Не скрыться

Однажды он надел шапочку из фольги. Этому решению предшествовала вереница ночей, проведённых безрассудно и бурно. Тогда, в свете седых от ужаса полночных преступлений звёзд, он одиноко слонялся по узким улочкам и переулкам старого кирпичного города в поисках Иных. Иные не давали покоя уже давно – приглашали, манили, казалось, ждали. Не умея противиться приказу, он шёл. Разбитые зелёные сады, поросшие папоротником, счастливо принимали измождённое поисками встречи тело в отсырелые объятия. Растворяясь в лунной тени, он, наслаждаясь отпущением надежд, видел, как серебристые лески тянутся к нему с самых небес. И питался энергией ночных светил.

Порой на своём пути он встречал Девушку. Всегда одну и ту же: белые кудри, стройный шаг каблука. Кружевная юбка, волочащаяся по тротуарной плитке. Совиные круглые глаза, светящиеся во тьме. Тонкие алые губы. Ему нравилось провожать Её до дома незамеченной тенью. Но всегда выдавало что-то: перестук камня, хруст ветки, кашель. И Она бежала. Бежала, вцепившись тонкими пальцами в кружево. А он смотрел, как мелькают белые ноги, гонимые страхом.

Бывало, стужа вынуждала его остаться дома. И тогда, зажигая свечу, он садился пред зеркалом и долго всматривался в умытую пламенем гладь. Собственный лик расплывался, изменялся, и казалось, будто смотрит иной. Потом иной будто говорил. Будто протягивал руку. Будто уводил в безвременье. Безвременье не забывается, оставляет бессмертный след.

Безвременье не забывается.

Оставляет след.

Однажды он обнаружил себя склонившимся над немым зеркалом топи. Белые птицы носились вкруг и кричали Её голосом.

Он решил не рассказывать никому.

На следующее утро он услышал звонок в дверь. Но никого не оказалось снаружи. С тех пор каждое утро звонили. Каждый полдень. И каждый час. Нарастание доводило до исступления. Он стал планировать переезд, но Иные запретили. Они сами нашли его после долгих лет поисков. И ему не понравилось. Увидев впервые, стал молить о вечной слепоте. Но иконы смеялись.

Тогда он надел шапочку из фольги. Так советовала книга. Блокируя попытки серебряных лесок проникнуть в голову, он стал чаще спать.

Но одной из ночей лески обратились иглами.

Тогда он надел кастрюльный шлем.

Но одной из ночей лески обратились белым огнём, плавящим металл.

Тогда он вырыл могилу и лёг, засыпав себя землёй.

Лески, обратившись червями, проникли в череп. Но там оказалось пусто.

Заняв место извилин, черви приказали встать. И он встал. Черви приказали идти по кирпичным улицам. И он пошёл. Черви приказали преследовать белые ноги. И он преследовал. Черви приказали нести Её в разрушенный храм. И он принёс. Черви приказали наполнить юной кровью грааль. И он наполнил. Приказали пить. И он пил. Приказали есть. И он ел.

Он снова обнаружил себя склонившимся над немым зеркалом топи. Белые птицы носились вкруг и кричали Её голосом.

Он решил не рассказывать никому.

Следующей ночью, обновлённый, он шёл по городу, и проливался серебряный дождь. Драгоценные черви усыпали город. Он снова увидел Её. И снова провожал. Она бежала. Ноги мелькали. Она поскользнулась. Он поймал Её. И обнял любовно так крепко, что кости рассыпались в прах.

Следующей ночью, одинокий, он шёл по городу и искал. Но Её не было. И Иных не было.

И тогда снова лёг в могилу, засыпая себя землёй.

Утром обнаружил себя в разгромлённой спальне, опьянённого. Стены, пол и потолок были оклеены толстым слоем фольги. Шурша, шептали языки, прорывающие укрытие закреплёнными на концах шипами.

И он плакал. И серебряные черви сыпались горстями на руки, пытающиеся утереться.
Потом появилась Она. И дом стал тонуть в топи. Теперь Она провожала его, затянув серебряный ошейник на истощённом криком горле. Он ходил кругом по комнате, будто загнанный в клетку зверь. И будто светилась свеча. И будто пламенело зеркало. И будто шептала фольга.

Устав, он упал, и провалился в могилу. Она засыпала его землёй. Совиные глаза сверкнули золотом, и эхом разнёсся по комнате хлопок крыльев. Глаза слились солнечным кругом. Отдаляясь, они осветили белым весь мир. А затем обратились тарелкой остывающего бульона.

Он обнаружил себя сидящим в белой постели. Белые стены расплывались волною. Напротив сидела женщина с чёрными вороньими глазами и приставляла к искусанным губам ложку. Его губам.

Он ел. Потом остался один. Не было фольги. Не было кружев. Не было червей. Было время.

Но душа помнила, что времени вовсе нет.