 1904 года тетка Блока Мария Бекетова записывает в своем дневнике:
"Но вот что новое и страшное – Сашура и Люба. Сашура – злой, грубый, непримиримый, тяжелый; его дурные черты вырастают, а хорошие глохнут. Он – удивительный поэт, но злоба, деспотизм, жестокость его ужасны. И при этом полное нежелание сдерживаться и стать лучше. Упорно говорит, что это не нужно и что гибель лучше всего... Но за год жизни с Любой произошла страшная перемена к худшему. Она не делает его ни счастливее, ни лучше. Наоборот. Что то? Она – недобрая, самолюбивая, она – необузданная. Алю она так и не полюбила и жестока с ней. Мне кажется часто, что это сгладится, что у нее ложный стыд мешает много, но я боюсь за будущее. Давно ли у него были добрые порывы? А теперь? Что же это будет?"